Сибисовы катастрофы

«От одиночества и некоторого смущения я решил как следует надраться»

      До вечера с Севой не пересекаемся. Никаких «избеганий» — работа. То с Лёхой после вечерки колонки носим, то грамоты подписываем. Самой лучшей паре лагеря организовываем романтический ужин, как и планировали. Девчонки на кухне готовят пирожные — приз победителям. Палыч погнал в село, закупаться лимонадом для деток и алкашкой — для нас. Светулик вся в телефонных разговорах — трансфер для выходного заказывает. По очереди подходим, выбираем себе свободный день. В листке не нахожу фамилию напарника — значит, еще не решил. Ну и пусть. Отдохну тогда один, в город смотаюсь, починю наушники для мобилы, поваляюсь на пляже, чипсами закинусь. Машка вон тоже счастливая ходит — ее муж, Витька, за ней на тачке приедет в субботу и увезет купаться и загорать. Спросила, не подкинуть ли кого. Лешка отказался, темнит что-то, да и Светка вся в тайнах. Вот ведь придурки, скрываться совсем не умеют. А ведь в прошлом году всё шпыняли друг друга, подкалывали. Лида в лагере решила остаться, потусить с детьми — кто-то же должен пахать. Естественно, всей командой не уезжаем — по двое в день максимум. Палычу тоже не в напряг, хочет со своими красавцами устроить отдых, сводить их на речку. Оно и понятно — в городе он у них тренер, а здесь — почти друг, хоть и старше. Вот и налаживает контакт, приручает. Несу стол на крышу, рядом плетется Лёха в обнимку со стульями. Весь в своих мыслях, едва не спотыкается на ступеньках. — Слушай, тебе не кажется, что это перебор? Сразу понимаю, о чем он. И не знаю, как ответить. Не кажется, почему-то уверен, что все идет так, как и должно. — Нет, думаю, нет. — Играешься или серьезно? — он толкает плечом дверь, и мы выбираемся наверх. Дует легкий ветерок, солнце забирается под майку. Ничего не отвечаю, сгружаю стол, осматриваю территорию. Вот виднеется речка с песчаным пляжем, вот турники и волейбольная площадка, а там — главный корпус и дымок от кухни. Ужин готовят, обещали рыбу и пюре с кукурузой. Вижу Машку, с детьми танцы танцует, развлекает. Малышня по-мартышечьи задорно повторяет за вожатой, руками размахивает. Где-то там и Сева, только непонятно, чем занят. На улицу нос не высовывает, наверное, реквизиторскую разбирает. И сразу поцелуй вспоминается. Губешки его сухие, нос, проехавшийся по щеке, и рука на моем плече. Отвращения — ноль, больше желания. Захотелось промотать назад и задержаться под той тканью. Прижать посильнее. И даже не пугает это, интерес разжигает. Сразу вопросы. А как он целуется по-взрослому? Умеет ли вообще? А если кто-то научил? Смена ориентации — второй очередью. Сначала ответы найду, потом разбираться буду. Какие тут игры, Лёха, тут все серьезно. Вот и всё, ничего не попишешь. Друг расставляет стулья, достает из рюкзака красную скатерть и накидывает на стол. С тарелками не нам париться — девочки нас от этого освободили, поручили только это. Видимо, не доверяют нашему вкусу дизайнерскому. — Погнали, а то еще с аппаратурой разобраться нужно. Светка сказала сюда эти сраные колонки дотащить, чтоб совсем романтикой бахнуло. — Ага, идем. И обратно пошагали. Внизу встретил Севу, тот собирал тряпки-цветочки и таскал к выходу. Хотел помочь, но Лёха утащил к выходу, а Сибисов лишь печально проводил взглядом. Может, все-таки избегает? А смысл? Сам ведь целовал… Долго возимся с проводами и таскаем наверх технику. Лёшка жалуется на больную спину, на тяжелую судьбу и отсутствие сна. Солидарен, но обхожусь тактичными кивками. Помогаем девочкам носить еду, расставлять бокалы и бутылки с лимонадом, спасибо Палычу. Птичка на хвостике принесла, что после отбоя — патихарду быть. Держимся! Еще раз