Сибисовы катастрофы

«Пять минут полежу, пожру и пойду статью писать», — погладил себя мысленно по голове за трудолюбие и усидчивость. И с чувством выполненного долга уснул.

      Ночью распахнулась форточка, и наутро в комнате образовался нехилый дубак — хоть местная погода и может похвастаться градусами, но после заката температура стремительно понижается. Поэтому я, привыкший спать в трусах и с пузом навыкат, околел до невозможного и после пробуждения с завистью глядел на укутанного Сибисова. Того мои проблемы не коснулись: он не запихнул одеяло в шкаф на полку, как я, а предусмотрительно закутался рулетом. Правда, грустить пришлось недолго — оказалось, что мне, жаворонку с головы до пят, не понять «совиные» пристрастия Севы, у которого мозг, как выяснилось, находился в подушке. Я успел поплескаться в душе, выкурить самую классную первую сигарету, даже залил в себя стакан чая, а мой треклятый напарник не просыпался. Время было раннее, и у Сибисова оставались законные тридцать минут на сон, а после этого еще двадцать — на создание образа выспавшегося и довольного жизнью вожатого. В общем, до чёрта. Поэтому я позволяю себе поторчать на веранде лишний час, повертеть горячую кружку в руках и задымить вдоволь. Брожу по соцсетям, снова чувствую себя в центре политических, экономических и не пойми каких событий. В лагере начинаешь скучать по этому: по связи с внешним миром и по щедротам двадцать первого века. По приезде домой даже кофемашина кажется инновационным прорывом человечества — здесь и мобила-то не везде ловит. Откидываюсь на спинку стула, заглядываю в комнату, а там идиллия! Сипит, храпит, мурчит комок из одеяла, ногами перебирает, пяточку из теплых оков обнажает миру. Смотрю на эти розовые подушечки, так и хочется тыкнуть чем-то, разбудить сонного придурка — больно сладко завернулся. В конце концов не выдерживаю, веду пальцем по обнаженной части. Не нравится ей, прячется пятка, сбегает от моих рук. Я б не поленился и догнал бы эту бегунью, но матрац вздыхает всеми пружинами вместе с Севой. Зевает сонно, глазенками моргает, макушку светлую чешет. — Утро? — Утро. Через полчаса планерка, потом карапузов будить пойдем. — Полчаса? Это ж целый век! Мог бы еще целых пятнадцать минут поспать, — жалуется мелочь, снова завалившись на подушку. Вытягивает к потолку руки, жмурится, микро-зарядку лежа проделывает. Потом и вовсе начинает ладошками размахивать, типа сабли. Смотрю на эту импровизацию и балдею — вот ведь рыцарь постели. Сам бы завалился в кровать да знаю себя: коснется голова подушки, усну мертвецким сном, и никакая мошка не разбудит. Особенно та, которая ранним утром дань физкультуре отдает. — Блин, еще плакат доделывать… Отстой. — Да там по фигне: вырежешь кольца эти сраные, а я пока надписи забацаю. — Это ты не проснулся еще или правда такой добряк, как про тебя рассказывают? — Сева недоверчиво пялится, снова закручивая резинками дурацкие баранки. Вот ведь, точно белка. Только вместо орехов — мой мозг. Будет грызть его всю долбанную смену. Главное, чтоб в дупло не утащил. В прямом и в переносном. — Смотря кто рассказывает. А так да, добряк. Даже не хочется тебя убить за вчерашнее шоу на планерке. — Смиловался? — Пожалел! Негоже детей избивать, уголовно наказуемо. Сева, уже успев соскочить с кровати, придурковато делает реверанс и с почетом кланяется к самому полу. — Спасибо, полегчало. Уже боялся, что до вечера не доживу. Он сбегает в ванную, недолго барахтается под прохладным душем, а потом зависает в тишине. Я вслушиваюсь, но ни звука бритвы, ни шума воды не доносится. — Ты там красишься? — я удивленно заглядываю в ванную, когда Сева наконец приоткрывает дверь. В зеркале на меня смотрят два недовольных глаза. Сибисов сплевывает пасту в раковину и полощет рот. — Я тебе что, баба? Может, спросишь, брею ли я ноги? — Не бреешь, вижу. Но косметика зачем? — это я все-таки замечаю тональный крем на уголке комода. — Чтоб ты спросил, — Сева кидает щетку в стаканчик, достает из сумки бритву и щелкает кнопкой. Загудели механизмы, задрожал в руках прорыв технологий. Сибисов проходится по сонной морде, убирает несколько редких колючек с ровного подбородка, оттягивает пальцем майку и проходится по груди лезвиями. Вырубает, меняет насадку и проделывает то же самое снова. — Так я и спросил. — Просто я, как образцовый гей, по-твоему обязан краситься подводкой, помадой и чем-то там еще. Понимаю. Если что, то ты не в моем вкусе, — выдает вдруг Сева, кидает в меня обиженно тональником и гордо покидает комнату. В спальне «вжикает» молния чемодана, слышатся тихие причитания. На планерку еле успеваем: этот безобразник сто лет вертел задом перед зеркалом в преступно коротких белых шортах и в тех же цветастых кедах. В общем, Лолита на выгуле, Гумберт Гумберт нервно курит. Даже боялся выходить из домика: многим детям 16-17 лет, недалеко от нас ушли, будут еще к Сибисову липнуть, всю статистику испортят. Короче, сплошные нервы с этим оболтусом, как бы до конца смены дожить. — Ну как ночка? Развлекательно? — это первым подает голос Лешка, подмигнув мне по-заговорчески. — Засыпательно, Леш. — Что, даже без приставаний? — уже шепотом, но интереса в голосе не убавляется. Вот же ж засранец и подлец. — Даже в одну сторону не дышали, угомонись. — Фу-у-у, скукота-а! — откровенно выдает приятель, копаясь в коробке с проводами. — Скукота — это то, что ты уже десятую минуту ищешь мини-джек, — Светка как всегда с утра не в духе. — Остальные где? — Опаздывают нещадно, чтоб их. Леш, иди третье бунгало подгони, там Машка с Ленкой.       