Грёзы и разум

После того дня в Лондоне с завидной регулярностью начали появляться настоящие преступники и настоящие дела. С каждым раскрытым делом росла и моя наблюдательность, и моя востребованность, а вместе с ними и мое мастерство. Улучшились и отношения с соседом по квартире: между мной и Мориарти словно треснуло и разлетелось вдребезги стекло, и мы сошлись намного ближе, чем прежде. Более всего этому способствовало общее дело. Мориарти стал очень внимательным ко мне после знакомства с той статьей и с таким участием выслушивал детали о ходе моих расследований, что однажды ему вдруг захотелось составить мне компанию, что было воспринято мной с огромным энтузиазмом. Я и мечтать не смел о таком, зная, насколько он занят, он же решил проблему кардинальным образом. Так как он и сам понимал, что дела в университете и репетиторство не давали ему вполне отдаться новому увлечению, некоторое время спустя он взял паузу в делах: накопленные средства позволяли ему это сделать. Мориарти был, несомненно, умен намного больше, чем демонстрировал это, но все же не пытался предугадать мои выводы и способ действия. Он называл меня драматургом и с любопытством и каким-то мрачным весельем наблюдал за моими режиссерскими постановками сцен раскрытия преступлений. Особенно ему понравилось в этом отношении дело о мнимом убийстве Джонаса Олдейкра. Сам Мориарти не считал, что его присутствие как-то помогает мне, и полагал себя неподходящим для меня партнером. — Вам, несомненно, нужны зрители, Холмс, — сказал он как-то, когда мы обедали в ресторане «Симпсонс». — Но помимо этого вы нуждаетесь и в простом зрителе, который оценит весь блеск вашего таланта. Вам нужен человек, который до конца не уверен в том, что задача будет решена. Для меня все загадки разрешимы. — Вы идеально мне подходите, — отвечал я. — Вы тот редкий зритель, ради которого стоит выходить на сцену, даже если в зале сидит только он. Он подходил мне по другой причине: рядом с ним я чувствовал себя живым, мой ум работал как хорошо сработанный механизм и, если раньше я отвлекался, чтобы подумать о нем, теперь он был рядом, и этот факт я ценил больше, чем признавался самому себе. Изменился и сам Мориарти. Теперь, когда ему не нужно было много времени проводить за письменным столом, он много времени проводил вместе со мной. Мы посещали театр, оперу и концерты. Природная бледность и приобретенная сутулость остались, но он стал выглядеть более здоровым. Это были прекрасные дни, каждый из них я сохранил в своей памяти лучше, чем сохранил бы в записях. Я знал, что этой идиллии настанет конец, и он настал, когда одним ранним утром Мориарти получил письмо из Европы. Он долго перечитывал его, на его лице отражалась смесь противоречивых чувств — от гнева до радости. Наконец он поднял взгляд на меня и произнес: — Завтра я уезжаю. Что вам привезти из Рима? Я не спрашивал, что произошло: несмотря на возникшую между нами близость, он оставил при себе свою скрытность. — Надолго? — спросил я. — На месяц, не меньше, самое большее — полгода, — быстро проговорил он и ушел собираться. Так начались для меня полгода ада на земле. Мориарти увез с собой в Рим воздух, солнце и настоящие преступления. Я не мог занять свой мозг работой и обратился к другим средствам. Я брался за несколько занятий сразу, переключался между сном и чтением, опытами и прогулками — все было тщетно. Я жил от его письма до его письма. Он писал аккуратно, раз в неделю, избегал моих вопросов, но огорченно реагировал на то, что мне нечем себя занять в его отсутствие, просил посылать ему мои новые статьи, и я снова начал их писать. Жизнь возвращалась в свою колею, у меня было много работы, я перестал донимать его ежедневными посланиями, и спустя два месяца он и сам начал писать реже. То письмо пришло утренней почтой, и сначала я обрадовался, что оно от Мориарти, но, приглядевшись, увидел, что