Космополит

Теперь я начал чаще разговаривать с Лешей. Я звоню ему утром, чтобы он успел проснуться и начать готовится к новому дню. Я начал делать перерывы в работе ради него, чтобы просто с ним поговорить. Вечером снова ему звоню, чтобы он подолгу не сидел за переводом и шел спать. Мне спокойнее на душе, когда я вижу его улыбку. Хоть она немного вялая и унылая… Из-за частых перерывов я иногда не успеваю хорошо проработать текст и на окончательной проверке вижу слишком много ошибок. Ради работы, бросать друга, с которым ты только что начал нормально общаться, по-моему, глупо. Но разорваться я тоже не могу. Хотелось предложить идею жить вместе. А почему бы и нет? Главное решить, кто у кого. Я могу сдавать квартиру кому-то на съем. Или Леша решит переселиться ко мне, а он скажет отцу, что пока ему квартира не нужна. Сегодня он захотел поехать на кладбище, к матери и я поехал вместе с ним. На протяжении всей поездки, в машине звучала только музыка с флешки Леши. Я всегда считал, что он слушает клубную музыку, поэтому услышать рок для меня было открытием. Наверное, я никогда и не знал настоящего Лешу. С того момента, как я только попал в это агентство и познакомился с ним: совсем еще зеленые, я и он, сидели за одним маленьким столом и пинали друг друга локтями, тянули на себя словари и справочники по каким угодно только отраслям. Я ему помогал с французским, он мне помогал с испанским. Вечно веселый, заводной парень, превратился в мужчину с трехдневной щетиной с тусклыми глазами, в которых давно погас огонек, так питавший меня энергией и радостью. Он долго не мог выйти из машины, смотрел на руль, поникнув головой, а я лишь глядел на него и не хотел тревожить тишину. Возможно, она его успокаивала. — А где твоя мать? Вопрос, исходивший из его уст, заставил мои колени задрожать. — Ты же знаешь, я с ней не виделся с момента переезда. — А, она и вправду… — он набрал воздуху в грудь и продолжил, — не любит то, чем ты занимаешься? — Она многое не любит во мне. Особенно, мои порывы к писательству. Он сглотнул и я понял, что лучше пойти вместе с ним до могилы. Мы вышли из машины и зашли на кладбище. С детства ненавидел это место: плач, крики об утрате, мольбы простить и миловать. Мать меня тащила за шкирку на похороны дедушки, лаская меня уговорами, что там меня накормят. Не есть мне хотелось тогда, а бежать за тридевять земель с того места, которое сейчас мне напоминает круги Ада. Пятилетний ребенок не должен был видеть этот сумасброд, делящийся на пьющих, орущих, убивающихся с горя и молящихся людей. Сейчас здесь спокойно: лавочки, ни души, одни лишь могильщики и безмолвие. Мы подошли к могилке Лешиной матери и присели рядом на скамейку. Алексей пристально глядел на портрет, высеченный на камне. Не опуская взгляда, он заговорил: — Я ее очень любил. Она была единственным человеком, кто говорил со мной. Отцу некогда, моим, так называемым, друзьям было не до этого. И вправду, кому нужны чужие проблемы? Мне один когда-то сказал, что прекратит со мной общаться, если я не перестану ему бубнить о своих делах. «У тебя же есть богатенький папа, попроси у него психолога и ему все рассказывай». Ты нужен людям только веселым и заводным человеком, который готов все бросить и гулять с ними с утра до вечера. Никого не интересует твое плаксивое лицо, что у тебя там за сердцем и вообще, что с тебя взять, если у тебя столько проблем. Кому ты нужен вообще? — Ты мне нужен. Вырвалось у меня самопроизвольно. Леша кинул свой взгляд на меня. Глаза на мокром месте, шмыгает носом — он представился мне маленьким мальчиком, который до сих пор не может отойти от маминой смерти. — И ей нужен, — я показал взглядом на портрет, и он снова посмотрел на мать. — Ты ей нужен счастливым человеком, который справится со всеми трудностями, — приобнимаю его я и продолжаю. — Она бы гордилась тем, что ее сын преодолевает любые преграды на своем пути. — А она бы гордилась таким хорошим другом, как ты, — он снова посмотрел на меня, вытер слезы и крепко обнял. А я снова пытался не заплакать.

