Сибисовы катастрофы

«Каков супруг, во многом зависит от супруги» Эразм Роттердамский

      Когда добираюсь до комнаты, Сева уже спит, раскинув в стороны длинные ноги. На резинку его белых трусов пялюсь гораздо дольше положенного: приходится одергивать себя менторскими увещеваниями. Нельзя так, тайком, как какой-то сталкер. И вообще нельзя. Нехорошо это, неуместно. Он парень, я парень. И на этом можно ставить точку. Стягиваю через голову футболку, шорты бросаю в кучу грязного белья и падаю лицом в кровать. Засыпаю мгновенно и без сновидений. Утром с удивлением обнаруживаю, что будильник я проспал на добрый час, а будит меня вместо раннего солнца довольный Сибисов в длинной футболке до колен. То ли платье, то ли у папы стащил. — Вставай, ну? — толкает меня ладонью и, судя по всему, далеко не в первый раз. — Кто мне тут заливал про жаворонков? Подъем. А вставать категорически не хочется: старая перьевая подушка мягче шелка, тонкий дешевый оптовый плед — как махровый. Еще и недосып гирей тянет в матрац, вжимает без возможности подняться. Сибисов опять пристает: — Ди-ма, вста-вай, — и уже по-привычному больно вжимает в мой бок свой дурацкий палец. Мне всегда с трудом давались насильственные подъемы, но к утренним тычкам я точно непривыкший. Хватаю его ладонь и, сжав покрепче, валю этого придурка на себя. Вижу, что пытается удержаться, но все равно носом клюет меня в шею, брыкается. Пару раз потолкался для приличия и, ухнув от усталости мне в шею, покорно угомонился. Сдался, видимо. — Дашь мне свой мобильник? — хрипит Сева, сжатый моими руками, пока я пытаюсь улечься поудобнее. Мне всё еще снятся сны, и я в них точно не тот Декатов, который сейчас спросонья мацает чужую спину. — Зачем? — Сфоткаю, чтобы Лёха больше не говорил, что это я к тебе пристаю. Я приоткрываю глаза, потому что шутка не кажется мне смешной: я ведь реально тычусь ему в пах своим полувставшим членом. — Прости, я не специально, с детства инстинктивно прижимаю к себе любой раздражитель. — То есть я раздражитель? — интересуется Сева с приподнятыми от притворного изумления бровями. И мое возбуждение он, кстати, вежливо игнорирует. Я киваю: — Еще тот. Дашь поспать пару минут? Приду в себя, и встаем. — Две минуты, о-кей? Я угукаю ему в макушку и проваливаюсь мгновенно в дрему. Не анализирую, просто жму его, теплого, к себе и сплю. Сон — святое, а в себе потом разберусь. Но заснуть к удивлению не выходит, поэтому я просто дышу в баранки на голове у Сибисова и позорно балдею от аромата его шампуня. — Встаем? — интересуюсь спустя пару минут. — Неа, — качает головой Сева. Не хочет. Смешно, ведь это он меня пытался поднять, а сейчас уже сам ерепенится.       Опускаю ладонь к нему на руку. — Сорока, белобока, — «топаю» пальцами по бледной руке от самых его пальчиков до локтя, — кашку варила, деток кормила, — «иду» дальше вверх, прокладывая дорожку до плеча. Сева смеется подо мной, улыбается, — этому дала, этому дала, а вот этому не дала! — и щекочу мальчишку. Тот визжит, как поросенок, толкается, старается выбраться. Не пускаю, пробегаюсь по ребрам, по руке, снова возвращаюсь к бокам, щипаю легонько. Сева уже в приступе. — Пусти-и-и!!! Я жаловаться буду, ха-ха-ха, — и смеется громко, почти в надрыве. — Кому ты собрался жаловаться? — сам не могу сдержать улыбку. Вот ведь балбес. И хохочет так задорно-звонко, что его хохот теплеет где-то в районе моей груди. — Лешке скажу, что ты меня убива-а-аешь! Ха-ха-ха! Ну-ка перестань! Не могу-у больше. Ща сдохну!       