Сибисовы катастрофы

Есть такой тип людей — в сложной ситуации они начинают совершать множество мелких телодвижений. Меряют пульс пострадавшим, пристально проверяют документы у милиционеров, звонят по каким-то номерам и задают странные вопросы… Как правило, никакой реальной пользы их действия не оказывают. Но зато окружающие как-то успокаиваются, собираются и начинают предпринимать другие действия — не столь многочисленные и эффектные, но куда более полезные

       — Димка, готовь вазелин, — выдает Сева, пролетая мимо серой тучей. Хмурится, вертит нервно в руках зажигалку. Поджигает смятую сигарету и выдыхает напряженно. — Я еще Буковски не дочитал, мне пока нельзя, — на полном серьезе заявляю я, чувствую, как мелкие мурашки бегут по рукам. Сева в непонимании сводит брови: — Ты о чем? Хотя черт с тобой, странный ты, — он быстро затягивается. — Нас Светка сегодня того, покарает анально — Сибисом вытягивает указательный палец и просовывает в колечко из ладошки. — Чего-о-о? — Наших детей во время эстафеты спалили с сижками. — Кого пиздить? Сибисов вздыхает и обреченно пинает пластиковую бутылку. Та со свистом летит в кусты. — Заруцкого, Корюшкову и Нестер. Я угрюмо киваю, знаем таких. С Антохой Нестер всегда одна и та же проблема: дымит, как паровоз, ныкает под кроватью алкашку и девчонок по углам зажимает. И хоть в прошлом году пацан нам знатно расшевелил отряд, но спускать всё на одних воспоминаниях не получится. С Корюшковой тоже всё понятно: она к Антону так и льнет, разве что в кровать не ложится. Испортил мне девчонку-гимнасточку своими выбеленными волосами и похабщиной. А вот Заруцкий... Откуда ж его знаю? — Вожатый у нас ты, а страшно сейчас мне, — делится обреченно Сева, присаживаясь на груду кирпичей. Я лишь злорадно жду нужного момента, чтобы, когда он уже встанет, поглазеть на его испачканные шорты. — Так за детей-то вдвоем отвечаем, ишь ты какой. Бросить меня решил? — Да куда уж там, — вздыхает он и дымит во все стороны. Я открываю банку газировки, чтобы отсрочить неизбежные разборки. Лучше уж тут спрячусь, чем на эшафот с разбегу нестись. — И чего их потянуло. Я им всё: и дисциплину, и танца с бубном, и досуг, а они, — продолжает Сева. Тут уже меня, видимо, истерически пробивает на смех. — Дисциплину? Это ты о чем? — ржу в сжатый кулак. — Если ты про ту, где мальчишки пялятся на твою тощую задницу, то это называется по-другому. Клянусь, ягодичные впадинки — отпад. — О, как приятно, что ты оценил, — скрипит Сибисов, и по его похабной улыбке я понимаю, что сболтнул лишнего. Но и отвертеться не получается: врать себе я не умел, другим — подавно. И если винить кого, то того же Буковски, будь он неладен, потому как последние часов двадцать ловлю себя на мысли, что волей-неволей, но посматриваю на Севу. На его костлявые ноги, узкие розовые щиколотки и аккуратное тельце. И с каждым взглядом ненавижу себя все больше. Принимаю, но ненавижу. — Не оценил, а всего лишь подметил. Подбирай выражения! — Ага-ага, постараюсь. Ты лучше подумай, что Светке говорить будем, — сигарета в руке дергается и опускает на землю сгоревший табак. — Курить хочется, — делюсь я невпопад, ни к селу ни к городу. Лучше б и правда о Светке подумал. — А что не куришь? — Сигарет нет, у Лешки в бунгало забыл, когда с утра у него тусил, а потом и времени-то зайти не было. Сева хмыкает и притягивает сижку к моему рту. — На, и не благодари. И вот вроде и не так сильно-то никотина хочется, чтобы настолько