Se vere: Вырезанные сцены.

Тучи, обещавшие пролиться благодатными весенними дождями, сгущались над домом Анжелики. Две недели после Некроморлиса, когда она шагнула в Арку, были бумажным и разговорным адом. Министерство гудело, газеты тоже. Пришлось заблокировать камин. - Ее хотели уволить, - скрипел зубами Френсис, меряя шагами гостиную. – Вообще отстранить от практики в мракоборческом отделе! Послужной список у нее и так не очень – бунт, воровство документов, судимость, Мерлин и Подвязка, а тут еще и это. Понятия не имею, на сколько еще у Робардса хватит терпения. - И что же? – ровно спросил Северус. Френсис достал из внутреннего кармана свиток. - Я выбил ей разрешение на отпуск. Все равно пока ловить некого, а работа у нее появится только ближе к лету, и то с курсантами. Пусть отдохнет в очередной раз. Еще пару недель. А вообще мы тут посчитали, за последние четыре года сверхурочных отдел должен каждому из нас по три-четыре месяца отпусков. Так что все в порядке. - Спасибо. - Как она? Северус поднял глаза. Анжелика уже три дня валялась в своей спальне наверху, то вдоль, то поперек кровати, разметав волосы, закопавшись в кучу одеял и перетекая из одного кошмара в другой. От приема зелий она отказалась, причем частично в нецензурной форме, заявив, что организм сам должен все перетерпеть. Разница в том, что за последние полгода, а то и больше, ее психика и так не раз подвергалась опасности. Плюс полученное сотрясение и общая слабость после арки и легилименции. - Кингсли всерьез предлагал пятый этаж Мунго. Она отказалась. От зелий тоже. Спит урывками, снятся кошмары. Френсис вздохнул и сел. - Для нас, мужчин, нет ничего страшнее, чем чувство собственного бессилия. Моя мать умерла от лихорадки, когда мне было пятнадцать. Отец метался по всему дому, выл и кидался на стены, но ничем не мог помочь. Особенно к этому приучает магия – что любую проблему можно решить взмахом палочки, или почти любую. Мы перепробовали все – ничего не помогало. В конце концов, мама тоже отказалась от лечения. Тогда я решил, что никогда не заведу семью – слишком велик риск, особенно для мракоборца. Подпуская кого-то к себе слишком близко, мы рискуем. Безумно. Многие мракоборцы не заводят семьи. Взгляни на Долгопупсов – Невилл сирота при живых родителях. Вспомни Тонкс. В конце концов, нашей семьей стал отдел. Все они – Анжелика, Нимфадора, Мэри, Рема – были для меня, Аластора и Малькольма как дочери. Малькольм тоже не собирался заводить семью. Но я знаю, что он привязался к Анжелике. Он даже Люциусу однажды высказал, - уже перед самым его отъездом в Салем, они виделись – что такой дочерью можно гордиться. Мы их вынянчили от курсантов до новобранцев. Поправляли, учили, муштровали, но в какой-то момент привязались настолько, что начали бояться за них. Даже Цезариус, усиленно делавший вид, что его это не волнует, постарался пристроить Рему в отдел правопорядка, поближе к мракоборческому. Понимаешь? Анжелика мне как дочь. Не знаю, что там думает Люциус, но я не могу тут вот так сидеть. И ты тоже. Она постоянно так рисковала, то одно придумает, то другое. А после той истории с оборотнями в Хогсмиде я вообще думал, что поседею. Северус… неужели ничего нельзя сделать? Снейп сжал кулаки и закрыл глаза. - Она не разрешает. Я дважды пробовал добавить ей экспрессику в какао, но она распознала по привкусу. Слишком хорошо выучил… Френсис тяжело вздохнул. - Упрямая девчонка. С вами кто-нибудь еще пытался связаться? - О, куча народа. Мисс Мэлвин, разумеется, весь ваш отряд, Кингсли, Нарцисса, Молли, Минерва, Андромеда, Поттер, Грейнджер. Особенно Поттер. У них какая-то забавная попеременная игра в матери-сыночки. Мужчины сидели в тишине. - Ты будешь с ней? – наконец, в лоб спросил Френсис, подняв