Сибисовы катастрофы

Истории всегда учат смотреть проблеме в корень — на сексуальной почве часто возникают ссоры.

      В штаб мы не вернулись — состояние не то: меня пошатывало от адреналина, а Севу, с его краснющим лицом и опухшими губами, я бы сам не пустил. Поймут же сразу, шутки шутить будут. И как-то спокойно проглатываю это «мы», не цепляюсь даже. И внутри не коробит, не мечется ничего. Спокойно, ненапряжно. Может, оттого что кончил, вдавливая мальчишечью голову в пах? Или потому что банально не боюсь. И ведь не бывает так — за полторы недели вмазаться в человека, в эту козявку, которая и до плеча моего едва достает. А все равно вот веду его за руку, словно маленького. Обдумывать ничего не хочется, просто продолжать всё это. А как быть дальше? Я же ничего про него не знаю: ни где живет, ни чем дышит. А вдруг такие мажоры только на лето в столицу возвращаются? Вдруг он нездешний, заграничный? Пробивает резко, не удерживаюсь, спрашиваю: — Мелкий, а ты откуда? Голову на меня поворачивает, улыбается несмело. — Откуда я такой прекрасный? Или место жительства? Киваю, второе. — Так я центральный. Недалеко от Рождественки поселился. А ты? Не сразу отвечаю, отлегло. Местный! Значит, не закончится после смены ничего. Значит, можно улыбнуться, сжать его ладонь покрепче. — Я общажный. Две кровати, два мужика, один шкаф на двоих, и никакого тебе личного пространства. — А по тебе и не скажешь… — Ты про то, что я без квартиры и приданого? Уже не так впечатляешься? Сибисов нахмурился, двинул меня плечом. — Ты там меня за кого принимаешь? Молчу, сам не знаю. У него вон отец богатый, своя квартира, денег, наверное, немерено. А я… не вписываюсь, короче, не из голубых кровей. — Дека, — остановился, в глаза мне заглядывает, — ты у себя в голове уже всё продумал? Да? А не нужно. Я не такой, как ты себе навоображал. — А какой? — и подмигиваю. Слыша-а-али мы эту песню. — Батюшки! — и ахает показушно, смеется, дурачок. — Дмитрий, мы что это, флиртуем?       Так и дошли до домика, с шутками-прибаутками и подколами. И во время прогулки я даже не почувствовал этого — волнения бешеного. Зато сейчас, когда он открывал дверь, когда стягивал с себя кеды, когда взглянул на меня выжидающе через плечо, бахнуло. Засосало внутри, темным покрылось. Страх какой-то липкий, мрачный. Мы оба понимали, что должно случиться, ведь каждый в голове уже давно эту цепочку построил, но это всё — только мысли. А здесь, внутри, где не холодно, где можно раздеться, уже не спрятаться. — Дим, если не хочешь, то не нужно. Зачем торопиться? — подходит, в глаза заглядывает, а мне от этого еще страшнее. От взгляда его робкого, от руки на моей груди. Гладит, успокаивает. Выдавливаю из себя «все хорошо» и мажу по его губам несмелым поцелуем. — Точно? Ты же понимаешь… Понимаю, всё понимаю. Что он парень, что я парень — это тоже доступно и совершенно очевидно. И сразу вспоминаю, как кончал ему в горло, как сжимал пальцами его голову, как просил «быстрее». Казалось, что это было так давно, а прошло не больше десяти минут! И не отталкивал его, не возмущался. Зато сейчас нервы шалят, по рукам дрожь. Я же… по девушкам, а тут какой-то мальчишка, пацан! Я заговорил первым, отпросился в душ. Не глядя на него, схватил полотенце и чистое белье, закрылся в ванной да так и встал. У двери с полотенцем в руках и паникой в рухнувшем в пятки сердце. И роем вопросы зажужжали. Как быть? Это же секс! Это точно будет он! А что делать? Мне тоже нужно будет отсосать? Взять член и… и в рот засунуть? А потом? Войти? Или того хуже… принять? А если он и правда хочет меня «туда»? Вдруг плохо станет? Вдруг стошнит? И гудит, гудит во мне, не утихает. Ни плитка холодная не спасает, ни вера в себя. А чему тут верить, когда в руке всегда сжимал чужую грудь, когда пальцами не в задницу