низко пасть в своих натурально-ненатуральных взглядах, но мозг в эту секунду почему-то напрочь отключается, как вилка из розетки. И тяга, которую я делаю, кажется мне невыносимо сладкой и долгожданной. — Вишневые? — интересуюсь блаженно. — Ага. Сева искоса глядит на меня, и, когда ловит мой, такой же шпионский взгляд, отворачивается. И снова протягивает руку с сигаретой. А я намеки легко вычленяю, поэтому фильтр цепляю губами уже без зазрения совести. Так и курим: он молча, задумчиво, оглядывая меня украдкой, а я — с его рук, как безродная дворняжка. И даже не стесняюсь. Позже нам вставляют по самые гланды. Так, как умеет только Светка: все орет, что мы идиоты, что не уследили, что опозорили профессию вожатого. — Да как так можно было? Дека, ты-то! Взрослый парень, голова на плечах есть, неужели сложно уследить за школярами! Их не так уж и много, а мы, вон, вообще троих поймали. ТРОИХ! Позор! — За всеми не усмотришь, Свет… — ляпает Сева, теребя пальцами майку. Это ж надо! Я удивленно пялюсь на Сибисова. Тот ли это парень, который еще два дня назад пищал, что лучше получить люлей, чем оправдываться перед начальством? Не он ли еще вчера пихал мне пальцы в ребра за любые попытки очистить репутацию собственного отряда? Не этот ли карапуз считал, что выйти сухим из воды — не всегда хорошая идея? А сейчас… защищает? Божественное пришествие, не иначе. — Очень благородно с твоей стороны, но лучше помолчи. И до тебя очередь сейчас дойдет. — Да отстань ты от ребят, женщина! — возмущается Палыч, откусывая «попку» от батона. Небось спиздил из столовой, старпер-воришка. — Ну упустили троих, ну бывает. Не они ж им сигареты в рот засунули, так что отстань от детей. . Леха с Машкой единогласно поддакивают из кресел. — Они же хорошие, Светулькин, — щебечет наша подруженция Машка и кивает в нашу сторону. — Смотри, какие грустные. — Ага, грустные и тупые. Ладно, на этом закончим, но чтоб с нарушителями разобрались, мамам-папам отзвонились, по головам настучали, — тяжкий вздох от измученного начальства, наши опущенные головы и Севины извинения. Планерка закончена, просим отдышаться и жить дальше. Пока все расходятся, собирают шмот и наводят порядок в гримерке, еще раз извиняюсь перед Светой. Та хмурится, но потом награждает тоскливой полуулыбкой и напутствующим «все ошибаются». Мы перекидываемся парой-тройкой слов, обсуждаем завтрашний конкурс на лучшую пару в лагере, украшения к дню романтики, утешительные призы и награды для победителей. Предлагаю устроить выигравшим ужин при свечах у речки, естественно, под присмотром вожатых. Машка, краем уха слышавшая наш разговор, восторгается. — А ты у нас романтик, Дека! Осматриваю штаб. Лешка снова катает провода, напевает детские песни и думает о своем. Ему завтра с провинившимися штрафной марафон устраивать с утра пораньше, вот и старается все свои мотки электронные побыстрее укомплектовать да на боковую почесать. Он мне сегодня с гордостью сообщил, что его детишки начали готовить гудбай-дэнс, что танец отпадный, а музыка — улет улетный. Я даже позавидовал: знал, что в последние три дня смены буду впопыхах придумывать прощальный номер и мечтать о родной постели и чашечке ароматного харио. — Иди помоги, — доносится из коридора голос Севы, и я, кидая на стол незаконченные дела, плетусь на выход под удивленный взгляд Лешки. У двери мое беспомощное нечто пытается присобачить плакат к стене. Скачет на своих палочках, но совершенно точно не достает до нужного