глаза на Снейпа. Тот ответил тяжелым взглядом. - В каком смысле? - Во всех. Здесь. Рядом. Постоянно. Я не хочу сказать, что ты ей должен или что-то вроде того, но она умирает из-за тебя. - Она не умрет. - Рано или поздно… - Рано или поздно мы все умрем. Но Анжелика не умрет – рано, по крайней мере. У меня есть идея. Мне только нужна моя лицензия и немного редких ингредиентов, вроде иридия или слез феникса. Всего-навсего. - Я могу помочь? – оживился Френсис. Северус задумался. - Да. Спустилась Анжелика из комнаты, держась за руку Ариадны, только через неделю. К тому времени остатки фотолаборатории в подвале превратились в зачатки кабинета зельеварения. Окинув взглядом результат, девушка философски хмыкнула: - Стоит ненадолго выпасть из реальности, и в моем доме уже опять кто-то хозяйничает. Хоть обои не переклеил, уже спасибо. Но, надеюсь, ты додумался воспользоваться моим беспомощным состоянием? Мое одиночество было глубже Марианской впадины. Смерть Лили была первой, выбившей меня из привычного мира. Потом ушло ощущение защищенности – вместе с бабушкой. Со второго курса Хогвартса, когда у мамы участились приступы, а дедушкино сердце билось все медленнее, я начала отдаляться от семьи, напоминая себе, что рано или поздно их потеряю. Я настояла, чтобы мне разрешили в одиночку ходить за покупками в Косой Переулок. На каникулах иногда осматривала дом и с ужасом представляла, как все сделаю, когда останусь одна. Просыпалась ночью и на цыпочках подходила к двери маминой спальни, чтобы расслышать дыхание. С третьего курса я перестала приезжать домой на праздники. Я готовилась. Я отрывала от себя семью по нитке, чтобы их утрата не ударила по мне сильнее, чем того можно было ожидать. И тогда моей семьей стал Хогвартс. С девочками мы писали песни и эссе, гуляли по ночам, кидались печеньем и дрались подушками. Мы были самыми счастливыми детьми на свете – принадлежали к факультету, который всегда побеждал. Мы были избранными, мы были баловнями судьбы, любимчиками фортуны, и весь мир, казалось, вращался вокруг нас. Не найдя точку опоры в семье, я нашла ее в девочках. А потом они захлопнули дверь у меня перед носом. И опора рухнула. Но у меня появились мракоборцы. Грюм и Френсис, Тонкс, Мэри, Джейк, Роберт. Мы тренировались бок о бок, рисковали, учились, ранили других и получали ранения сами. Со смертью мамы я стала хозяйкой своей жизни и хозяйкой дома. Я делала только то, что хочу, ни у кого не спрашивая. Я ходила по кафе одна – и мне не нужно было сверять с кем-то планы. Я одна ходила по магазинам с удобной для меня скоростью, я готовила и ела одна. Я сунулась в логово Пожирателей и заглянула в глаза смерти. Меня взяли под крыло Тонксы. Я говорила себе – я выдержу все, если рядом будут Аластор и Дора. Если мой мир будет таким, каков он есть теперь – вместе с сослуживцами, с напарниками и коллегами я пройду через все. И, конечно же, все это время меня держало на плаву знание о том, что где-то есть Северус. Оно держало меня, когда я лгала в глаза Темному Лорду, держало, когда я стояла над изломанным телом Дамблдора, когда трансформировала Грюма, когда на моих глазах убили Саймона. Я говорила себе: умрет этот, умрет еще один, умрет кто угодно, но пока это не Северус, я выдержу все. Единственное, что я умею делать хорошо – быть одной. Это мой дом, в котором никто не имеет права находиться, кроме меня. Когда ко мне вселили Малфоев, и я стала через раз находить вещи, прибранные заботливыми руками домовиков, не там, где бросила их накануне, я почувствовала, что власть над жизнью ускользает из моих рук. Только я должна была решать, что я ем и во сколько, и с кем, и в каком порядке лежат на кухне вилки. Я не представляю, о чем говорить за обедом, потому что привыкла