***

Леша повеселел после нашего похода к его матери. Приятно видеть его снова улыбающимся и смеющимся. Да будет так всегда! — Снова не унываешь, — Наташа подошла к нему с огромной стопкой бумаг, — так я вам с Димой работу принесла. — Это чьи еще талмуды? — я подошел к столу друга и начал вглядываться в текст. — Без понятия, — развела руками девушка, — говор ваш, испанский. Поэтому, разбирайтесь. Она уселась на свое законное место, возле кабинета шефа и продолжила читать какой-то роман. Уже третий раз вижу у нее эту книжку. С последнего раза на ней было несколько маленьких разноцветных закладочек, которые в этот раз увеличились где-то в двукратном размере, если не больше. Я иногда за ней наблюдал, когда мне нужен был справочник и она что-то подчеркивала в книге, маркером, ручкой или карандашом. Может решила попробовать что-то новенькое и начала читать книги. Что здесь вообще произошло, когда я хандрил? — Дима, не засматривайся, — голос Леши отвлек меня от размышлений. — Помнишь, что было в прошлый раз? Снова эта двусмысленная улыбка на его лице. Господи, как же мне этого не хватало! — Ну что же, за работу! — хлопнул я в ладоши и присел рядом с другом. Как оказалось, текст был не такой уж и легкий. Было ощущение, что испанские слова кинули на бумагу, как продукты в тарелку на Оливье и залили это все майонезом под названием «Разбирайся, как хочешь». Мы засели в отдельном кабинете, который обустроен для таких кооперативных переводов. Проектор, доска, маркер, сканер — все для того, чтобы разбирать сложные предложения и переводы. В тот момент, когда мы закрепляли адекватный перевод одного из выражений, к нам зашла Наталья с предложением перекусить: — Ох, если бы… — я встал перед доской и пытался понять то, что мы смогли перевести. Каша кашей — ничего не понять. Наташа постояла рядом, постукала каблуком об пол ритмично и выдала фразу, ошеломившую нас обоих: — Так построение предложения немецкое. Вот это как раз и был тот момент, когда мы с Лешей посмотрели на нашу коллегу как на беременную русалку. — Ты знаешь немецкий? — с опасением спросил Леша. — Да, — по выражению лица девушки было ясно, что ей такой порядок вещей не приносил большого удовольствия. — И еще много чего… — Но почему… — начал я подходить к ней с вопросом, но она сразу же перебила. — Почему наш Пушкин не дает мне работу? Ах, да, извините, у нас же есть Светочка, наша светлая голова, которая озаряет это темное бюро своим светом. — Стоп, — встал Алексей изо стола, — она же по узкоглазым спец. — Так она, оказывается, еще немецкий учит, — яростно хлопнула в ладоши Наташка, — Уровень А2, а амбиций, хоть в потолок плюйся! Ненавижу… На обеде мы разобрались на счет темы языков. Пишу для справки: Алексей Соломко — первый язык испанский, второй стандартный (английский), третий французский. Я, Дмитрий Калина — первый язык французский, второй стандартный, третий итальянский, плюсом самостоятельное изучение испанского. И Наталья Забушко — основной немецкий, второй стандартный, а также парочка языков Скандинавии: норвежский и шведский. — Пытаюсь разобраться с исландским. Но в произношении, черт ногу сломит, — отпила она немного из своего термоса с кофе и добавила, — могу посчитать до десяти и знаю дни недели. — Мне кажется, или ты становишься все лучше и лучше в моих глазах, — Леша, сидящий рядом с девушкой, присел к ней поближе. — Но-но! — отвернула нос Наталья, — с пьяницами и бабниками не общаюсь. — А раньше… — Лешина ухмылка как всегда прекрасна. — Лешик, ледники тают, люди умирают и рождаются, а времена меняются. Привыкай. — Ребята, меньше слов — больше дела, — вмешался я в их беседу. — У нас больше, чем 100 страниц необработанного материала, а время скоротечно. Наташ, мы без тебя не сможем справиться. Поможешь? — Конечно, — с удовольствием улыбается она. — Прекрасно. Мы тебе подстрочник, ты нам структуру. Соединяем и Вуаля! Адекватный перевод. — Эх! — забарабанил по столу Лешу. — Обожаю свою работу! К вечеру мы смогли дойти до четверти текста. Соединить все воедино, подобрать подходящую и правильную конструкцию, задача не из легких. Приходиться думать над каждым выражением. Авторищка делал ошибки в каждом испанском слове. Посмотрев на часы, на эти божественные восемь часов, когда нам нужно было уже быть дома, мы решили все-таки сделать еще один перерыв. — Очертеть можно, — Леша в позе полулежа на столе, листает текст, который мы еще не начинали переводить. — Я обожаю этого пацана. С 79 страницы он понял, что испанский вне его компетенции и все-таки решил писать на немецком. — Потрясно! — заорала Наташа с полным ртом овсяных хлопьев. — Щоб ему икалось всю эту ночь и последующую неделю, как я буду разбираться с его писюльками. — Ради Бога, — выпил я залпом станкан коды из-под кулера, — в десять мы должны идти спать. Или хотя бы в одиннадцать. — Дим, теряешь хватку, — друг слез со стола на стул. — В это время ты как раз начинал кричать, что у тебя вдохновение прет. — Цитирую Наталью на свой лад: мой биоритм меняется. Поэтому, — я подошел к доске, ткнул пальцем в предложение, на котором мы закончили, — бой продолжается. Так мы и работали до одиннадцати, пока у меня не начали слезиться глаза, у Наташи болеть ноги, а Леша не мог больше смотреть на монитор ноутбука, на котором он печатал текст перевода. Мы даже домой не шли. Алексей оприходовал стол со сканером, я кожаное кресло в приемной шефа, а Наталья диван в главном офисе. И не зависимо от того, устали мы аль нет, глубоко в душе я знаю, мы трое все равно довольны этим днем.