Сибисовы катастрофы

«Прямо как в летнем лагере, только нет родителей, которые меня высаживали и, хихикая, уезжали»

Утром я просыпаюсь свежачком, заряженный и бодрый. Готов и на отряд из отстойника, и на Сибисова, и грудью коня на скаку останавливать. Света такой настрой оценила и намекнула, что чем лучше у меня будет посыл к миру, тем меньше шансов, что у моего напарника рога повылазят. Я соглашаюсь, от этого и сияю начищенным чайником, улыбаясь направо и налево — репетирую встречу с занозой-Сибисовым. До приезда детей — три часа. Последний шанс побыть наедине с собой и пока еще живыми нервными клетками. Не словить этот момент мы с Лешей, естественно, не можем, поэтому, покидав в холщовую сумку тряпье, соки и пару полотенец, отправляемся к озеру. Зовем с собой девчат, но те спешно отказываются и машут плакатами с расписанием приема пиши, типа дел по горло. Мы салютуем на прощание, но клятвенно обещаем вернуться вовремя. Ноги с трудом передвигаются по выжженному песку, а сланцы то и дело норовят слететь по пригорку вниз, но все эти минусы с лихвой компенсируют солнечная погодка да ветер, доносивший еле уловимый запах чего-то елового. Лешка плетется рядом, напевая «в траве сидел кузнечик», и изредка жадно глотает воду из бутылки, когда голову напекает с особой силой. — Дека, как думаешь, какие дети нам попадутся? — Леха задумчиво пялится в землю и пинает ногой шишку в сторону «пляжа». Та, запинаясь о камни и ямки, неутомимо «бежит», ускоряемая сланцем. — Хорошие. Точно, хорошие, — успокаиваю я Лёху, скидываю полотенца у самой кромки воды. Благо, что вода не хлещет во все стороны. Друг плюхается рядом, щедро всыпая в ладонь крем из Машкиной банки, и натирает плечи. — В отличие от твоего напарника? — додумывает за меня он и широко улыбается. Вот, конечно, Лешку я люблю — его вообще трудно не обожать. Но не так, как этот еще не объявившийся Сева, а как я, Димка. Простой дружеской любовью. И спину Лехе, кстати, тоже щедро мажу по той же самой причине. И без всяких этих пидорских намеков. — Не напоминай, а то в ледяную воду еще не зашел, а яйца уже сжались со страху. — Дима, обижаешь, — вдруг хмурится приятель и переворачивается на живот, предоставляя летнему зною доступ к своим белоснежным ягодицам в россыпи веснушек, — ты всерьез такой гомофоб или прикалываешься? Я бросаю на него аккуратный изучающий взгляд, и Лешка тоже ждет моего ответа, не сводя глаз. Правда, уже через мгновение уголки его губ приподнимаются, и напряжение перестает быть осязаемым. — Я не к тому, что пришел к тебе с каминг-аутом, ты же знаешь, — веселится диджей и подмигивает, — просто каменный век уже прошел, да и ты вроде городской пацан, не ожидал от тебя. — Да не люблю я вот этого всего, не понимаю просто. Ну, есть же тёлки, сиськи, какие хочешь, на любой выбор, а они... — Ну ты и деревня, — ржет он, накидывает панамку и закрывает глаза. — Букатински читал? Нет? Вот на досуге полистай, тебе полезно будет. И Россвуда — тоже. Классные книги, на многое глаза открывают. В том числе на твоих «тёлок и сиськи». Мне становится как-то совестно: как будто отчитали за плохие оценки. И я забиваю в поисковик первую фамилию. В онлайн-доступе книги нет, но какой-то веб-волонтер по-шпионски делится ссылкой на стороннем форуме с любительским переводом. С десяток страниц проглатываю почти молниеносно. — Интересно? — любопытствует Лёха спустя какое-то время. — Странно. Он обмахивается панамой и с довольной рожей заумно кивает: — Читай-читай, познавай современный мир. — Да читаю я, отстань ты, — а сам строчку за строчкой прожевываю. Через время у Лешки, видимо, опять свербит от молчания. — Вот, прикинь, придет к