проверяю имена и комнаты парочки, выигравшей конкурс, и отправляюсь за ними. Те уже одетые, красивые. Мелкие, как по мне, всего шестнадцать, но выглядят вдвоем классно. Девчонка в юбке, ноги длинные — на свой возраст не тянет, старше. Парень на стиле: рубашка, джинсы с подворотами и вансы. Готовился, даже волосы вон зачесал. Пока вел их на крышу, краем уха вслушиваясь в детскую болтовню, подумал, что хочу так же. Ужин, свечи и букашка эта. Будет мне байки втирать и поить вином. Может, снова чмокнет обветренными губами. И легко так об этом думать, и так сладко. Совсем не страшно. Ни разу. — Так, через полчаса мы за вами зайдем. Но без баловства! Алексей будет дежурить на лестнице. Детишки кивают, согласны. Врубаю им «небомореоблака» и, пожелав удачи, удаляюсь. Только потом, внизу уже, вспоминаю про фразу с «проститутками». Ничего, надеюсь, не уволят за плейлист. На лестнице и правда тусит Лёха. Увидев меня, улыбается. — По острию ходите. Светка услышит, по лбу даст за похабщину. — Ну, там только одно слово. В остальном — отличный текст. Не будут же за это пиздить. Он соглашается и тянет пачку с сигаретами. — На, иди хоть покури. А то весь день на ногах, даже не дымил, — и в руки кидает. Смотрю, а это моя, которую в комнате у него оставил. Святой человек! На улице прохладно, но до домика бежать лень. По тропинке топаю за корпуса, на наше место, где пепельница, окурки в банке и покой. Морщусь от ледяного ветра, но никотин необходим. И на «подумать», и для души. Курю неторопливо, вдумчиво, хоть и трясет не по-детски. Вечера здесь не всегда такие, порой теплища-а — в баню не ходи. А сейчас вот такой вот сюрприз. Хорошо, что хоть детям пледы принесли, да и куртки они взяли. А то задницы отморозили б со своей романтикой. Тру себя руками, остались три тяжки, а потом в штаб. Докуриваю, и бегом. Чуть не лечу носом в землю, споткнувшись о камень, но вовремя успеваю поставить ногу. Дурень! Совсем околел. В штабе Машка с мужем лялякает по телефону, счастливица. Взглядом спрашиваю, куда подевался народ. В ответ — бурные жесты. Разбираю «шаги» пальцами — значит, ушли куда-то. Потом тыкает на кулер. За водой? Не, не похоже. Скорее, за водкой. Тусовка же, как иначе. Плюхаюсь в кресло, греюсь, а рядом ни пледа, ни куртки нет. Холодно, аж зубы стучат. Вот вам и лето: днем хоть в трусах броди, а вечер… Минут через пятнадцать подтягиваются наши. Кто с колбасой, кто со стаканчиками. На стол летит блок сигарет. Куряги! — Детей с крыши кто забирает? — интересуется Лидка, вытряхивая чипсы из пакета. — Лёха же. Не зря там стоит. Это Палыч, закутанный в свитер и шарф, с бутылками в руках. Так-с, пиво, водка — угадал — и ром. Живем. — А кола будет? — Маша вертит в руках стаканчик. Еще раз уточняет, не забрать ли кого на тачке. Желающих не оказалось. — Смотрите мне, закончится моя доброта! Через минут семь подгоняет и кола, со Светкой на пару. Мы уже готовы, осталось только всех собрать. Лёха по плану минут через десять должен вернуться, где-то еще бродит Сева (потерялся, что ли, горемыка?) и новенькие. Но на них все равно, меня вот мое недоразумение волнует. То целует, то вообще носа не высовывает. Боится? Прячется? А может, просто играет? Одни и те же вопросы, а ответов всё нет и нет. Вместо душевных бесед — уборка в штабе и на крыше. Уносим в столовую приборы, тарелки, вытираем полки, складываем краски и картон от вечерки, детские рисунки — на шкаф, чтоб утром вывесить на главный стенд. Чуть не спотыкаюсь о рулоны с А3, но меня ловит Палыч, говорит, что я совсем устал, видимо, что мне лучше пойти спать. Не хочу, мне еще отношения нужно выяснить с мелкотней этой. Вслух этого не говорю, но, а как иначе! Через какое-то время подгребает