Веселюсь от души, наслаждаясь громкими визгами и писклявым голосом. Сибисов старается пнуть меня коленкой, но и от этих атак спастись легко. Перехватываю рукой коленку, избежав прямого попадания в пах. — Аккуратнее, мне еще он нужен. — Да я тебя кастрирую за такие издевательства! Всё, хватит с меня! — уловив нужный момент моего бездействия, Сева вскакивает с кровати и отлетает на метр. — Точно жаловаться пойду. Вставай, монстр. И уходит, хлопнув дверью. Вот засранец, мог и подождать. Не придавая смысла своим действия и не зацикливаясь, быстро собираюсь. Стараюсь даже не думать о ночных «я парень, он тоже», не до этого. Натягиваю пляжные шорты и выглядываю в окно. Жара аномальная, невыносимая. Хватаю с собой футболку, но на себя не решаюсь надеть. Не та погода, можно и голышом побегать. Ноги пихаю в носки и кроссы, забираю с собой сигареты. Быстро чищу зубы и скачу в штаб. Там уже движняк полным ходом. Машенция вырезает сердечки, развалившись на пуфе. Кивает мне сонно и тянет ножницы, мол, садись и помогать. Делаю знак пальцами типа «подожди, ща». Светка разбирает документы, уткнувшись носом в бумагу, машет мне рукой. Где-то в углу сопит Леха, накрывшись розовой бумагой. — Чего не разбудили его? Палыч, возившийся с надувными шарами-сердечками, отвечает не сразу: — Да он сегодня раньше всех встал. Качал плейлист для дня любви, а потом и вырубился. Решили не будить, пусть поспит немного. За его детьми я сам зайду, все равно в соседних капсулах живут. Новенькие вожатки придумывают конкурсы, расписывают квест и вечернее мероприятие. Подсаживаюсь к ним, расспрашиваю. Девчонки по-быстрому накидали порядок, выдали экземпляр сценария. Прошелся по тексту. Так-с, вечером постановка в стиле «любовь-морковь». Меня в сценки не пихнули, поставили к Лёхе на звук помогать да свет регулировать. Удовлетворенный таким положением дел волей-неволей ищу имя напарника. Севу припахали к костюмам, искать наряды, придумывать образы. Работа несложная, но заебистая: устаешь копаться в тканях, шапках, реквизитах. Забрал у Маши ножницы и бумагу, побрел на помощь юному костюмеру. Тот, раскинув в стороны ноги, валялся на полу, перебирая в руках накидки. — Сегодня без плакатов? — падаю рядом, спиной к стенке. — Чего приперся, злодей, опять меня мучать? Еще и голый, — Сева запускает в меня скотч, от которого я с легкостью уворачиваюсь. — Ага, всю жизнь мечтал побыть извращенцем. Прилетает подзатыльник от Сибисова: — Рад, что твои мечты исполняются, — и тянет ко мне ладонь. Перехватываю его руку и с легкостью подтаскиваю к себе. Сева удовлетворенно кивает и укладывается головой на мои ноги. — Вот хороший ты, Дека. Правду про тебя говорили. — А ты спрашивал про меня? — улыбаюсь, глядя, как он отводит глаза и невнятно бурчит. Не сдержавшись, хватаю мальчишку за нос и легко сжимаю пальцы. Тот «ойкает» и отпихивает мою руку. — Ничего я не спрашивал. Так и сидим: я вырезаю сердца для вечернего шоу, а Сева отбирает костюмы. Какие-то вещи кидает в сторону, бракует, какие-то — в общак, на вечер. Пару раз интересуется у меня. Помогаю, иногда подсказываю. Много смеемся, примеряем головные уборы. Особенно повеселили кошачьи уши. Напялил их на Сибисова, запретил снимать. Подошли они ему, что