Грёзы и разум

В полдень следующего дня мы с Мориарти встретились и поехали смотреть квартиру на Бейкер-стрит, 221Б. Комнаты, показавшиеся удобными мне, моему новому соседу были совершенно безразличны, как и названная плата за них. Впоследствии я пришел к выводу, что, если бы я показал ему любую другую квартиру и предложил, чтобы он оплатил все расходы, он, не раздумывая, согласился бы. Он преследовал определенную цель, о которой я догадался не сразу и не догадался бы, если бы все не пошло так, как пошло. Итак, мы договорились о найме, перевезли вещи и начали приспосабливаться к новым условиям: ни я, ни Мориарти прежде не делили ни с кем жилье. Первое время мы уживались довольно мирно. Мы оба были верны своим привычкам, работали целыми днями и встречались только за завтраком и иногда — ужином. Вечера Мориарти, как правило, проводил не в клубах или опере, а дома, но не в общей гостиной, а в собственной спальне. В ответ на мои заверения, что я никоим образом не помешаю его занятиям, он вежливо отвечал, что ему необходимо уединение хотя бы в вечерние часы. Но когда я брал в руки скрипку, он часто выходил послушать мою игру. Он говорил, что моя игра лучше любого концерта. Неделя шла за неделей, и я с некоторым недоумением ловил себя на мысли, что постоянно думаю о Мориарти. Я мало что понимал в его личности и образе жизни, и это возбуждало здоровое любопытство: вскоре я хотел знать о нем все. Он вел скрытный образ жизни, хотя был на виду. Мне нравилось беседовать с ним, когда он был в настроении: он живо интересовался моими новыми открытиями, но на мои вопросы о собственных делах отвечал уклончиво. Я не настаивал: у меня были и другие источники информации. Мне удалось выяснить о прошлой жизни Мориарти немного: только то, что он происходил из хорошей семьи и получил блестящее образование в том же университете, что и я. Я прочитал его труды по математике и, хотя мне сразу же пришлось с великим сожалением забыть о них, так как в моей работе они были бесполезны, получил исчерпывающее, как я подумал тогда, представление о своем сожителе: он был очень умен и, как совершенно точно охарактеризовал себя при первой нашей встрече, был скорее теоретиком, чем практиком. Причины, которые привели его к столь бедственному положению и положили конец блестящей будущности, до поры до времени оставались мне неизвестны. Тем временем Мориарти стал чаще задерживаться в общей гостиной: приступы нелюдимости покинули его так же неожиданно, как и появились. Он мог первым начать разговор, и эти беседы были мне весьма приятны, я пристрастился к ним, как прежде к наркотикам: после них у меня наступала ясность сознания, и одновременно меня мучило понимание того, что они вредны для здоровья. Однажды Мориарти говорил о солнечной системе, о вращении Земли вокруг Солнца, а потом почему-то переключился на затмения. Я слушал о том, как одно небесное тело заслоняет свет от другого небесного тела, и вспыхнувший в сознании образ вдруг напомнил мне мое нынешнее бытие. Я вел обычный образ жизни, но было что-то, что заслоняло свет моего разума: странное чувство, как пятна кислоты на моих руках или треснувшая линза в лупе. И этим чем-то был он. — Так вы не знали, что Земля вращается вокруг Солнца? — переспросил Мориарти. — Ну что же, я не удивлен. Человеческий разум конечен, он не может объять все. Нужно отодвигать ненужное ради важного. Мне было приятно, что он понимает эти вещи. Обычно люди преувеличенно возмущались тем, что я не захламляю разум. В их понимании мое нежелание знать о политических скандалах или знаменитых регбистах считалось едва ли не преступлением. — Послушайте, Мориарти, — сказал я ему. — А почему бы нам с вами не отодвинуть ненужное ради важного и не побродить по Лондону? Сегодня прекрасный вечер. — Вот так, пешком? — недоверчиво спросил он. — Без кэба? — Вы провели весь день в душном помещении, — ответил я. — Вам нездоровится. Должны же вы хотя бы изредка получать глоток свежего воздуха. — Вероятно, вы правы, — сказал он после долгой паузы. Прежде я уже предлагал ему составить мне компанию в оперу, на концерт или на прогулку, но он ни разу не принял мое предложение. Он предпочитал ездить в экипаже — как он говорил, для экономии времени. Тем удивительнее для меня стало его согласие. Мы гуляли два часа по Стрэнду. Я болтал без умолку, а Мориарти, по всей видимости, исчерпал запас слов в гостиной и был задумчив и молчалив, хотя и улыбался в ответ на мои остроумные суждения. Когда мы вернулись, он поблагодарил меня за прекрасный вечер и заявил, что никогда не думал, что простая прогулка может доставить ему столько удовольствия. С тех пор, к моей невысказанной радости, наши прогулки стали регулярным явлением. Шло время, работа отнимала у меня больше времени, чем раньше, клиенты приходили