и сам Сева. Что-то радостно впаривает про «дети совсем дураки, чуть не перееблись там». Веселый, совсем не уставший. Сил сбегать до нашего домика хватило: стоит в джинсах, узкие-узкие, в огромной толстовке и даже волосы вон причесал. Пока гляжу на него, в душе обижаюсь, кидает в лицо мой свитер. — На, я сегодня добрый, — не смотрит на меня, сразу за работу принимается. А я? А я стою с дурацкой счастливой лыбой на лице и бешеным желанием сжать этого дурака в объятиях. Меня толкает Лешка, плечом своим чуть с ног не сшибает. — Дека, что в проходе встал? Полчаса хватило, чтоб рассесться по местам — Сибисов сбежал подальше и плюхнулся рядом с удивленной Машкой. Конкурсы какие-то проводит, считалочки — кто проебался, тот пьет. Игру какую-то затеял чумовую — все головы ломают, сразу за стаканчики берутся. Рубимся в карты, в дурачка — наш главный дурак и тут на коне. Обыгрывает, нас оставляет позади. Палыч в шоке, выпытывает у Севы, откуда такие специфические способности, а тот, как партизан, отшучивается. Всё втирает нам, что чемпион по картам, что всех нас до трусов оголит. Светка это сразу запретила, нечего в штабе сверкать голыми задницами — Лёшка приуныл, ему хотелось движа. Пошел, музыку врубил, какой-то треш, фулл-металл по ушам бьет, а нам и весело. Лакаю четвертую порцию рома с колой, вкуснотища. Сибисов почти не пьет, изредка хлебает из своего стаканчика. Трезвенник? — Давайте в бутылочку? — предлагает Машка. Мы свистим — при живом-то муже! Но сами понимаем, что Витя у нее мировецкий, бывший вожатый, сам в таких сабантуях участвовал. Он, правда, не у нас работал, но на форумах образовательных пересекались, клевый чувак. Все поддержали — почему бы и нет. Первая крутит Машуля, на правах организатора. А потом чмокает Светку, на которой остановился фант. После — крутит Сева. На меня глаза поднял и сидит, бутылку заговаривает. Это чтоб на меня выпало? Не повезло. Лёшка. Косит на меня и взглядом обещает не буянить. Перевожу на Сибисова, а тот РАД! Подплывает к другу моему и одаривает поцелуем. Прямо в губы! На меня — вообще ни разу. Зато весь коллектив только и делает, что пялится. Машка вон спрашивает без слов, брови поднимает: «Димка, ты че, обидел его? Вон как присосался!». А я хуй знает! И обидно, и злиться тянет. Гандон малолетний! Выставлю его кровать на улицу, там спать будет. — Дека, твоя очередь, — мне тянут бутылку. Раскручиваю, не смотрю даже на козла этого мелкого, пусть вон со своим Лёшкой лобызается. Выпадает Лида, краснеет, улыбается подругам. А я и целую ее, притягивая мягко. Вон, по языку пробегусь, по губам в малиновом блеске, по зубкам ровнехоньким. Вкусно, сладко, но уже не то. Не этого хочется. Сибисов — мрачнее тучи. Смотрит, как я с Лидой красуюсь, и кулаки сжимает. Ревнует? Кого? Судя по последним событиям — Лидку. Отрываемся друг от друга, а девчонка мне в ухо шепчет, что у нее завтра подруга на выходной уезжает, что номер свободен. Вот те на! И подмигивает мне. — Вы о чем там шепчетесь, красавцы? — беззаботно выпытывает Сева, хотя видно, что злой, что сам бы меня голыми руками придушил. — Секрет! — Вот Лида, вот герой! Меня потом за этот «секрет» кастрируют без анестезии. И на свое место возвращаюсь, а меня уже Лёха тянет к себе. — Дурак? Че устроил? — тихо, пока все заняты новой раскруткой. Знаю, дурак. А нечего было вылизывать этого поросенка молочного! Позже целуются Светка с Лешкой, довольные. Делают вид, что это всё бутылочка виновата, а видно же, что кайфуют. Палыч в игре не участвует, его дома жена за такое убьет и глазом не моргнет. Комментирует наших голубков, а мы все со смеху по полу катаемся — алкоголь в крови, да и говорит он угарно. Потом девчонки новенькие дарят друг