места. А с плакатом с этим вообще как ребенок: плотная бумага чуть ли не больше моего напарника. — Дай сюда, пока я со смеху не помер, — выдергиваю у Севы детское творчество и скотч. Ножницы не нужны, на это и зубов хватит. — Ага, то-то у тебя рожа сейчас такая, как будто заплачешь. Сразу видно, что со смеху. — Я не в духе. — Это я вижу. Сибисов опирается на стенку и медленно скатывается вниз, опуская зад на прохладную плитку. Тянет руки к потолку, физкультурничает, мальчишка, зевает сладко. Видно, что за день устал. Это раньше мне казалось, что от него никакого толку, зато сейчас понимаю, что Сева этот — действительно нужный элемент в лете нынешнего года. С утра скамейки таскал (всем лагерем переживали за его нежные руки), правда, тридцать три занозы засадил, но не суть, потом долго корпел над сценарием к вечернему мероприятию, помогал бешеному Лешке чинить колонки, обнимал текущую от месячных Машку и гладил ее нежный девичий живот, мазал мне ноющую от болей поясницу «капсикамом» и носил заболевшим детям лекарства. В общем, смотрел я на снующую туда-сюда деловую колбасу и по-взрослому наслаждался. Как будто собственный ребенок взрослел, умнел и тянулся к светлому будущему. — Спать иди, дуралей, нечего тут зевать. Ты сегодня хорошо постарался, — попытка как можно беспечнее выдать похвалу проваливается, когда вместо слов я тянусь к светлой макушке и, пропуская тонкие прядки между пальцев, глажу его голову. Сева вздрагивает под моими пальцами, совершенно неожиданно краснеет, в очередной раз отводит глаза и вдруг откидывает мою руку. Нагло, бесцеремонно и так неожиданно. — Сам дурак, — бормочет тихо. От легкого удара я столбенею, а Сибисов, кажется, и не замечает этого. Отвернулся себе куда-то в сторону и завис, не считая нужным обратить на меня внимание. Ну и ладно, я всего-то хотел подбодрить.

***

Уже ночью курим с Лехой и Машенцией за штабом в сирени. Девчонка потирает шишку на лбу, куда минутами ранее рухнул штатив с полки, а звукарь все еще тонет где-то в глубине своих мыслей. Разговора особо не выходит, все уставшие и сонные, хочется вернуться в номер, упасть в объятия кровати и не просыпаться двое суток. — Слушай, — вдруг подает голос Леша, задумчиво потирая костяшки, — я все спросить хотел. Можно? — Можно. — Помнишь, когда вечером Сева о помощи попросил? — Ага. И? — Ты с чего решил, что он именно ТЕБЯ зовет? Не отводя глаз, он приобнимает Машку, которую наш диалог не особо-то интересует. Она пытается уснуть, и беседы не входят в ее ближайшие планы.       Я задумываюсь, вспоминая детали. А ведь и правда: Сибисов не обратился к кому-либо конкретному, просто кинул фразу в воздух, а я и пошел. Почему-то уверен был, что кроме меня ему никто не поможет, что именно я и нужен бессовестному пацану в этих драных шортах и неприлично короткой майке. Мои брови сдвигаются в галку. Из дум выводит Машкин заспанный голос: — Ой, и че ты к нему прикопался, Лех? Сева, кроме Димы, никого не видит. Он хоть и рад всем услужить, душа добрая, но о помощи только Деку просит. Это еще с самого начала было яяя-ш-ш-ш-но… — и зевнула. — Все, умираю, подайте кровать. — Дим, — поднимаясь с табуретки, заботливо вынесенной кем-то из штаба, Леха поворачивается ко мне, — ты только с этим не проебись. Парень ты крутой, оно и понятно, что ты мальчишке приглянулся. Он хороший малый, не заигрывайся с ним. — Ага, не буду… — провожаю глазами уходящих ребят. А напоследок думаю, что играют, вообще-то, со мной.