тебе пацан из отряда и скажет: «Дядь Дим, а что делать, если мне мальчик понравился»? И что делать будешь? Я задумчиво чешу репу. Гипотетически это, конечно, возможно, но наяву себе такую картину представить непросто. Ну, подойдет, ну, скажет. — Да не знаю я. Не бить же его. — Ну, хоть на этом спасибо. И как вас, фриков, вообще к детям пускают? — тянет с улыбкой Леха, подмигивая. — И чего обзываешься сразу? — Ну, ты ж себя в зеркало видел? — ответом на ответ бросает Лёха. — Видел. — Вот и я видел. И глаза эти бешеные зеленые видел, и пирсинг на брови, и язык дырявый. Как тебя вообще в лагерь пустили, чудо-юдо. Меня, по правде говоря, вообще два года назад никуда брать не хотели. Это тетка моя устроила. Я сначала отказывался, бесился жутко. Зачем мне этот лагерь, чьи-то малолетки, смытое в унитаз детских истерик лето? А потом свыкся, практику-то проходить в итоге придется. Так и попал во всю эту движуху. Сначала, конечно, трудно было — все от моего фейса бегали, удивлялись, а я в свою очередь брыкался, характером светил направо и налево. Досветился. Светуля мне таких пиздюлей вставила, неделю потом отдышаться не мог. А затем, потихоньку-полегоньку, процесс пошел, двигатели запущены, обратный отсчёт. 3-2-1, и Дека уже образец, любит детей, дышать без лагеря не может. Картинка просто. На озере прохладно. Лешка кутается в покрывало, хрустит снеками и мечтает. Я все-таки решаюсь на аккуратный и быстрый заплыв, но от ледяной озерной воды только окунаюсь пару раз, проплываю круг у камышей и, пока не окоченел, вылетаю на солнце, чтобы ткнуться в махровое полотенце. Валяемся недолго, болтаем о всякой фигне и слушаем новые треки с Лехиного плеера. Он хвалится инди-роком и каким-то дворовым репом, я же тянусь к жесткачу и плачусь по ритмам барабана. Книгу пока не читаю, оставляю на «потом». В лагерь возвращаемся замерзшие и сонные. Заползаем к себе в комнату и отрубаемся. Хорошо, что хоть будильник поставил, а то остались бы мои дети и этот Сибисов без меня автобус подпирать. Просыпаюсь вовремя. До приезда минут сорок, все вожатки на ногах, аниматоры навеселе, ждут не дождутся новых подопечных, а я словно на паперти. Растерял свой утренний боевой дух и от волнения готов в обморок грохнуться без предупреждения. Даже под ложечкой засосало. Мимо скачет Машка, хлопает по плечу, желает удачи. «В бою!» — додумываю про себя. Бегу к Светке за доками и папками, решаю сразу с бумажками разобраться, чтобы потом все силы на детей направить, а не на макулатуру бездушную. В очередной раз получаю похвалу за упорство и неоценимый вклад в жизнь лагеря. Пока фасую сканы, всё думаю, как себя вести при встрече с напарником. Улыбнуться? Нет, сразу за своего примет. Пройти мимо? Точно нет! Со свету ведь сживет, даже косточек не оставит. Вести себя так, как будто я не знаю, что три недели буду работать с геем? Лучше уж так, чем опять деревней обзовут. Звонок от Лешки. Едут! Через пять минут свернут у села, а там уже какие-то секунды и прикатят. Бегом спускаюсь в комнату, хватаю рыжий галстук. Всё, Декатов, пора! Скоро увидишь своих подопечных, а там и забудешься в работе. Когда наконец-то выбегаю вниз, навстречу уже несется Палыч. Кричит что-то про автобусы. Приехали! И тут же спокойствие разрывается на атомы, и наш серый мир окрашивается в вожатские цвета: яркие, сочные, детские! Кругом шум и гам, все вываливаются на улицу, дышат огненным воздухом, смеются. Стучат колесики от чемоданов, скрипит Светина ручка, отмечающая тех, кто приехал, орет Палыч — он собирает всех спортсменов в одном углу и отчитывает: кто-то пролил газировку на сиденье. Недалеко стоит Машка и сгребает малышню. Она у нас