Repeat

      Всегда рвётся там, где тонко. И проще говорить себе, что их отношения истончились, чем признавать собственные ошибки. Ваня овладел этим искусством в совершенстве. Мирон, в конце концов, не единственный, кто умеет красиво переплетать слова. Их отличие в том, что Фёдоров говорил свои мысли прямо и глядя в глаза, а он упорно молчал и прятался за эмоциональными монологами, которые, по сути, были полны одних оправданий.       Забавно, насколько они всё-таки разные. Закрытый и углубленный в себя, Мир в отношениях, напротив, был откровенен до безумия. Бросал все карты на стол, вываливал накопившееся дерьмо и будто спокойно говорил:       — Всё так, а теперь, давай-ка будем вместе решать, что делать дальше.       Евстигнеев, такой простой и общительный с виду наоборот прятался и мухлевал. Хранил тузы в рукавах с упорством цепного пса, добравшегося до заветной кости. Подтасовывал факты и играл словами. И заигрался, надо же.       Мирон вздыхал. Мирон прятал уставший взгляд, утыкаясь в его шею обветренными губами. Мирон отступал и мрачно усмехался, смотря на него исподлобья.       Мирон вёл себя, как взрослый, и это бесило.       Он ведь не ребёнок, блять! У них разница-то всего пару лет!       Нет, Фёдоров такого не говорил, но это выводило ещё больше. Евстигнеев психовал на пустом месте, срывался в ночные загулы, иногда возвращаясь из них с новыми засосами и расцарапанной спиной, и сходил потом с ума, когда Мирон просто уходил спать на диван, оставляя на столе следы вынужденной бессонницы. Ваня дох от чувства вины, приползал к нему мириться, сцеловывал своё имя с чужих губ и тихо плавился от эмоций, когда родная ладонь зарывалась пальцами в его отросшие, в сотый раз перекрашенные волосы.       Фёдоров прощал. Снова и снова и снова… И снова. Задавал вопросы и просил объяснить «почему». Был раздражающе мудрым, невыносимо хорошим и правильным.       Рядом с ним собственная грязь была такой очевидной, что становилось больно.       Будто на идеально белый холст вывернули банку с чёрной краской. Ваня пачкал Мирона своими грехами. Трепал ему нервы и ничего не мог с собой поделать.       Он уходил от Мира десятки раз. Забрасывал вещи в чемодан, орал, что устал и сыт по горло. Ударялся в новые отношения, менял девушек, убеждая себя, что каждая из них его судьба и половинка, но этой убежденности хватало лишь на пару недель. А после…       После Ваня снова приползал на порог и просился назад.       Фёдоров терпел. Терпел и открывал дверь, каждый раз, вновь впуская его в свою жизнь.       И когда Ваня отогревался в чужих объятьях, ластясь, как приблудный кот, и тихо спрашивал:       — Зачем тебе это всё?       Неизменно отвечал:       — Я люблю тебя.       И Ваня цеплялся за эту любовь как маленький мальчик, который до ужаса боится потеряться в огромном и таком пугающем мире. Зализывал причиненные своими руками раны. Обещал, что все будет иначе. Снова и снова. И снова.       «Мелкий эгоист» — Мирон сказал это только однажды. Без злости и упрека. Только тихая насмешливая горечь, которую он прятал за душным сигаретным дымом и топил в алкоголе.       Ваня уставал от их отношений, убегал и творил хуйню, за которую потом было мучительно стыдно и никогда, даже не на мгновение, не задумывался, что и Мирон однажды может просто устать. Упивался порой своей безнаказанностью и осознанием того, что у него всегда есть место, где его любят. Вот так просто. Несмотря ни на что.       Это была их очередная ссора. Ссора, которая потом въелась в память и застряла в ней, как муха, пойманная в сеть. Прокручивалась снова и снова — бесконечный репит, как их личный парный реквием.       Ваня разорался. Опять. Мирон хотел провести выходные вдвоём, планировал уютный вечер после последнего безумного тура, а Евстигнеев в последний момент решил выбраться на очередную тусовку. Он кричал, что засиделся. Что хочет отдохнуть и увидеться с другими людьми. Что соскучился по друзьям.       