и уходили. Мориарти провожал их безучастным взглядом и всегда сам освобождал гостиную, понимая, что мне она нужнее. Четырнадцатого марта в журнале вышла моя статья «Книга жизни» о том, как много может узнать человек, систематически и подробно наблюдая все, что проходит перед его глазами. Она не была подписана, и я отчеркнул заголовок карандашом в надежде, что Мориарти заинтересуется. Он прочел ее вместо завтрака: он обладал особенным даром насыщаться информацией. — Это вы написали, Холмс? — хмыкнул Мориарти, отпивая остывший кофе. — Я. Какие выводы вы желаете опровергнуть? — «По одной капле воды человек, умеющий мыслить логически, может сделать вывод о возможности существования Атлантического океана или Ниагарского водопада, даже если он не видал ни того, ни другого и никогда о них не слыхал», — прочитал он. — Очаровательно. А сферы чувств это тоже касается? Можете ли вы по одному звену определить природу хотя бы собственного чувства, не говоря уже о другом человеке? Его вопрос вверг меня в некоторое замешательство, которое я, впрочем, быстро отбросил: — Я легко могу ответить за себя. Я ставлю разум выше эмоций и дорожу ясностью своего рассудка — это инструмент, необходимый мне для работы. Нежные чувства для меня — объект наблюдения, и только. — Предположим, я тоже ценю разум выше чувств. Как люди, мыслящие абстрактно, мы можем сделать вывод о возможности существования любовного интереса и для таких людей, как мы, несмотря на то что ни один из нас никогда их не испытывал. — В своей статье я говорил о другом, — заметил я. — Прежде чем распознавать эмоции, следует решить более простые задачи. А вы хотите сначала решить сложнейшее уравнение. — Не в этом дело. Просто чувства — тоже важная сфера жизни; даже если нам они неважны, другие люди так не считают. К примеру, меня преследует одна особа, и выдуманная ею ее любовь ко мне наложила на ее разум столь крепкие оковы, что однажды я паду перед ее силой, — он рассмеялся, а потом добавил уже серьезно: — Она создает для меня некоторые трудности, столько узлов приходится разрубать, чтобы что-то сдвинулось с мертвой точки, вы бы знали! В таких невыносимых условиях невозможно строить планы. У меня кольнуло где-то на уровне сердца. Я знал, что Мориарти не женат; он был мужчиной в расцвете сил, но, несмотря на высокое происхождение, не обладал состоянием, достаточным для того, чтобы заключить брак. — Но давайте вернемся к наблюдательности, — он внимательно осмотрел меня. — Я долго думал, чем вы занимаетесь, и пришел к безошибочному выводу. Но тут дело не в выражении вашего лица или сгибе брюк на коленях. Я имею честь наблюдать за вами уже некоторое время. Итак, вы сыщик. Вот только я никак не могу понять, какой именно. Вы не состоите на государственной службе, поскольку планируете время так, как удобно вам, и имеете возможность в свое удовольствие предаваться меланхолии. Частный сыщик? Я улыбнулся: — Сыщик-консультант. Пока я рассказывал Мориарти о моей профессии, о том, как полезно в моей работе знание истории криминалистики, об интуиции и правилах дедукции, покалывание в сердце ушло. Мориарти слушал с искренним интересом, не перебивая и не задавая никаких вопросов. Я объяснил ему суть метода, напомнив, как сделал верное наблюдение о его профессии. — В Лондоне достаточно преступлений, — подвел итог Мориарти. — Для вас и вашего ума всегда найдется достойная работа. — Если бы! — ворчливо ответил я. — Вы говорите как человек, который никогда не открывает криминальную колонку. В реальности же дело обстоит так, что уже давно в Лондоне нет ни настоящих, мастерски совершенных преступлений, ни настоящих, изобретательных, умных преступников. Так что проку от моего ума немного — пока я годен на то, чтобы писать статьи в журналы. А я мог бы прославиться в раскрытии преступлений, я много вложил в это: как врожденный талант, так и упорный труд. — А, так вам нечего раскрывать? — как-то странно спросил он. — Я не слежу за колонкой, но неужели нет никаких преступлений? — Преступления, конечно же, есть. Но столь грубо сработанные и такие незамысловатые, что с ними справляется и Скотланд-Ярд. — Вы удивительный человек, Холмс, — произнес Мориарти очень тихо, все тем же странным тоном. — Обычный человек предпочел бы, чтобы преступлений было меньше или чтобы они были простыми и полиция спокойно справлялась с ними. Для общества это более чем естественно — желать мира и покоя. А вы мыслите как художник. Получается, вы цените красоту во всем, в том числе и в таких отвратительных любому человеку вещах, как преступления. И по какому же звену это можно определить? Как это можно понять по одной капле воды? Он вдруг спохватился, что уже опаздывает, и оставил меня одного. В тот же день на меня свалилось изумительное дело об убийстве на Брикстон-роуд.