королева «ту-фифти». Типа как предводительница тех, кто ростом два раза по пятьдесят. Мелкие пищат, как бездомные галчата, и Машуня сразу же пригревает их нежным голоском и теплым крылышком. Красота! Слева Лешка, ему повезло: отряд почти из одних парней! Всё, как он хотел. Стоит, улыбается, уже что-то про звук им рассказывает, работу свою нахваливает. Остальные тоже не отстают: разбирают своих деток, ручками-ножками-заботой обвивают, уже любят. Тишь да благодать в нашем райском саду! Среди всего этого бедлама вычисляю своих увальней, стоят, сироты мои казанские. Взрослые, энергичные, чуть хамоватые с виду — ну, точно мои. Других мне не дают, говорят: «Если Димка этих мажоров не пресанет, то они через час уже разбомбят окрестности. Одна на Деку надежда!». Подбегаю к этой хиппоте, готовый и настроенный, но помощь уже и не нужна, как оказалось. Толпа моих горлодёров уже давно под чарами какого-то пацаненка. Тот байки травит, что-то смешно показывает под общий хохот, трясется конвульсивно, в общем, и без всяких КТД понятно, кто лидер в команде. Смотрю за этим шоу талантов и поражаюсь, как мало нужно, чтобы к тебе тянулись люди. Так, пару шуток, два притопа, три прихлопа — вуаля, кролики под гипнозом! — Ну, я вижу, вы тут и без меня прекрасно справляетесь! Может, ну её, эту смену? — подмигиваю пареньку-заводиле, и тот в ответ кидает на меня такой заинтересованный взгляд, что невольно хочется уточнить, не попал ли я на рабовладельческий смотр. За секунду его рентген охватывает, кажется, всё во мне, и приходится приложить усилия, чтобы выйти из этого состояния. Видимо, Димка теперь тоже кролик. Кролик-сомнамбула. Быстренько рассказываю им, что и к чему, делюсь радостью, что смог захапать лучшие домики. Девочки в восторге, знают, что в первых капсулах (аналог корпусу) самые лучшие кровати и большие зеркала, уже меня обожают и глазками сверкают. Мальчишки переглядываются, еще не понимают, можно ли выбрать меня негласным лидером, или стоит еще подумать. Это нормально, со временем смогу завоевать и их доверие, а пока что не давлю, оставляю себе воздушное пространство для маневров. Мимолётом оглядываю свой отряд. Высокие, с меня ростом почти, все как на подбор, атлеты и барышни, с модными гаджетами, блестящими чемоданами и сумочками через плечо. По-моему, рюкзак практичнее. Веду их на расселение, воодушевленный. Пока что меня всё устраивает, детишки — чистый кайф, породистые, таких приручать приятно. Паренек-кролико-гипнотизер идет с каким-то греческим богом, краса-а-авец! Даже засмотрелся невольно, постарались родители. Да и мальчишка тот симпатичный, мелкий разве что, а так приятное лицо, щебечет что-то, к греку прижимается, а тот, как будто с мозаик, на меня посматривает, рукой машет. Знакомы, что ли… не помню. Главное, лицо отряда — лицо лагеря, а с такими фейсами мы точно не пропадем. В моей голове уже рисуются фотографии за смену. По комнатам распихиваю всех быстро. Назначаю менторским тоном встречу отряда в холле, и мои ребята в спешке уплывают распаковываться. Через семь минут, ни минутой раньше, ни секундой позже! Когда появляется мгновение на облегченный вздох полной грудью, подскакивает Лёшка, румяный, довольный. — Ну, как тебе? — улыбается, а видно же, что хочет просто про своих мальчишек рассказать, вот и спрашивает из вежливости. — Супер! — я и правда доволен, почти счастлив. — Не отряд, а картинка! — Видел твоих, и правда картинка! Словно с показа мод снял и в лагерь уволок, — долго воздыхать по чужому отряду друг не может и уже через пару слов переходит на своих гавриков. Мол, лучшие, веселые, почти уже родные, многие с прошлого года. Соловьем разливается, про