еще сказать. Стараюсь не думать о том, что я делаю неправильно, о том, что нельзя. И о девушках не думаю, тоже не то. Не хочется срываться, не хочется сворачивать не в ту сторону, но меня как будто тянет. И поделать с этим ничего не могу. На маленькие ручки засматриваюсь, на ямочки, на тонкую шею, на задницу в этих чертовых шортах, на всё. В общем, пялюсь, как последний лох. Через минут пятнадцать в дверь стучат, залетает Лёха. Уставился на наш голый дуэт с непониманием и глазами мне шлет вопросы, брови изгибает. Я не реагирую, продолжаю делать дела, потом объясню, все потом. Друг не отстает, прыгает в кресло, подмигивает: — Что, день любви на всех так влияет? Или это я один не в теме? — Лёнчик, отстань. Лучше подскажи, какая ткань выигрышнее. Эта с цветочками или обычная, розовая? — интересуется Сева и демонстрирует варианты. — По мне так розовая, — вставляю свою лепту, не забывая орудовать ножницами. — Извращенцев не спрашивал, — кидает Сибисов, разжигая любопытство Лёхи до максимума. Тот даже подпрыгивает от интереса. — Чё там уже Дека вычудил? Сева изображает вселенскую муку, накрывает рукой лоб, как будто температура, и тянет устало: — Даже и не спрашивай… Лешка прожигает меня взглядом и лыбится во все тридцать два. Скотина! — Ну-ка, ну-ка, подробности в студию! — Так, оба умолкли, пока по лбам не треснул. А ты, — обращаюсь к другу гневно, — вообще вали работать. У нас тут тяжкий непосильный труд, если ты не заметил! — и трясу ножницами. Через полчаса забегаем за детьми и тащим наших балбесов на завтрак. Те ноют, что утро, что хочется спать и вообще — ранние подъемы не для них. — Еще спасибо скажите, что на зарядку вас не поднимали! А то сейчас вместо еды будем вместе кросс бегать! Ух! Полезно-о-о! — бодрит Сева, перескакивая через три ступеньки разом. В столовке шумно, все орут, стучат ложками по тарелкам и перетирают день. Барышни при полном параде: красивые, в нарядных шмотках, улыбаются мальчишкам и подмигивают вожатым. Младшенькие, понятно, не так одурманены этим днем, но тоже соответствуют. За вожатским столиком бурные обсуждения. Садимся тихонько, не отсвечиваем. Машенция в панике, у нее мелкотня заболела, температурят трое. — Не переживай ты так, — поучает Светка, размахивая вилкой, — лекарства дала? — Машка кивает грустно. — Вот и супер! Родителям позвони сразу, чтоб в курсе были. Ковыряю ложкой манку под пристальные взгляды. Ждут, суки, когда Сева снова будет играть в мамочку. А его и просить долго не нужно. — Димка, ты совсем тупой? Дети вон быстрее едят, чем ты. Я б уже успел до города и обратно сгонять, пока ты эту кашу насилуешь. — Да задолбал ты меня с этим завтраком. Я, может, похудеть хочу. Сибисов хватается за живот и ржет. Козлина мелкая. В голове поселился коварный план стырить всю кашу из столовки и затолкать в рот этому поганцу. Пусть давится, на всю жизнь запомнит! Или сам его буду кормить. Ложкой, а, может, и с рук, если совесть позволит. Палыч складывает руки в боки и выговаривает Севе, я ликую! — Мелкотня, не бузи. Сегодня вечером будет вожатский сбор, там и оторвешься. Сыграем в бутылочку, авось и разведешь Димона на кашу. Смотрю на мужика и не верю. Защищает не меня, а этого задохлика! Предательство в стенах родного лагеря, не иначе! Сибисов наконец-то отстает от меня и орет на всю столовку «кто не съест кашу, тот будет кукареллу танцевать на