есть в одиночестве. Я не представляю, что это, когда через стенку в моем доме кто-то принимает душ, или спит, или читает. Это не помещается у меня в голове – знать, что я не одна, и мне теперь нужно трижды подумать прежде чем спуститься на кухню в одной футболке. Кстати, а это отличная идея… Потому что, кажется, тот единственный человек, чье присутствие в моем доме меня не раздражает, сам удивляется тому, что теперь вынужден делить с кем-то время, еду, лабораторию… Но не постель. Вот тут я крупно пролетела. Эх, Ронда, как бы мне сейчас пригодились твое искусство. Но увы, единственное искусство, которое я освоила в идеале – быть одной. - Как ты себя чувствуешь? Анжелика оборачивается и вздергивает подбородок. - Не нужно со мной обращаться так, будто я стеклянная. Я вполне живая и теплая, можешь потрогать. - Поверю на слово. Мое одиночество было глубже Марианской впадины. Всю свою жизнь я пребывал в мире, полном сосущей пустоты, страха за завтрашний день и презрения окружающих. Я чувствовал себя наблюдающим за лебедями из норы гадким утенком, не смеющим выйти в луч света. Люди, живущие в каком-то другом, параллельном моему, мире, нежились на солнце и радовались жизни, в то время как я был лишен малейшего проблеска света в промозглом сером тумане. Единственным лучом, ворвавшимся в этот мир против правил и законов, была Лили – в ее присутствии туман рассеивался, уступая солнечным лучам, и дорога впереди становилась чуть светлее. Но этот свет исчез, погашенный безжалостной рукой того, за кем я долгое время преданно следовал, и мир погрузился во мрак. А потом на опушке Запретного леса я застукал потревожившую фестралов конопатую девчонку с пучком кракуса в руках. До того момента Анжелика Фробишер была для меня лишь бастардом Люциуса, круглолицым недоразумением, за которым нужно было наблюдать чуть-чуть более пристально, чем за остальными, чтобы она не сломала себе шею. Но в ту ночь, заглянув в серо-голубые обиженные глаза в обрамлении выбившихся из косы рыжих прядей, я увидел свет. И узнал его. Этот свет следующие несколько лет разгорался все ярче, и к моменту возрождения Темного Лорда сиял, подобно сверхновой. Эти глаза смотрели на меня с надеждой и желанием быть полезной, с желанием радовать и оберегать. С ее языка могли слетать какие угодно грубости, ее ноги могли идти в каком угодно направлении, но эти глаза с медовым пламенем обожания на дне всегда смотрели на меня. Под маской Пожирателя смерти и под мантией школьного учителя я всегда прятал своих демонов, бывших около меня вернее, чем те, кого я называл друзьями и коллегами. За идеально скроенным коконом самоконтроля был только я, свыкшийся с этим состоянием, почитающим его за часть своей натуры, хранящий свои тайны и свою боль за непроницаемой стеной. Эту стену не могли разрушить ни удары, ни заклинания, и сама она заставляла окружающих отступать, ежась от холода. А потом лед растаял под ослепительным лучом света, и водой, в которую он обратился, смыло моих демонов. Но этой воды не хватило, чтобы отмыть меня самого. Я не могу позволить, чтобы луч света угас, рассеявшись в той тьме и грязи, которой я успел себя запятнать. Я год за годом убеждал себя, что в любой момент могу пожертвовать жизнью, что хотя бы в могиле мне дадут отдохнуть, наконец, и что этот мир не так уж много потеряет с моей гибелью. Анжелика сломала и этот идеально выстроенный воздушный замок. Слишком поздно я понял, что мысль о ее реакции, мысль о ее счастье и ее безопасности заставляет меня просыпаться по утрам, бороться и лгать. Я не могу оставить ее, но не могу позволить себе прикоснуться к ней. Она ошибается, если думает, что убив пару десятков оборотней и одного из приближенных на моих глазах, запачкалась достаточно, чтобы