лез, а в…       Целовать — это одно, там губы, там, как у всех, обнимать — я с радостью, я могу — а здесь — коматоз, не сдвинуться. И непонятно, отчего такое состояние: не брезговал, не смущался ему в рот себя выплескивать, толкаться бешено. Но сейчас всё иначе, сейчас нужно отдать — не факт, что себя, но вероятность же есть! А если и правда побрезгую, не смогу? Уйдет? Бросит? Или заставит? Хотя кого он там сможет заставить со своими 55 килограммами нежности… Я ведь не хрупкая барышня, могу и врезать. И тогда… тогда точно уйдет. Даже на меня не взглянет. Может, бросит напоследок что-то гадкое. Или расплачется. Долго стою под душем, бесцельно намывая грудь третий раз подряд, прохожу руками по лобку, взгляд опускаю. И снова вопросы. Неужели я смогу его вставить? В него? Это же растягивать нужно, рукой лезть, помогать. Точно смогу? Или нет? — Ты там умер? — зовет из комнаты, а мне от голоса его еще страшнее становится. Морозит, даже теплая вода не спасает. Игнорирую, не отвечаю. Продолжаю бездумно пялиться на потрескавшуюся плитку, сжимать себя руками. Горе-гей я, вот кто. Он зовет еще раз, беспокоится. Приходится крикнуть, что выхожу, что уже почти, а сам готов через форточку выпрыгнуть и голым убежать. Из душа выползаю измученный и выжатый, страшно. Боюсь даже в лицо ему смотреть — сразу поймет, и тогда не выкрутиться. И не спасет ничего: ни объяснения скомканные, ни поцелуи. В комнате тихо, Сева сидит на кровати с полотенцем — ждет своей очереди. Поднимает на меня глаза, осматривает покрывшуюся мурашками кожу, мою мокрую грудь и сжатые в кулаки руки. — Я в душ, хорошо? — и спрашивает виновато, как будто это не я сбегаю, а он. Проходит мимо, а я лицо в сторону ворочу, не встречаюсь взглядом, так лучше. В последнюю секунду он сжимает мою кисть, ободряет, но и это не помогает, и я остаюсь в комнате — слушать, как он включает воду. И когда я сажусь на кровать, все уже решено. Иначе нельзя, не изменить. Через двадцать минут он выходит, наверное, чистый и весь в еловом — намылился своими гелями-маслами. Я не уверен, мне только думается так. А проверить — не вариант, потому что завернул себя в одеяло и голову в подушку уткнул. Притворяюсь, делаю вид, что сплю. — Трус… — тихо, в душу.       Утром его нет, на душе погано. Нужно извиниться, объяснить, что просто испугался, что не хотел расстраивать, что вообще редкий мудак. Простит? Или пошлет? Неясно. Одно понятно, что я и правда трус. Одеваюсь наскоро, умываюсь, а лучше не становится — мразотно, тошно. От себя самого, от ситуации. Курю быстро, глотаю кофе не смакуя, бездумно. Бежать нужно, вытаскивать этот роман, завлекло ведь. Понимаю, что он нужен, что засел внутри, не вытащить без труда. И почему тогда вчера?.. От страха. Вот почему. От неизвестности. На улице прохладно: ни солнца, ни теплого ветерка. Кутаюсь в накидку, чтобы не замерзнуть. Перебежками — через курилку, где Сибисов так и не нашелся — в штаб. Может, там уже? Внутри Света с Лешкой, ранние пташки, с бумажками разбираются, воркуют. Меня увидели, удивились, глаза отводят. В чем дело? Первым не выдержал Леха, спрашивает осторожно: — Димка, ты что натворил-то? По коже морозом отдало, даже батареи штаба не спасли, не обогрели. Выдавливаю из себя тихое «ничего». — Ты мне тут не затирай, а? Сева с утра пораньше пригнал, убитый, в воду опущенный. Сначала вообще домой просился, так Светка его не пустила. Он это когда услышал, чуть не разрыдался. — Ага, — подхватывает Светуля, пока я пытаюсь не завыть от досады и злости. Дурак! Вот кто я! — Потом требовал напарника поменять, не разрешили. — Он стул ногой въебал, прикинь? Злой был, как тысяча чертей. Сказал же тебе, Димка, что зря в эти игры играешь, а тебе и срать. Вон до чего ребенка довел, еле договорились его на выходной отправить пораньше. — И где он? — это