Мир молча (как всегда, чёрт побери) скрестил руки на груди и закурил, сквозь полуприкрытые веки, наблюдая, как он нервно собирается, звонит Храмову и валит из дома. В очередной раз.       Только ночью, после очередной рюмки и пары беззлобных шуток, которыми они лениво перебрасывались с Лёшей, находясь в такой кондиции, когда слова становятся слишком тяжелыми и проваливаются в горло, не успев произнестись, он резко зажмурился и выматерился сквозь крепко сжатые зубы. Блять. Сегодня же их годовщина.       Выскочить из-за стола, покачнувшись и едва не падая на недоумевающего друга. Что-то объяснять заплетающимся языком и в спешке набирать номер знакомого таксиста. Это просто. Проще, чем думать головой и хоть раз принимать во внимание не только свои бесконечные «хотелки».       В их квартире горел свет. Ваня замешкался, потянулся к сигаретам и прикурил, едва справившись с зажигалкой трясущимися пальцами. Ну, как можно быть таким мудаком? Блять. Тысячу раз — блять.       Он открыл дверь своим ключом, тихо прошел внутрь и споткнулся о чемодан. И, кажется, в этот момент сердце тоже споткнулось в груди. Евстигнеев жалко улыбнулся, не до конца осознавая, что происходит, разделся и прошел на кухню, заготавливая внутри очередную оправдательную речь.       Мирон сидел за столом, привычно сгорбившись и опустив голову на сложенные руки. Приподнялся, реагируя на шум, и, безразлично мазнув по Ване взглядом, потянулся к стакану.       — Мирка…       — Там твои вещи. Можешь уйти с утра, если хочешь. Я посплю на диване.       — Что?       Он не верил. Не хотел верить. Слышал и не понимал слов, будто кто-то сменил язык в настройках его черепной коробки.       — Всё кончено, Вань.       — Мирон, прости. Я, правда… Я забыл, да. Я идиот. Я всё исправлю! Просто меня вымотал этот тур. Я устал, вот и всё. Я…       Фёдоров поморщился. Прикурил, кажется, даже не вслушиваясь в его слова и закрыв глаза, оборвал затухающие объяснения:       — Пора взрослеть, Евстигнеев.       — Мир…       Мирон встал, затушил недокуренную и до половины сигарету и, обогнув его, равнодушно бросил в спину:       — Там на столе подарок — открой, если захочешь. Надеюсь, утром тебя здесь уже не будет.       Ваня застыл. Блядский истукан. В глубине квартиры хлопнула дверь и воцарилась давящая тишина. Он на негнущихся ногах подошёл к столу и медленно распечатал старательно замотанную в блестящую бумагу коробку. Как сразу не заметил…       Достав из неё новенький фотоаппарат, на который облизывался совсем недавно, но жаба душила потратить баснословные бабки, Ваня прижал его к груди и почувствовал, как из глаз (совсем по-детски) текут слёзы.       — Мирка…       Осознание наполнило рот горькой слюной и положило на плечо тяжёлую руку, придавливая его к месту. Это конец. Мирон не шутил. Мирон никогда не жульничал и не бросался громкими фразами. В отличие от него. Всё и правда закончилось.       Он его потерял.       Сам своими руками всё похерил. Сам.       Ваня поднялся, чувствуя, будто все чувства внутри превратились в густое желе — вязкую смолу, в которой тонула привычная уверенность, что всё опять будет хорошо. Едва передвигая ноги, выполз в коридор, не выпуская подарок из рук, и остановился у закрытой двери, прижимаясь лбом к холодному дереву.       — Мир… Я люблю тебя.       Ответ — холодная тишина, сжавшая ребра до болезненного хрипа.       Евстигнеев медленно поднял голову, оделся, слабо осознавая собственные действия, ухватился за металлическую ручку выставленного в прихожей чемодана и, повесив на крючок свой комплект ключей, вышел во взрослую жизнь/ в ночной Питер, с его извечным моросящем дождем и забавляющимся от скуки ветром, так и норовившим забраться за ворот не греющей слишком холодной для поздней осени куртки.       Уже никому не нужные тузы выпадали из рукавов, перемешиваясь с жухлой, отжившей свои последние дни листвой.