Сибисовы катастрофы

«Работа, работа, опять работа — кто сказал, что от депрессии помогают пилюли? Лучше двадцатичасового рабочего дня средств еще не придумали! Когда падаешь, выматываешься так, что голову поднять сил нет, и забываешь обо всем»

На планерке опять жара: Светуля всех пиздит за детские номера. Видите ли у всех отрядов гавно, и вообще мы все гавно. Машка, естественно, в слезы — не любит она эти вожатские угнетения. Палыч нахохлился, шепчет Лешке, что его дети — спортсмены, а не театралы! Они вот вчера десять километров вокруг стадиона навернули, и похер, что они далеки от сцены и «гранд плие, сотеню, ронд-де жамб партер!». Лучше б спорт-день устроили, а не скакали козлами под музыку. Резонно, конечно, но наша богиня права: выступления были где-то между «пиздец» и «нахера мне эти люди, уволю!». Даже мои чудики не справились. Вывалились на сцену кубарем, песню типа решили спеть. В итоге — зрелище не для слабонервных: по струнам мимо нот ебашат, кто-то истерично взлетает фальцетом, а девочки, блондиночки, вообще слова забыли, ртом хлопали. Даже Сева, который за номер до выхода наших — о, как! — детей втирал мне, как хорошо они подготовились, сполз во время этой феерии с кресла, рукой прикрывал краснеющее лицо и прятался от атакующих гневом Светкиных глаз. В общем, сливался с ландшафтом и не отсвечивал. Это я, как дебил, после завершения всего позора погнал к Светке помилование выпрашивать — потом еще и от Сибисова прилетело. Мол, ты и так в дерьме, так что ни к чему это подлизывание подхалимское. — Просто признайтесь, что вы отупели за год, и я всё прощу! — гневалась, разрезая ультразвуковым родную альма-матер. — Какого черта выпустили этого лопоухого с гитарой, он дальше носа не видит, естественно, что пальцами мимо струн бренькает! Я лично видела, как он три раза мимо проехался! А ты, Дека, куда смотрел? Почему Барби в первом ряду да с невыученным текстом? И вообще, на их трусы только ленивый не пялился! — Они вообще-то хорошо поют… — Это ты, Дима, хорошо поешь, а насчет них, извините, конечно, не уверена — ни слова не услышала! Было обидно, но правда глаза колет — наши залажали, и тут ничего не поделаешь. Даже спорить не хочется, поэтому я лишь лениво отбиваюсь от нападок, за что в бок впечатывается Севин палец. Мальчишка старается меня заткнуть, и в конце концов я сдаюсь. Все-таки каждый раз получать в ребра больновато, особенно ногтями. Вот ведь, отрастил себе! — Ты меня убить решил? — хмурюсь, кидая в него всю свою озлобленность. Пискля, естественно, не реагирует. У него иммунитет против моих нападок: жует себе булку, развалившись на пуфе рядом, меня тыкает и ножкой колышет. Ему вообще по барабану. «Сложно настроиться на рабочую волну — лень помехи создает». — Это ты наш рабский труд своими вяканьями убиваешь. Мы всё хорошо сделали, просто детки перенервничали, ничего страшного не случилось. Так что не нужно тут по полу растекаться и лебезить. Пусть уроком будет. — Хамишь? — Знаешь, я где-то слышал, что сотрудницы паспортного стола еще несколько часов после работы хамят по инерции. Вот и я также. Не могу сдержаться, когда рожу твою вижу. — Говорю же, хам! — Воспитанный! — лыбится, дурье маленькое. Так и хочется его в баранку свернуть и повесить куда-нибудь, чтоб орал, барахтался, но оставался на безопасном от меня расстоянии. Слышу, как издалека, с другого конца штабной, сигнализирует Лешка — фантики в меня швыряет. Кошусь на Светку, но она вражеских манипуляций не заметила, на Машку продолжает наезжать за то, что её карапузы на сцене вытворяли. Отворачиваюсь к Лехе, брови изгибаю типа «ты тупой?». Тот ржет про себя, но потом башкой в сторону Сибисова