другу поцелуи да Сева и Машуля обмениваются дружеским чмоком. Когда надоело, играем в цу-е-фа на выпивку, чтоб совсем догнало. Быстро наебениваемся, вон, Светулик уже моего Алексея к себе перетянула, руку ему гладит, а он и рад. Рокировочка, и Сибисов уже со мной сидит, всё еще в гневе, залпом весь ром выпивает. Пока не появилось желание поболтать с напарником, объясниться — предлагаю перекур. Все соглашаются, кутаются в одежду и выплывают на улицу. Я в свитере, уже не так холодно. Гуськом добегаем до места и дымим минут двадцать, пока не накуримся всласть. Сева в сторонке стоит, с Машей переговаривается. Она снова интересуется, не помер ли кто. Отвечаю, посматривая на Сибисова: — Никто-никто, это кошки-мышки у нас. — И кто мышь? — Я, Машка, я. — Догонят и съедят? Делаю тяжку, выдыхаю печаль вперемешку с никотином: — Ага, догонят и съедят. Сева даже не оборачивается.       Тушим, собираемся валить, а меня вдруг за руку хватают и утаскивают за угол. Кто? Он, злодей этот мелкий. И стоит, в землю пялится, а руку все не отпускает, держит крепко, чтоб не убежал. Так и хочется сказать, что не убегу, что не нужно до синяков, до боли в суставе хвататься, но не успеваю. — Что у тебя с Лидой? Говорить или нет? Сказать, что с ней у меня беспросветное «ничего»? Намекнуть, что последние дни меня ни одна Лидка мира не заинтересует? А вот костлявые храбрые рыбешки вроде него — вполне. — А ты как думаешь? Сева дергается, пытается отойти, но это я уже перехватил его запястья, а от меня так просто не сбегают. — Вижу, что неправильно думаешь, вижу. Ничего у меня с ней нет, балбес, — и большим пальцем знаки на нем вырисовываю, успокаиваю. Сибисов недоверчивый, как хорек пугливый. Понимаю, что убеждать нужно, доказывать, а то точно от меня удерет, а потом вон какого-нибудь Лешку с горя проглотит и не подавится. Он может, он кого угодно на свою сторону переведет. И пока от меня не дали деру, целую. Без накидок на голове, без детскости. Сибисов стоит одуревший, сбитый с толку. А я, пользуясь его ступором, всем пользуясь, прижимаю к стене засранца, вбиваюсь в него пахом — он стонет, слышу — и кусаю. За губы, смятые моими поцелуями, порозовевшие, за шейку — метить нельзя, уволят. Позволяю себе больше и забираюсь холодными пальцами к нему под одежду. Под подушечками дрожит живот, скачут мурашки, и я глажу их, вот ведь бегуньи. Сева руками обнимает, притягивает ближе, сам уже целует, мурчит. Не отпускаю, крепко-крепко держу. Я ведь еще не все зубки языком пересчитал, не все ребрышки пальцами перебежал, не все тихие, еле-слышные стоны из рта его выбил. И чувствую себя таким деловым-деловым: вон у меня сколько дел намечено, вон я какой! — Хватит, Дека, пусти! — руками меня отталкивает, а вот губами сам ко мне тянется. Снова языком с моим встречается, снова охотится на меня. — Ага, — смеюсь в него, не отрываясь, — пущу, а ты и удочки смотаешь. Не-е-ет, не пойдет так. Сева смотрит прямо мне в глаза и еще раз просит отпустить. И я вижу в них, в глазах этих, где чертики пляшут свои дьявольские танцы, что не собирается он от меня сбегать. Отпускаю, даю ему время подышать, откашляться, словив порцию холодного воздуха. А потом он, как бы ненароком, как прописную истину, выдает вдруг свои планы: — Дека, я сейчас тебе отсосу. Меня ведет от фразы этой, от наглости, от пошлости. Готов уйти, шаг уже делаю — сбегаю в этот раз я. А меня — к стенке. Как будто я пушинка и совсем ничего не вешу. И Сева резким движением стягивает мои шорты. А в трусах — лишь намеки на возбуждение, не хватило мне поцелуев, мне больше нужно. — Отпусти, куда полез! — Молчать. Сейчас будет лучший минет в твоей жизни, — и заглатывает мой член, и я понимаю, что он не врет.