Приятель кивает, подчиняясь, и испаряется. Я же, раб клея и бумаги, двигаю на первый этаж в подсобку, где Сибисов по плану мастерит плакат. Сева нашелся на том же месте, в той же позе, с тем же выражением лица. В подсобке, скрюченный, недовольный. Рядом горит экран смартфона. Приглядываюсь, усмехаюсь. Олимпийские кольца, порядок расположения. Во-о-о, влияние! — Ну что, пчелка Майя, давай сюда свои убогие потуги, буду буковки выводить. — Сам ты убогий, я старался вообще-то, — и протягивает мне ватман своей испачканной в красках лапкой. Смотрю на маленькую ладошку и снова умиляюсь, чтоб уже через секунду себя же и одернуть: видимо, пятьдесят страниц Буковски ломают не только стереотипы, но и мой мозг. — Чего нахмурился, забыл, как алфавит выглядит? — смотрите-ка, кто тут язвит, мелкотня извращенная. Так бы и пнул под самую под задницу ногой, да жалко ребятеночка. — Главное, что ты помнишь, где Азия в кольцах находится. — Урод. — Придурок. После дизайнерских арт-мучений всё завертелось. Сначала мозгодробительная планерка: Светка всех ебет за пунктуальность, настраивает на позитивный день, дает пинка под наши ленивые зады и выгоняет из штаба. Потом будим наших оболтусов. Леха за своими аж побежал, за мальчишками этими. Машенция к крошкам полетела. Мы же с Севой за нашими детинами погребли. Вопреки ожиданиям, нашли всех в нужных комнатах. Никто ни к кому не шастал на первый взгляд, детей не заделывал, пыльцу не разбрасывал. Сибисов в недоумении, правда, не верит. Говорит, что за километр чует собачьим нюхом вранье. Теперь уже моя очередь хмурить брови. — Ничего, на следующую ночь устроим ревизию, сразу поймаем гулён, — обещает Сева, пока мы на полянке ждем ребят. А те, вроде как, и не спешат: плетутся сонно, ноги передвигают вяло, обмахиваются лениво и зевают во весь рот. Я краем глаза посматриваю на часы. Ну ничего, до завтрака еще десять минут, успеем. А вот мелочь моя пузатая нервничает, губы кусает маленькие, на экран телефона поглядывает. Потом вдруг ко мне поворачивается, сообщает с круглыми глазами. — Дима, полундра! Мы про третий шатер забыли, сейчас вернусь, — и топит на космической, только пятки сверкают. Открываю список, пробегаюсь по фамилия. Хочется ударить себя по лбу — действительно, забыли разбудить детей! Вожатый, называется! Так, кто у нас тут? Четыре парня, 14-17 лет. Два взросленьких, один на год младше и четырнадцатилетка. Одного знаю с прошлого года — он у Лехи в отряде тусил три недели. Двое новеньких, не похожи не проблемных, вроде приличные парни. А четвертый… Заруцкий Константин. Фамилия знакомая, наверное, прошлогодний ребенок. То, что это вчерашний красавец-атлет, сообразил сразу, а вот признать в нем личность не смог — как будто помню и не помню одновременно. Нужно будет у Машки спросить, она всё знает. Когда собрали всех самых сонных, двинули на завтрак. Дошли самые последние, зрительным контактом получили от Светки предупреждение. Негодует шеф, злится, что самый старший отряд приполз в столовую чуть ли не к закрытию. Рассаживаем детей за столы, сами садимся за вожатский. Все рты пооткрывали, ждут пизделовки между мной и Светулей. Собираюсь уже открыть рот, как в ребро врезается острый палец, а мой ненаглядный напарник, нахмурив тонкие брови, кивает злобно в тарелку, мол, ешь давай и не разевай пасть. Отчего-то слушаюсь, хватаю ложку, начинаю лениво перемешивать манку в тарелке. Не люблю я её, кашу эту. — Над едой не издевайся, жри! — Сева подвигает мою же тарелку ко мне и снова тыкает в меня пальцем. Оторвать бы, а мальчишку живьем закопать! — Я не ем это. — Теперь ешь! — Да не ем, говорю же, — отбрыкиваюсь слабо под смешки команды. Лешка так вообще замер, смотрит на эту комедию, глазами хлопает. Я-то понимаю его удивление: ни разу не было такого, чтобы меня, Деку, кто-то заставлял. А тут, мелюзга какая-то. Пищит грозно над ухом, прибегает к тяжким телесным, впаривает мне какую-то дичь и радуется еще. — Ешь! — и тут вообще аут! Берет ложку, нагребает туда манки с горкой, снова калечит мой бок, а пока я хватаю ртом воздух, засовывает мне эту гадость. Мычу гневно, сверкаю глазами! Грожусь убить мелкую гадость, пока тот лыбу давит. — Вот тебе и приручение дикого зверя… — тянет Машенция, дожевывая булку. —Это кто еще кого приручил? — подмечает философски Палыч.