косит и подмигивает. «Подружились?». Отрицательно машу головой, на что в меня прилетает взгляд аля «так я и поверил!». Я кривлюсь, еще раз головой качаю, на что Лёха поцелуйчики шлёт: ручки к губам подносит, запаковывает в ладошку страстные чмоки, а потом, словно на ветер, бросает в меня. Практически чувствую, как они прилипают к щекам, лбу, носу, настолько старается приятель, закидывая своей эфемерной, внезапно проснувшейся любовью. Я невозмутим как танк. Даже носом не повел! Лишь пальцем у виска кручу, типа «иди лечись, без тебя справимся», на что звукач даже не обижается, хихикает там в углу и кофеек глушит чашками. Я готов был уже снова превратиться в «ухо» и слушать Светулины оры, как вдруг мне на пах ложится маленькая ладошка. Мой рот непроизвольно выпускает что-то вроде «о!», и пока я пупею от такой наглости, Сева выдает спокойно, улыбаясь Лёшке, который тоже охуел, пялясь на этот импровиз: — Ну, что ты врёшь, мы же с тобой ОЧЕНЬ подружились, — и говорит еще так, что кроме меня и Лёхи никто не слышит: нормальные люди работают в отличие от нашей клоунской труппы. Это мы тут бесплатные шоу устраиваем, сплошное веселье. — Руку убери! — шиплю, стараясь скинуть посягнувшую на честь и достоинство лапищу. Та не двигается, лишь сильнее сжимает мой сжавшийся от бессилия орган. — Ну что ты, я же нежно! — Убери, блять, пока я тебя не придушил! — Не злись, зайка! — Сева, лучше дыши глубже, потому что после планерки ты разучишься это делать. — Ой-ой-ой, какие мы страшные… — мальчик-котик убирает лапку, а во мне все взрывается от негодования. Маленький гадёныш! Лёшка моргает и взгляд с меня на Севу переводит. И так по кругу. Не понимает, брови от изумления выгнул. А я и сам не понимаю, всё пытаюсь отползти вместе со своим пуфом влево, подальше от посягательств малолетнего извращенца. Светуля наконец-то меня замечает. — Дека, ты чего расползался! Не мозоль глаза и сядь уже по-человечески, — но я так не могу. По-человечески — это вернуться в руки загребущие. Нет уж, благодарю. — Свет, там дует, замерз, — вру и старательно передвигаюсь левее. Подруга с недоверием смотрит в окно, где температура перевалила за тридцать, потом на мою одежду — короткие шорты и майку, — а потом на солнце, заливающее весь штаб из приоткрытых окон. Вижу наяву её размышления в попытке найти хоть каплю холода. Особенно противоречиво выглядит то, как обмахивается газеткой Палыч, сгоняя проступавший пот, и как Машка, развалившись на диване, трясет футболкой, нагоняя ветерок. — Продуло вчера на озере, наверное… — Ааа… Потом мы долго решаем, что будем делать завтра: Палыч выторговал спортивный день, и пришлось писать программу. Снова взялись мы с Машенцией, а Света диктовала. Пришли к выводу, что будет устраиваться титулованное мероприятие: ну, что в конце победят только двое, мальчик и девочка. Продумывать было сложно, особенно не срастались станции. Кому-то хотелось забрать «планку», кому-то «кросс». Мы, на волонтерских правах, поставили себя на «стульчик» — детишки прибегают к тебе, записываются, а потом, после сигнала, присаживаются на невидимый стул. Выглядит легко, но на деле через минуту уже начинают гудеть ноги и обреченно стонут мышцы. Машка радуется совместной со мной работе, а я, кажется, просто стремлюсь спасти нервные клетки от Сибисова, вот и пихаю его на самую дальнюю станцию у опушки леса. Там обычно проходят отжимания. Естественно, козявка такой маршрут не оценивает, начинает возмущаться, но за меня заступается Маша, резонно заметив, что нужно было не отлынивать, а самому программу писать, тогда и поставил бы себя на любые места. Сева побурчал немного, но потом успокоился, заинтересовался