площади»! Все сразу загудели, затрещали. Не хотелось никому пляски плясать, вот и принялись за еду, а вымогатель этот довольный сидит, булку с маслом точит. — Непедагогично их так перед выбором ставить, — подмечает Машка, разрезая апельсин. Одну половинку мне тянет, другую — в рот. — А у него всё непедагогично. Вчера вон детей совсем забегал, пришли все чумазые, как поросята, — вспоминаю их вылазку по лагерю, где Сева чуть ли не на голове скакал, а наши взрослые детины за ним летели, кривлялись и ползали под лавками. — Еле отмылись потом. Думал, что всё, набегались, а он их дальше повел. То к речке сбегали, фрисби покидали, то в вышибалы. На обратном пути устроили эстафеты по горкам. В песке чумазые валялись, стрелялки устроили. Вот вроде ругаю его, а сам в душе радуюсь. Шило у него в жопе, а дети и рады. Их хлебом не корми, подавай Сибисова. — Ну и хорошо же. Ты-то больше по бытовухе, а он на передовой тусуется. Клевый дуэт: командир и соплюха реактивная! — комментирует Лёшка с компотом в руках. Все смеются. — Эй! Чё это он командир? — протестует малявка и швыряет в Лёху кожурой. — Ну, Декатов — он такой. Сам на него глянь. Сибисов поворачивает голову в мою сторону и шмыгает носом. Отворачивается и выдает тихонько: — Морда красивая еще ничего не значит… Светка хихикает, перелистывая план дня, Машенция прикрывает рот ладошкой, а я так вообще отворачиваюсь. Вот, поганец. То ли прибить хочется, то ли отлюбить до посинения. Чтоб не я краснел, а он. Весь день пролетает словно час. После завтрака рулим с детьми на полянку, где Сева задорно объясняет ребятне правила бегалки. Суть проста: у каждой команды по пять человек в обороне, защищают большое ведро с водой, задача самых смелых — прибежать к врагу с бутылкой и проскочить мимо охраны. Если получится, то уже не имеют права ловить. Набираешь себе водицу и бежишь обратно к своим, а там в пустое ведро выливаешь. Кто больше соберет, тот и побеждает. Играем всем лагерем, команд много, пытаемся не путаться, сразу своих бугаев настраиваем, чтоб маленьких не обижали, чтоб иногда пропускали, а то еще встанут пять моих красавцев в ряд, а мелочь коньки откинет со страху. Костя, атлет тот, сразу повеселел. Видать, любит с водичкой гонять, сразу подался в бегуны. Футболку снял, перед девочками красуется, на меня посматривает. Сибисов лыбу тянет, оглядывает мальчонку, а я в ужасе. Шепчу ему гневно в ухо: — Ты глазенки-то отведи, не пялься! Совсем озверел, тупица? Это же ребенок! Сева не сразу понимает, о чем я говорю. Когда доходит, снова ржет полоумно. — Что, командирище-красавище, ревнуешь? Ну так я на тебя смотреть буду, ты вон тоже голенький, развратник!       В общем, прилетел ему подзатыльник, а я дальше — к детям. Пока отвечаю на вопросы, краем глаза слежу за Сибисовым. Тот умудрился растянуться на земле и сидел, тер краснючее колено. Вот ведь неумеха! Долго, правда, страданиями не занимается. Бежит в штаб и через пять минут возвращается в накидке доктора. Орет что-то про «больницу на выезде» и «про уколы в попу для нечестных игроков». Тащит с собой чемоданчик — даже скотч красный крестом налепил. Сразу чешет к детям помладше, те визжат и тянут руки. Сева им на лбы пластыри лепит и рецепты от «вредности» приписывает под страшные взгляды вожаток, которые уже обещают ему темную за растрату инвентаря. Смотрю, летит ко мне. И прыгает вдруг с разбегу, а