на нем стоит штемпель одного из наших провинциальных университетов; я вспомнил, что посылал запросы во все: мне было любопытно, где именно Мориарти получил кафедру математики после Оксфорда. Дорогой мистер Холмс, я много наслышан о вас — и самое главное, я знаю, что вы человек чести. Умоляю, сожгите это письмо после прочтения. Я не могу назвать вам свое имя из опасения мести со стороны темной личности, успехами которой вы столь живо интересуетесь. Профессор М действительно потрясающе талантливый ученый, одаренный феноменальными математическими способностями. В двадцать один год он завоевал европейскую известность. И его действительно ждала блестящая будущность, если бы он не променял свой талант на нечто отвратительное, противное природе и обществу. Я не могу передать вам даже части слухов, которые ходили о нем, пока он еще был здесь, но представьте себе самые мерзкие пороки, которые только можно себе вообразить, представьте себе человека благородного, но отягощенного наследственной жестокостью, и вы поймете, что он из себя представляет. Из-за слухов, каждый из которых — правда, он и уехал в Лондон. Он ненавидит нас всех, и кое-кто из нас уже столкнулся с его ненавистью воочию. Он может притвориться вашим другом, чтобы войти в доверие, он может быть очаровательным собеседником, но будьте с ним предельно осторожны, мистер Холмс, если он станет вашим врагом. Это безжалостный и жестокий враг, и за его спиной несметная рать. Подписи не было. Я перечитал письмо несколько раз, все еще надеясь, что это чудовищная ошибка, но письмо было, оно жгло мне руки, и я сжег его, как и просил мой респондент. Период апатии продолжался недолго — всего пару часов. Я бегал по гостиной, курил трубку, разговаривал с собой, клялся доказать себе, что это все ужасная, несправедливая ложь. Но после того как я взял в руки Страдивари и провел смычком по струнам, мой разум прояснился. Мориарти знал, что у меня есть Страдивари. Но теперь я вспомнил: Мориарти не присутствовал на том аукционе — это был закрытый аукцион, который проводил знакомый моего брата Майкрофта. Скрипку я купил за смешные деньги, и о моем приобретении знали аукционист, я и Майкрофт. Тогда, при первой встрече, я уже был очарован Мориарти и не придал значения факту. Специально ли он тогда забросил удочку, чтобы проверить меня, или совершил ошибку — сейчас это роли не играло. Сейчас мой рассудок не был затуманен присутствием Мориарти, и, перебирая в уме факты, сопоставляя все, что я знал, я пришел к единственно верному выводу: письмо правдиво. Мориарти собирал сведения обо мне: он изначально знал, кто я такой. Мориарти спокойно оставил работу: он не нуждался в том, чтобы делить расходы на квартиру. Я пожаловался, что в Лондоне не хватает настоящих преступлений, и он… подарил мне их? Конечно, он не мог спланировать все, но лучшая часть, несомненно, была его работой. Он наблюдал за моими методами и совершенствовался. Вот уже некоторое время я ощущал, что за спиною у многих преступников стоит неизвестная мне мощная организующая сила, действующая наперекор закону и прикрывающая зло своим щитом. И этой силой был мой сосед, мой друг, мой возлюбленный. Как только я признался себе в том, что чувствую по отношению к Мориарти, мне стало легче дышать. Я любил его. Я желал его. Он никогда не ответит мне взаимностью. Как ни странно, все эти выводы не огорчили меня. Возможность существования в этом мире любовного интереса для такого, как я, всегда существовала. Что толку отрицать очевидные вещи? Когда я принял свои чувства, то вернул себе разум и ощутил прилив энергии. Что же, даже такой человек, как Мориарти, оставляет следы, и если он сумел собрать сведения обо мне, то и я сумею собрать сведения о нем. Я так увлекся поисками, что меня не тяготили мрачные мысли о том, как же это отвратительно — испытывать столь сильные эмоции.