подготовкой реквизита. После, еще пару часов, работаем молча, переговариваясь лишь изредка и по необходимости: то мелочь пузатая, Сибисов этот, прибегает с мячами из кладовки, мол, надуйте, а то из них последний дух год назад вылетел, то Лешка спрашивает, какие буквы вырезать, чтобы главный стенд на первом этаже оформить — там мы информбюро сбацали, чтобы дети с утра знали, чем их порадует день грядущий. Долго печатали грамоты: победителей-то двое, а награждать нужно всех — не главный приз, конечно, а приятно. Сева подписывал, благо почерк позволял, Палыч мячи дул, Светка составляла рабочий план, остальные во главе с Лёхой занимались оформлением. На часах два ночи, а окончанием трудодня и не пахнет. Прервались на перекур, где я с удивлением заметил, что Сибисов тоже курит. Еще и сигареты у него заморские, необычные, никогда таких не видел. — «Djarum», называются. Они редко где продаются. С ванилью есть, с чаем, а эти — с гвоздикой. Бери, если хочешь, — и протягивает мне пачку так, как будто не он пару часов назад мацал меня через джинсы. Но я не гордый, одну сижку стащил все-таки, понравился запах. В итоге пять минут ловил кайф, наслаждался, даже про былое желание убить мерзавца забыл. После короткого перерыва сразу в работу: погнали с Машкой в потёмках по территории, проверять порядок станций для каждого отряда, остальные — в штабе. Сначала к беседке, там турники, где подтягивания будут проходить, потом — к озеру, где задержка дыхания, и так далее. Бегаем без остановок, помечаем крестами из красного скотча под свет фонариков, чтобы не запутать тех, кто после нас будет оформлять. Опасные места закручиваем «дангером» — красно-белой лентой в полоску, — чтобы особо недогадливые дети не решили уйти в ельник или прыгнуть в яму. Спорим насчет точки, где прыжки через скакалку. Там, на полянке перед штабом, слишком много неровностей, вот я и предложил перенести это дело на дорожку у шатров. На мое предложение Машка критично покачала головой. — Три года тут скакалку делаем и, как видишь, без смертельных исходов. Не изобретай велосипед, — на этом и порешили. Спорить с более опытной вожатой не хотелось, так что я заткнулся, молча отмечая в планшете «прыжки — поляна». Когда вернулись в штаб, было уже поздно, многие разошлись по комнатам, оставив за собой лишь горы бумаг и мусор. Свиньи! — Кто дежурит сегодня? — негодую. Хочется прибить уродов. — Никто, — Светик, кажется, не переживает. Спокойно добавляет, что план дежурств еще не составили, так что убираться будем всем миром. — В смысле? Половина ж спать угнала, какое «всем миром»? — Ну, значит, не всем, а только его ответственной частью. Хотел было спросить, ушел ли спать мой маленький напарник, но Света каким-то образом увидела в моих глазах невысказанный вопрос: — Нет, он в реквизиторской, разгребает костюмы и всякую рухлядь. — Один? — Ага, Лёшка спать погнал, ему с утра технику таскать. Ты тоже иди и мелкого забери, только штаб мне в порядок приведите. С задачей справляемся быстро, помогает полное отсутствие перфекционизма: не гнушаемся запихивать папки в шкаф ногами, кидать провода в коробку, не тратя время на сматывания — уже вижу, как орет с утра Лешка, — и сваливать всё барахло в одну кучу. Шеф даже головой не ведет на такое безобразие, сидит смирно и зевает, видимо, совсем замучилась. Машка, видя её состояние, остается помогать, а меня отправляют на боковую. Сражался с собой целую минуту, но в итоге свернул в подсобку, чтобы потом не чувствовать себя эгоистичным уродом. Нужно же предупредить напарника, что через пару часов уже вставать, а он и не ложился вовсе. Внутри прохладно и темно, от этого не сразу замечаю