я его — хвать! — под задницу и на землю валюсь. Матерюсь про себя, а эта костлявая жопа вертится, трется. Незаметно для детей, но заметно для меня — никакие это не веселые игры, приставания чистой воды, явно за утро мстит! Еще и посматривает на меня с улыбкой, чудак! Когда уже собираюсь душить придурка, тот вытаскивает скотч и херачит мне на рот. — Больной! У нас больной! Опасная зараза! Вирус Тупилуос-Дурилуос, редкая форма заболевания. Передается воздушно-капельным! Просьба избегать по возможности. В качестве профилактики — легкие пинки под попу. Очень эффективно. Еще можно манкой накормить! Спихиваю идиота на землю и под общий восторг начинаю мутузить. Не по-настоящему, для вида. Дети смеются, оттаскивают, а я этому гаденышу обещаю все вирусы мира передать этой ночью. И по глазам его вредным вижу, что этого и ждал. Девчонки отряхивают мне шорты, а глупого ребенка ругает Заруцкий. Вон как чистит его белый халатик, по лбу щелкает. Сижу в сторонке, командую. Тут мелкотня в лесок побежала, кричу им, чтоб сворачивали. С другой стороны ползком перебираются мои пацаны, тихонько так, друг за другом, пока команда противников не заметила. Аккуратненько так, шепотом переговариваясь. Где-то неподалеку тринадцатилетки батлятся с девочками. Те, смелые, красивые, пытаются прорваться, толкаются. Красота, ляпота! Машка там со своими крохами бегает, мои дети им дорогу уступают, подыгрывают. Хороши! Мимо снует Сибисов. Букашка мелкая! То к одному подбежит — совет даст, то к другому — косичку заплетет, на нос пластырь нацепит и улюлюкает себе под нос. — Ну-ка, не расслабляемся! А то сейчас дядя-дохтур вас все-е-ех вылечит! Палыч ржет, своих спортсменов придерживает, чтоб на моего дурня не бросились. А то он их главному на задницу круг из скотча налепил и шлепнул. Вот ему влетит! Зона комфорта просто трещит по швам! Пока не зарядили по мордасам, скачет снова ко мне. А я и не знаю, куда бежать. — Димка, Димочка, а давай я тебе тоже кружочек на попу налеплю! Будешь моей целью! — кричит Сева и машет радостно рукой. Приземляется рядом на лавку и обмахивается халатом. Жара-а! — Себе лучше налепи. Я еще за твои прыжки тебя не наградил, дебил. — О, сегодня у нас произвольная программа дуэтом? — Ага, произвольно эротическая. — А-а-а, — тянет Сибисов с довольной мордой, — это я люблю! Смотри мне, ты пообещал! — и снова уплыл в море событий, сверкая пятками. Вечером играем свадьбу — не настоящую, естественно, а понарошку. Ребятне весело, и нам в кайф. У штаба два ведра с цифрами — для женихов и для невест. Вытягиваешь себе номер, а потом ищешь пару, совпадающую с твоим. Ну, а дальше — как у взрослых. Загс, хлопки, роспись. Ответственное лицо — Светка, как шеф. Стоит себе в официальном костюме и клятву читает! Понятное дело, парочки расписываем за просто так, без номеров. И они довольны, и мы рады. Вон, Лешка к Светке прибежал шептаться, сказал, что хочет на ней жениться. Она не против, только подмену бы найти. Я же сегодня с камерой бегаю, «замужних» фоткаю, реквизит раздаю: фату там, цветы. Палыч со спортсменами снова трется, сватает. Сибисов вообще исчез куда-то, утащив с собой Машенцию. И где они, черти? Ревную! Вот так вот запросто рожаю в себе эту мысль и спокойно с ней существую! Даже не страшно, ни за себя, ни за будущее. Короче, полное смирение. Финиш. Подбегает Анечка, мой отряд, хорошая девчонка. Почти плачет, расстроенная. — Дим, у меня в паре Нечаев. Можно поменять? А то мне Лида не разрешает, — и слезами обливается. Я сразу в гнев. Как это так, «не разрешает»? Лида у нас новенькая вожатка, классная, но строгая до ужаса. Ей всё по правилам нужно, по распорядку. Не понимает еще, что иногда детям нужно помочь, где-то схалтурить, где-то недосмотреть. Вот знала бы, что к Нечаеву клеится девчонка постарше, поменяла бы спокойно номерок и все. Никаких проблем.       