деток рассказывает. Счастливый, а что еще нужно. Скоро уже дедлайн, торопимся в актовый зал, на ходу костюмы надеваем. На мобильном пропущенный от Светы: «Вы где, черти? Начало скоро!». Втопили мы знатно, у нас ведь всё, как положено: целая сценка-вводная, чтобы тематику разъяснить. Лешка реактивный, секунда, и уже на звуке, рукой машет: «Начинайте!». Свет затухает — тоже его работа, рукой там по кнопкам орудует вместе с Палычем. Первой Светка выкатывается, конечно же. Она на этой смене шеф программы, главенствует потихоньку. Мы так, прислужники. Светик в белом, приглаженном парике и кроваво-бордовом платье, по щеке струйка змеиная спускается, тоже цвета крови, убийственная красота! Не медлит, манерно начинает спектакль, тащится от своей кокетливости, это видно. Мы тоже за сценой балдеем — она та еще актриса! Машка шепчет кому-то в сторону: «Отпа-а-ад!», и я не могу не согласиться, сам от такой игры отпасть готов. Светка раззадоривается, ножкой в сторону ведет, и дети, словно завороженные, головы туда же воротят. Вот ведь факир недоделанный, шеф наша! Улыбается зрителям, заунывным страшным голосом зачитывает наше аля-загробное пророчество — мы его с Машенцией до ночи прописывали, уссались со смеху. Лешка большой палец показывает, ржет за аппаратурой, придурок. Его мальчишки в первых рядах рты поразевали, тоже на отлете. На сцену выскакивает Маша, она у нас невеста. Реально в свадебном платье! Из дому притащила, сказала, что не жалко, типа дома оно лежит и лежит, а тут пригодилось хоть. Мы отговаривали, конечно, но девчонка эта — хрен переспоришь. Вот теперь и играет в этом наряде, вызывает завистливые взгляды девчонок постарше. Мои тоже загалдели с последних рядов, уже хотел им из-за кулис кулак показать, но тот мелкий, заводила который, уже успел всем по шапке надавать. Надо его точно отметить, помощником будет, может, в конце смены футболку с автографами вожатых ему вручу — высшая степень почета!       Моя очередь! Выскакиваю, клыками щелкаю. Я вампир! Страшный, злобный дистрофик, повелитель теней и лейкоцитов, сумеречный маньяк! Детки помладше визжат, старшие ловят оргазмы. Нагоняю страху, шепчу адовы проклятия, сам от себя в душе балдею. Где-то мелькает вспыхнувшая свечкой мысль, что напарника-то я еще не видел, но и она погасает, отбитая четкой дробью моих речей. В голове какой-то сценический туман — это от возбуждения! Невозможно не влюбиться в деревянный, покрытый лаком пол, в свет рамп и софитов — почти как в настоящем театре, моей маленькой несбывшейся мечте. Танцую под Phantogram, и в голове кипит кровь, а я все подвываю про себя песню: «run, blood, run!», и она течет! По венам, по мне, по залу! Затекает в виски и стучит, стучит, стучит. И во мне тоже все стучит, разбивается о ребра, давит. В изнеможении, в тисках, вне себя! Кручу поворот, ногой — в потолок, к звездам, к свету! Годы танцев дают о себе знать. Музыка долбит в уши, механический голос проникает в легкие. Звуки из колонок забивают все дыхательные пути — временная нотная гипоксия, почти что смерть от наслаждения. Готов уже умереть на сцене под шальные взгляды из зала, но кислород снова бухает в организм, и я лечу куда-то. Верчусь на пятках, фокусирую лицо Светки, она, кажется, влюбилась. Смотрит, обомлевши от ощущений, руки к губам тянет, целует меня мысленно, я чувствую! На последнем па, на издыхании ловлю два одичалых взгляда из зала — мелкий почти выпрыгнул из кресла, едва успел руками уцепиться, и сожрал меня глазами-темницами, а его приятель, атлет, не отстает, помогает другу, зубами въевшись в мои обглоданные малышом кости. И я стою, голый душой и почти трахнутый. Занавес! Аплодисменты!