пропажу. Та, примостившись к стене, рисует огромный плакат. Мелочь вырезает разноцветные кольца и клеит на бумагу, типа олимпийские кольца. Фанатом подобных мероприятий я не был, но ошибку замечаю сразу. — Ты Азию не туда присобачил. Сева не вздрагивает, заметил, значит. Вопросительно изгибает брови и, наклонившись, всматривается в свою работу. Косяка не находит и поднимает на меня глаза. — Ну, Азия — желтый круг, ты его вверх повесил, а он слева внизу должен быть. — Правда? — измученно интересуется. — Правда. — Блядство… Придется переклеивать. — Спать пошли, трудоголик недоделанный, утром закончишь, — выхватываю из-под него плакат и оттягиваю его в сторону, пусть клей сохнет. Сева не возмущается, у него уже веки в трубочку сворачиваются, сил не осталось. — Даже не будешь меня бить за планерку? — видно, что старается держаться, но засыпает на ходу, складывая кисти и краски в коробку. Смотреть даже больно на это чадо. Мало того, что похож на ребенка, так еще и нога за ногу цепляется, из рук всё валится. — Не буду, идем уже. Потом вставлю по полной программе, — сказать-то сказал, а подумать не успел, вот и вышла гадость. Даже самому от этой неуместной двусмысленности дурно стало. Ждал какой-то подъебистой фразочки, но, видимо, сон делает из человека рухлядь. — Ага, потом, так потом. Сейчас я на эротические подвиги не способен. Подсобку закрыли, ключ спрятали за вазой и двинули к вожатским домикам. Вокруг ни души! Лагерь уже десятый сон видел, все-таки ночь на дворе, дети спят давным-давно. Это мы тут ночными вылазками развлекаемся, работаем в поте лица. Конечно, вероятность того, что наши с Севой оболдуи тихо-мирно спят в постелях, ничтожно мала, но я, ввиду того, что сам пару лет назад был ребенком, закрывал глаза на сумеречные вылазки и «дневной дозор» из себя не строил — далеко мне до Завулона*. Так и жили уже два года: мне давали взрослые отряды, я им — полную свободу действий в пределах разумного, они мне — отсутствие алкоголя и сигарет на территории лагеря. В остальном им дозволено многое: если как следует попросить, то можно и на ночь «к подружке» побежать. До моего домика остается каких-то метров пятнадцать, Севе же нужно было сворачивать на каменную дорожку, но он то ли от усталости, то ли просто из желания пройтись не сошел с тропинки, а посеменил за мной, на ходу сбивая все встречные булыжники — так и уснуть может, как лошадь в стойле. Отправлять его восвояси не стал, может, воздухом подышать хочет, мало ли, но и поддерживать несуществующую беседу не считал нужным — это же не я за ним увязался. Так, молча и не торопясь, мы добредаем до моих хором, где уже как час с небольшим ловит сновидения Лёха. Удобно ему, наверное, гаду этому. Я сначала и не обращаю внимание, когда, распахнув дверь комнаты, за мной увязывается Сева. Заходит по-хозяйски и кеды пятками стягивает: нагнуться-то сил нет. Только когда уже это недоразумение начало подцеплять пальцами майку, я вяло протестую: — Эй-эй! Ты чего это… Я с тобой спать не собираюсь. Мелкий игнорирует, расстегивая пуговицу на шортах, и стягивает их вниз, сверкнув белым задом. — Я с тобой тоже, а вот ПРОСТО спать я планировал. Так что заткнись и дай отдохнуть. — Ты дверью ошибся, я с Лёшкой живу. — Если б ты на планерке не флиртовал со своим благоверным, то услышал бы, что меня к тебе переселили, а Алексея — поближе к сцене, чтобы с аппаратурой проще было. А теперь, когда мое настроение значительно поднялось от вида твоей обломанной морды, умоляю и заклинаю, дай поспать, а.

***

* - имеется в виду роман писателя-фантаста Сергея Лукьяненко, где существовали Ночной и Дневной Дозоры. Шефом Дневного был Завулон, темный.