Беру Аньку в охапку и тащу к Лиде, разруливать ситуацию. Меня, конечно, сначала чуть не послали, но быстро сообразили, что спорить с более опытными — худое дело. У нас дедовщины-то нет, но иногда приходится надавить. Зато потом поймут, притрутся, и дела легче пойдут. — Лид, поменяй ей, а? А Анечкин номер вот этой красотке вручи. Пищать будет от восторга, — и пальцем на второй отряд тычу, на блондинку в сером. Спорить дальше не стала, и моя девочка счастливая убежала к Синицыну из моего отряда, тряся в руках его же номер. — Ты тоже вытяни, поприкалываешься, — предлагает Лида. А чего ж и не вытянуть. И запускаю руку в ведро. — У кого пятнадцатый? — орет знакомый голос. Букашка приперлась, вся в белом. Углядел на нем Машкину футболку и белый бант на шее. Красивый чертяга, хоть и клоун. А потом на свою бумажку смотрю. Пятнадцать! А за спиной уже это всевидящее око стоит. — Дека-а, судьба, не иначе! Еще и брачная ночь по расписанию! — сжимает меня Сева, обвивая руками. Гляжу на Лиду, а та хохочет, менять отказывается. Да и Лёха тут как тут, на ухо шепчет про легализацию однополых браков в лагере. Сева тянет меня к Светке, отдает мой фотик Лёше, а на голову мне шляпу напяливает. Шефиня удивлена, но шутку юмора оценила. Дети вокруг ржут, пальцами тычут. А я что? Нужно играть роль! Хватаю под руку своего — о как! — засранца и тащу под венец. Жениться, так жениться! — Ну, расписывай нас! Вот, невеста моя! — и демонстрирую ей Сибисова. Тот красуется, несуществующий макияж поправляет, ножкой в сторону ведет, манерничает. Балдею! Актерище! Сам улыбаюсь во все тридцать два, букет держу. Будет что в универе рассказать! Не просто на смену сгонял, а с женой вернулся! Сева, правда, и тут чудит. Говорит, что клятву изменить нужно. И Светке заговорчески что-то втирает. Та сначала против, по лицу видно, а потом вдруг соглашается. — Итак, Дмитрий Декатов, согласны ли вы никогда не обижать Всеволода Сибисова? — я киваю. Согласен. Светулик продолжает. — Согласны ли вы мазать его кремом от загара до конца лета? Кидаю на букашку эту взгляд грозный, а та дурачка из себя строит. Ну-ну, ночь длинная! Попоешь у меня! — Согласен! — Согласны ли вы есть манную кашу до конца своих совместных дней? Я ахаю, а на заднем плане Лёшка фотиком щелкает и под радостные крики детей угарает. Придурок! Готов прибить все и вся, но приходится кивнуть. Сева тихо хихикает, прячась под фатой. — Сибисов заранее согласен на все, — сообщает он со счастливой улыбкой. Запомним, запишем! Дальше никаких поцелуев, вместо них — общая фотка, где Сева у меня на руках — легкая пушинка — изображает бурный восторг. А потом уже, когда все разбредаются по капсулам готовиться к вечернему мероприятию, довольные и радостные, подбегает ко мне. И накрывает розовой тканью наши головы. И целует прямо в губы. Без лобызаний, без языка. Просто детский чмок, но пробирает прямо до костей.