я уже тихо, с выдохом. Убежать пытался от меня! Нельзя, не позволю! — Чем ты слушаешь? На выходной укатил. Его Машулька с Виталем на тачке забрали утром. Вот тебе и романтика. Никаких извинений и клятв — от меня попросту смотали. Себя убить хочется, придушить или на крайний случай чем-то тяжелым вдарить. Он чуть не рыдал тут, домой просился, а все из-за кого? Из-за такого дебила! Вот и доигрался. Обидел… Весь день сам не свой: опаздываю к детям, получаю выговор от Светы, заливаю джинсы компотом, матерюсь про себя. На завтраке глотаю манку — никто даже не комментирует, видят мое состояние. А мне уже и тошно от этой каши, но больше — от себя. Не смотрю ни на кого, не хочу эти взгляды видеть. Вообще ничего не хочу, только мелкого вернуть и объяснить ему все. Чтоб не обижался, чтоб не винил себя, чтоб не исчез… После еды — отрядный сбор. Дети интересуются, где Сева, а я и ответить-то ничего не могу. Еле выдавил, что на выходном он, что отдыхает. А сам к нему вырваться хочу, но ни номера, ни страницы в сетях. Обсуждаем вечерку, решили ставить спектакль. Девчонки предлагают что-то веселое сбацать, парни — трешак. Начинаются крики-споры, стараюсь регулировать групповую динамику, но сложно это, когда на душе тревога сплошняком. Сижу здесь с ребятами, а мыслями — далеко, с букашкой своей. — Давайте, может, танец поставим? — это Анечка предлагает, вертит в руках мячик, подкидывает. Мальчишки отнекиваются, типа не танцоры, не умеют. И вообще, мол, танец — это не солидно. — Глупости, — это уже Дан, один из красавцев. Он у нас видный парень, с сережками на ушках, с дорогими цацками — тот еще богатей, — танцы и для парней. Я вон хип-хопом с детства занимаюсь, очень даже солидно. — Я за любой кипиш, но танцевать — увольте! — Костя тянет руки к небу, красуется, зевает. Так и сидим: дети спорят между собой, я изредка вставляю комментарии, направляя в нужное русло. Конечно, хотелось бы спектакль — особенно, если по тематике. Но в целом подойдет, что угодно. Главное, чтоб на уровне все сделали, чтоб не залажали, как тогда, на визитных номерах, где песню горланили на весь зал. На всякий случай уточняю, умеет ли кто танцевать. Из двадцати трех руки подняли пятнадцать, уже хорошо. Остальных можно будет или на задний ряд впихнуть, или вообще на сцену выпустить с другими движениями, полегче. Долго репетируем, пытаемся влететь в ритм, не путаться в шагах и поворотах. До этого — двадцать минут слушаю крики: подводку к номерам придумывают, музыку качают на штабский ноутбук, заливают вирусный Valid like Salad. Вроде в голову въедается, крутится, а текст-то глупейший… как я сам. Ребята посматривают косо, сообщают, что лица на мне нет, что, наверное, просто не выспался. И хорошо бы, если так, только вот дело совсем не в этом, а рассказать не могу. Опять приходится прикрываться ненормативным рабочим, глотать подступивший к горлу ком и вертеть в голове заевшее «где же он?». Краем глаза слежу за процессом, подсказываю. Иногда приходится вскочить и лететь на помощь — то кто-то сбивается, то ссорятся, а я и вытаскиваю. После репы дружно бредем на поляну, сегодня у нас клубы по интересам. Палыч ведет кружок гимнастики у стадиона, Лида — настольные игры недалеко от входа в столовку, Светулик отвечает за фрисби, Лешка вызвался на музыкальный клуб (на деле — одно название. Сидят себе жопой на траве, да подборку крутят, наслаждаются). Меня поставили на ленивые лежалки — тоже говорит само за себя. Долго слушаем вступление от Светки, пожелания на день. Вот вроде всему лагерю советует «поднять себе настроение», а смотрит на меня, глаза в глаза, как будто просит. Я и сам вижу, что никакущий, но и поделать с этим ничего не могу: не спасают ни голоса детские, счастливые, солнцем наполненные, ни «меньше грусти, друзья!» — от шефа. Через час