Repeat

      — Чувак, я просто вымотан… Это был пиздецовый тур.       — Тебе пора бы завести нового бэка, сам знаешь.       — Знаю. — Мирон улыбнулся уголком губ, и Ваня тихо хмыкнул, хватаясь за стакан. — Не много ли пьёшь, Евстигнеев?       — Нет, мамочка.       — Я серьёзно, мудила.       — Чёрт! — Древний ноутбук в очередной раз словил глюки, лицо в окошке скайпа нелепо зависло, и Ваня нервно защелкал мышью, пытаясь наладить разорванное соединение.       Последнее время они с Миром созванивались нечасто. Первый тур после двухлетнего затишья изрядно помотал нервы обоим. Фёдорову — возвращением к бронику, отсутствием нормальных выходных и бесперебойного интернета, а Евстигнееву — бесконечными просмотрами лент инстаграмма и твиттера, в попытках ухватить кусочки чужой жизни.       Так много времени прошло. А не отпускает, надо же. Они слишком долго налаживали мосты после разрыва. Ваня ушёл в фотографию, отправился в затяжное путешествие по Европе, потом Австралия, Америка… Как можно дальше от него. У него было достаточно времени, чтобы понять, как много он упустил. Как сильно необходимо стараться теперь, чтобы вернуть утраченное доверие. Если это вообще возможно.       Мирон на полгода вообще выпал из поля зрения. Мамай утверждал, что он занят новым альбомом, а Дарио хмурил брови и с укором смотрел Ване в глаза со светящегося экрана. Парни приняли новый расклад тогда. С трудом и скрипом, но приняли и непонятный отпуск Мира, и Ванин внезапный уход из Букинга (фактически тоже отпуск, по крайней мере, он надеялся на это). Они были семьёй. Это не громкие слова — это бесконечная поддержка в любой ситуации, которая не даёт расклеиться окончательно. И они поддерживали. Но не понимали.       Наверное, потому что не знали всех фактов и могли только гадать, что за драная бездомная кошка пробежала между ними.       Хотя у Евстигнеева всегда было ощущение, что Порчи всё знает. Чует своей вертлявой португальской задницей. Он был уверен, что Фёдоров молчал, но в глазах друга было такое абсолютное понимание, что у Вани тоскливо сосало под ложечкой.       Спустя бесконечные 7 месяцев Мирон снова появился на радарах. Выстрелил новым альбомом, который теперь намертво застрял в Ванином плейлисте и крутился на повторе долгими бессонными ночами. Новые баттлы, новые победы, абсолютный игнор взволнованных фанов, задающихся закономерными вопросами о концертах и пропавшем бэке — типичный Оксимирон.       Они жили своими жизнями. Евстигнеев взрослел. Перебирал в голове всё ушедшее, корил себя за каждую ошибку и скучал. Невыносимо. Нагружал себя работой, яркими впечатлениями, калейдоскопом случайных попутчиков — только чтобы вспоминать реже. А Мирон…       Мирон взбирался всё выше и, кажется, оставлял прошлое в прошлом.       И поэтому Ваня не ожидал, что он ответит на его сообщение, отправленное спустя полтора года после расставания:       «Поздравляю с победой. Баттл был потрясающим»       «Спасибо. Но не преувеличивай» и следом «Как ты?»       Они начали переписываться практически каждый день. Ваня делился впечатлениями о посещаемых городах, скидывал фото, которые оставлялись только для личного архива, жаловался на неудачно выбранные гостиницы и местную еду. Мирон пересказывал забавные диалоги с парнями, шутил, передавал новости из букинга и кидал черновики не вошедших в альбом треков.       Постепенно, общение перешло в скайп, расстояние между ними всё росло, карты пестрели пунктирами Ваниных перелётов, но ему иногда казалось, что сейчас — за тысячи километров друг от друга — они гораздо ближе, чем в те времена, когда до Мира можно было дотянуться рукой. Сейчас всё стало по-другому, и они не вместе, но безусловно близки. Глупо, наверное.       Он не знал, есть ли у Мирона кто и был ли. Спрашивать у самого Фёдорова — идиотская затея, а пытать португальца и Илюху — тем более. Он даже не знал, что будет делать, если Мир действительно нашёл кого-то. Просто не хотел это представлять.       Ваня вот не смог. И даже не пытался. Мелькавшие по пьяни мысли об одноразовых девочках вызывали отвращение к самому себе. Он смотрел на очередную симпатичную дамочку, ластящуюся к нему в баре с вполне очевидными намерениями, и видел только пронзительные голубые глаза Мирона. Усталую улыбку и очередную сигарету в холодных пальцах. И не мог. Просто не хотел.       — Блять, ну наконец-то!       — Когда ты уже сменишь эту развалюху, мужик? На путешествия ему хватает, а на нормальную технику нет, блин. Может, тебе денег прислать, а то, небось, голодаешь там.       — Не волнуйся — жру за троих. Но — кто я, чтобы отказываться от халявного бабла? В ответ могу тебе упаковать нового бэка, как раз встретил тут русскоговорящего парнишку.       — Заебал. — Мирон поморщился и потянулся за сигаретами. — Мне не нужен бэк.       — У тебя через месяц концерты в Питере и Москве по 8000 каждый. А ты, к тому же, пыхтишь как паровоз… Ёбнулся?       — Волнуешься? — Фёдоров выпустил дым в вэбку, на мгновение закрывая обзор, и ехидно улыбнулся.       — Мирка…       Это опасный ход. Слишком лично и слишком откровенно. С лица Мирона как-то разом сползла насмешливая маска, а у Вани пересохло во рту.       — Мирка, я собираюсь вернуться. В Питер.       Долгая пауза. Невыносимо долгая. И сердце колотилось как заведенное.       — Когда?       — Через два дня.       Фёдоров опустил голову, и Евстигнеев было подумал, что сейчас он отключится — пошлёт его нахуй. Потому что общение — общением, а это… Хотя, это ведь ничего не значит, верно? Он просто возвращается домой. Только вот Питер слишком переполнен Мироном. Он слишком пропитан временем, когда их было двое. И возвращение туда для него значит что-то большее.       Уже утратившая робость надежда будто тыкает в бок и заставляет произносить бессмысленные слова:       — Мир, если ты не хочешь… В смысле, меня видеть. Или…       — Я почти каждый день тебя вижу, долбаёб. — Фёдоров тихо рассмеялся, взъерошил ежик отросших волос и распрямился. — Мог бы и раньше сообщить. Я бы подготовился, плакатик красивый нарисовал.       — У тебя есть два дня, великий художник. И не отмажешься теперь — я требую плакат. И чтобы вокруг имени были сердечки, понял?       — Может, я просто напишу «Длинный пидор» в таком случае?       — С сердечками.       — С сердечками, с сердечками, идиот. «Пид… Сердечко… Р» Устроит?       — Да, ты пиздец креативный!       — А то, блять. — Мирон не выдержал и заржал в голос, поперхнувшись очередной струей дыма, практически синхронно с Ваней.       Внутри разливалось тепло. Абсолютная правильность. И покой. Покой, который он не чувствовал уже так давно.       — Вань… Мне вот интересно, а ты до сих пор помнишь все треки наизусть? — Фёдоров отсмеялся и поднял взгляд. От его глаз расползались солнечные морщинки, и от этого — почему-то — перехватывало дыхание.       — Эм… Я и твой новый альбом уже до дыр затёр. — Евстигнеев слегка покраснел — чёрт, это ребяческое смущение, похоже, останется с ним до самой старости… — А что?       — Ничего. — Мир широко улыбнулся. — Три дня, говоришь… А до концертов месяц…       — Мирон?!       — Что? Ты же обещал мне прислать бэка? Ну, так упаковывайся, Евстигнеев.       — Слушай, я два года на сцене не стоял…       — Да ты вообще на ней никогда не стоял — ты прыгал и носился взад-вперёд.       — Эй!       — Вань… Я тебя жду. Здесь.       Нервное возмущение споткнулось внутри. Евстигнеев улыбнулся, чувствуя, что его наконец-то отпускает. Окончательно и бесповоротно.       — Я еду, Мирка.       Экран погас. Кажется, аккумулятор сдох окончательно… Ваня ухмыльнулся. Выполз на балкон, вздрагивая от вечерней прохлады, натянул длинные рукава на замершие пальцы и прикурил последнюю перед сном сигарету. Засыпающий город прощался с ним всё ещё теплым осенним дождем, и Ваня зачем-то отсалютовал ему двумя пальцами и тихо рассмеялся. Завтра ему предстоял долгий перелёт. А сегодня — упакованные вещи и утрамбованные внутри воспоминания.       Евстигнеев достал из кармана телефон, по памяти кинул Миру время и номер рейса и отвлекся на новое оповещение в твитере:       «Ждите на концерте один длинный сюрприз» К сообщению было прикреплено фото розового микрофона, и комментарии практически сразу разорвались от вопросов и счастливых восклицаний.       — Вот же придурок! — Ваня ухмыльнулся, потушил окурок, подставил руку под дождь, ловя одинокие капли и тихо добавил. — Любимый придурок.       Завтра ему предстоял долгий перелёт.       Завтра он возвращается домой.