принять меня. Если у меня руки по локоть в крови, то Анжелика всего-навсего обмакнула в нее пальцы. Стены наползают, смыкаются, становится труднее дышать. Дым стоит коромыслом и она поднимает руки к глазам, чтобы увидеть их. Ладони алые, алые от крови. Кровь повсюду – она на полу, на стенах, капает с потолка, с прозрачных сфер, которые лопаются и начинают осыпаться… Коротко ахнув, Анжелика просыпается и садится на кровати. Сердце бухает где-то в горле, шеки и шея горят. Скрипит дверь. В ее комнату врывается Северус – в брюках и рубашке, будто и не ложился. - Снова кошмары? Вместо ответа Анжелика всхлипывает и тянет к нему руки. Намертво вцепляется в рубашку. Утыкается в грудь. - Это всего лишь кошмары, Анжелика. - Я… столько всего видела… С-саймон умер у меня на руках. Оборотни. Мама. Инферналы. Но я никогда… мне никогда не снились кошмары. Я не пила зелий, я ничего не делала, - отрывисто всхипывает она. - Это все Арка. Потом это пройдет. Постарайся уснуть. - А ты почему не спишь? - Я как раз поднимался к себе. Анжелика скривилась. - Останься. Здесь. Короткая заминка. - Нет. - Почему? - Мы оба знаем, к чему это приведет. Девушка вцепляется в его рубашку чуть крепче. - Я не понимаю. - Анжелика… не заставляй меня… - Посмотри на меня! – чуть громче, чем нужно, произносит она, отрываясь от него и впиваясь ногтями в плечи. – Я люблю тебя! Я убивала ради тебя! Я умирала ради тебя! Все, что у нас есть – это мы, и мы можем умереть в один день, а перед этим я хочу узнать, каково это – быть с тобой. Это ты не заставляй меня чувствовать себя распутной дрянью, не заставляй меня думать, что я тебе противна. Почему? Мягко взяв ее за подбородок и заглянув в увлажненные слезами глаза, Северус вздохнул. - Ты мне не противна. Ты самая удивительная, самая сильная, самая желанная девушка из всех. Но… - он замолчал. – Я не хочу, чтобы ты думала… после того, что сказал Фенрир… я не хочу, чтобы ты… думала, что я хотел бы причинить тебе боль. Что то, что ожидал от меня Темный Лорд… я не хочу, чтобы ты отдалась мне с мыслью, что это моя награда за победу. Что мне все тебя обещали. Что весь мир за этими стенами этого ждет. Ты этого не заслуживаешь. - Тогда чего же? - Если бы мы могли убежать и спрятаться ото всех, туда, где никто нас не знает. Туда, где будем только ты и я, а не бесконечные толпы твоих друзей и фанатов под нашей дверью. Анжелика слабо улыбнулась. - Мои кошмары последуют за мной куда угодно. - Я тоже. - Я знаю. - Но я нужна здесь. Ты нужен здесь. Скоро годовщина. Людям нужна надежда. Понимаешь? Ты воспринимаешь все так, будто мы актеры, которых вытащили на сцену и заставляют плясать в угоду обществу. На самом деле это очень важно. Людям нужна надежда – на то, что после войны есть жизнь. Даже там, где ее, казалось бы, нет. Северус привлек ее к себе. Аромат кокоса и хны обволакивал его, дурманя и заклекая в водоворот. - Знаешь, что сказал Гарри, когда мы впервые встретились в Мунго после победы? – тихо спросила Анжелика. – Он сказал, чтобы я стала твоей тихой гаванью. Что это меньшее из того, что ты заслуживаешь, и весь мир должен быть благодарен тебе. - Мне плевать на весь мир. Но тебя я никогда не заслужу, как бы ни старался. - Прекрати. - Это правда. Ты говорила, что побывала на всех моих местах, но ни в одном далеко не зашла. Я творил такое, что твои коллеги по работе давно бы захотели живьем завязать меня в узел. - Один уже пытался. - Да, и это едва не стоило жизни тебе. - Останься. - Тебе нужно спать. На следующую ночь она снова просыпается, задыхаясь от страха. И он снова приходит, обнимая и баюкая ее, покрывая поцелуями щеки и шею, мокрые от слез. Оставляет синяки и укусы на плечах, но все равно уходит, отрывая от себя ее руки и слушая рассерженное шипение.