обедаем. На меня уже не просто косят, в рот заглядывают. Вижу и вопросы эти незаданные, и взгляды боком, типа незаметные. И атмосфера тяжелая, давит на голову. Один Палыч не сдерживается, вот и спрашивает беспечно: — Димка, где ребенка потерял? — а голос едкий, медовый, как будто смазанный его презрением. Светка шумно сглатывает, не успевает предотвратить, а меня в стул этим «ребенком» вколачивает, кожа моментом гусиная. Не знаю, как ответить, чем крыть этот секундный позор. — Ага, — теперь уже Лидка. По морде лисьей видно, что сейчас еще больнее уколет, надавит на всё открытое, кровоточащее, голое, и меня вообще не станет, — я думала, вы не разлей вода. Вон, как вчера угнали, даже не попрощались. — То-о-очно! Мальчишка видный, вот Деку и окрутили, прямо голубой огонек на выезде! — физрук на булку масло роняет, мажет ножом, улыбается гнусненько. Противно ему, наверное, догадывается, к чему наша «дружба» докатилась. Уже ныряю в краску, стыдом покрываюсь, но Лешка вдруг по столу ладонью бьет. Лицо каменное, по всем проходится, взглядом убить готов. Дети обернулись на шум, перешептываются. — Хватит уже! — И тихо, чтоб только наши слышали: — Палыч, ты, я вижу, чем-то недоволен? Так выскажись, давай! Но предупреждаю, здесь недовольных не держат. Что, забыл уже, как Дека на прошлой смене тебя с температурой в город возил, как забирал из больницы? Совсем не помнишь, как Сибисов с твоими детьми трое суток сидел, пока ты в Москве свадьбу гулял? — Не забыл, но это… блять! Тут же дети, лагерь, а эти двое!.. — Ты потише, а то «тут же дети, лагерь», — передразнивает Светка, но видно, что защищает, грудью на амбразуру лезет. — Только педиков тут не хватает! — шепчет в сторону, воротит нос. — ПАВЕЛ! — синхрон от шефини и Лёшки. Глаза сверкают, злю-ю-ющие, как сотня мегер. У меня-то язык давно съеден, ни слова не могу выдавить, вот и сижу зеленый, кручу это едкое «педиков не хватает» и обидно до слез. — А что «Павел» сразу? — встревает опять злоебучая Лида. — Он-то дело говорит. Не нужно было за нос водить нас, строить из себя незнамо кого. Это она утро припомнила. Я тогда выбежал из штаба, нервный, накрученный Севиным отъездом, готовый выть на солнце, а тут она подплывает. Улыбается мне, кокетливо накручивает прядку на палец, встречает меня при полном параде — там и шорты под саму под задницу (у Сибисова лучше, я знаю), и топик с вырезом до пупа. Суперсекса, интердевочка нашего времени. Кра-со-та, короче, убийственная — так бы и застрелился. Спросила, не желаю я экскурсию по ее комнате получить. Бесплатно, со всеми вытекающими. И свято верила, что я от такого-то выгодного предложения отказаться не смогу. А вот я взял и отказался. И прибил еще вопросом про Севу: не видела ли, не знаешь, куда поехали, когда. Видел бы Лешка ее лицо — покрылась пятнами красными, от злости аж зубами скрипнула. И спросила насмешливо, не влюбился ли я случаем. Я ответил, влюбился. И убежал на отрядный сбор. А сейчас моя правда вот в это вылилась — в обжигающие Лидкины взгляды и в перекошенное лицо Палыча, — растрепала ему, коза, а он и сделал выводы. И ладно бы, если только я под раздачу попаду, но Сева… Мало того, что унизил его, бросил ночью одного, притворился, сбежал, так еще и это — как снежный ком на голову. Он ведь не знает, что всё уже завертелось, и вернется, будет от чужих перешептываний мурашками покрываться. Не хочу так! Защитить бы, спрятать от этого. — Мне всё равно, чморите, сколько душе угодно, — грубо, хищно, глазами сверкаю на Палыча-гомофоба и Лидку-улитку, — но если увижу хоть на секунду, что вы к Севе прицепились, то пеняйте на себя. Ты меня, Пашка, не первый день знаешь. Я ведь и прибить могу. Палыч знал, но гонору в голосе у него не поубавилось. — Что, защищаешь любовничка? — Да, защищаю. Есть еще вопросы? Вопросов не было.