Ему не нужны таблетки. Ему не нужны таблетки. Ему не нужны таблетки. Ему не нужны таблетки. Ему не нужны таблетки. Ему не нужны таблетки. Ему не нужны таблетки. Ему не нужны таблетки. Ему не нужны таблетки. Ему не нужны таблетки. Ему не нужны таблетки. Ему не нужны таблетки.
Бэм рассказывает шутку, много жестикулирует и гримасничает. Марку несмешно, но он улыбается, смотря на мелькающие дома за приоткрытым окном, и ловит веками ветер.
Фансайн в Токио подошёл к концу всего три часа назад, и у них даже не было времени на мимолётный отдых. Вещи снова были собраны, утрамбованы в чемоданы, в которых каждый миллиметр поглощён бесчисленным количеством предметов. У Туана в голове держится на привязи звук хлопка двери багажника, когда стафф закинул пластмассотканевые прямоугольники вовнутрь, сказав, чтобы мемберы поторапливались занимать места в машинах. Дорога до Нагои займёт пять с лишним часов, и омега рассчитывает заснуть, не запоминая и не откладывая в голове большую часть пути.
Ему не нужны таблетки. Туан не наркоман, просто не хочет привлекать внимание.
Сон отмахивается от него, закрывает дверь перед носом, оставляя зябнуть в салоне автомобиля. Вместе с Туаном едут ещё три мембера, и лишь Югёму посчастливилось уйти от реальности. Он сидит-лежит-спит в пол-оборота на втором ряду пассажирских мест, отвернувшись к окну. Второе место, в метре от младшего, занимает Джексон, с нитками белых наушников, вставленных в уши. Омега видит только его затылок и края плеч, плотно обёрнутые футболкой.
Марк смотрит на Бэма, тот говорит какие-то фразы, и омега хочет ответить первыми клише, которые приходят на ум. Но в голове пусто, мысли развеялись ветром из окна, улеглись неровным слоем на стенках черепа. Желание открывать рот отсутствует, будто вновь появляется языковой барьер, присутствовавший несколько лет назад. Слова автоматически переводятся на английский, лишая возможности составить корректное предложение на корейском.
— Сегодня ты общался с фанатами больше, чем обычно, — делится своими размышлениями бета.
— Возможно.
Выдыхает слово, разнося буквы по салону. На сцене Марк играет роли, выбирая наиболее выгодную. Ту, которая будет хорошо смотреться на фотографиях, осветлённых и обработанных.
Может ли он попросить кого-нибудь отредактировать его жизнь? Привычная кнопка эффектов исчезает из его поля зрения, а происходящие вокруг него события замедляют свой ход. Марк должен хорошо рассмотреть их, должен изучить каждую частицу и пространство между ними, заполненное фальшью и грозовыми облаками.
— Хён, передай, пожалуйста, контейнер.
Марк моргает. Нелепый вопрос —
«о каком контейнере вообще идёт речь?» — клубится парами растерянности и неловкой уязвимости в сознании парня. Осматривает глазами прилегающие к нему полметра пространства и с удивлением натыкается на стопку прозрачных коробок из простого пластика, отравляющего окружающую среду и укорачивающего жизнь Туана, возможно, лет на семь. Плюс-минус.
Осторожно сминает пальцами тонкие стенки, продавливая в них неглубокие ямки, и молча передаёт младшему. Внутри нарезанные фрукты и несколько крохотных томатов черри, слишком ярких для остальных бело-желтоватых долек. Бэм благодарно кивает, тянется, чтобы забрать предмет, но резко останавливается, покачиваясь всем телом из-за неровной дороги.
— Марк-хён, что с рукой?
Кисть омеги рефлекторно желает разжать пальцы и снова спрятать их в рукава бежевой кофты, которую он так и не сменил. В нём словно включается инстинкт самосохранения
трусости с потребностью уйти от вопросов и излишнего любопытства-волнения младшего. Бежевая ткань немного задралась, открыв кожу до потрескавшихся костяшек и уже заживающих шершавых покраснений на пальцах. Парень сглатывает, пожимает плечами, придавая этому действию унцию беспечности, и, не дожидаясь инициативы со стороны беты, кладёт контейнер ему на колени.
— Обжёгся. — Туан, кажется, даже не старается прилагать усилия, чтобы голос звучал выразительнее и менее незаинтересованно. — Уже всё прошло.
— Эй, эй, эй, нет. Ничего не прошло. — БэмБэм забывает о ланче и уныло завалившемся на бок прозрачном кубе с перемешавшимися внутри фруктами. Говорит быстро, но благоразумно тихо: — Тебе нужна мазь, или противоожоговая повязка, или…
— Обязательно займусь этим, когда приедем, — уверяет его Туан, кидая быстрый взгляд вперёд, неторопливо скользя по линии плеч и шеи Джексона, на менеджеров. — Не говори им, ладно? Стафф поднимет панику, к тому же, надеюсь, на фансайне никто ничего не заметил.
— Хён, — тянет Бэм, в третий раз повторяя сочетание этих букв и выглядя забавно потеряно, будто не знает, как выразить своё беспокойство вслух, — ты мог нам сказать. Что-нибудь бы придумали.
Мышцы на лице натягиваются, отлепляют губы, склеенные лентой скотча. Омега собирается произнести подсказанную мозгом фразу, но слоги запинаются друг о друга, когда Туан боковым зрением замечает движение со стороны Джексона. Внутренне напрягается, осознавая, что младший видит его реакцию, а также то, что Марк вцепился в свои худые колени.
А Ван просто ударяет пальцем по экрану телефона, меняя одну песню на другую.
Белые волны наушников запутываются между собой, однако омега этого не видит. Просто знает, реально оценивает ситуацию, открывая лёгкий жизненный секрет о том, что проводки тайным образом заплетаются в узлы сами собой.
Марк Туан — узел, по сложности напоминающий морской.
Бэма давно не считают глупым, несмышлёным ребёнком, который невнимателен к хёнам и людям вокруг. Омега мысленно благодарит младшего за его понимание на уровне ментального, когда Бэм из-под век смотрит на затылок Джексона, потом очень долго на Марка, кивает сам себе и наклоняется к опрокинутой на ногах коробке.
В голове Туана двести тысяч спасибо, которые он боится озвучить.
Бэм немного неуверенно открывает крышу, подкладывая её под дно контейнера, и взглядом выбирает желаемый объект. Фрукты выглядят аппетитно, несмотря на то, что уже около часа находятся в пластмассовой коробке. Вытащив упакованную в целлофан одноразовую вилку, младший протыкает четырьмя зубчиками ломтик яблока.
Марку мерещится, что он слышит, как работают челюсти беты, перемалывающие фрукт.
Сладковатый запах не выдувается ветром, наоборот, лишь быстрее достигает рецепторов омеги. Туан незаметно наклоняет корпус на пару градусов, запрещая себе полностью согнуться от возникшей рези в желудке. Чокер на шее сокращается, убирая по миллиметру ткани, врезается в горло хлёстким проводом. Омега отворачивается к окну, учащённо вдыхая кислород и прочищая лёгкие от засевшего в них запаха. Он поест
возможно чуть позже. Попросит менеджеров заказать обед в номер или найдёт упаковку сухого печенья на столе в приветственной корзине.
— Марк-хён, будешь? — Вопрос режет запястья Туана эффективнее, чем синяя резинка.
Согласие обернётся для него срывом. Он не хочет снова, снова, снова запираться в ванной комнате общежития.
— Я не голоден, — бормочет с усталой улыбкой, тушуя бдительность Бэма и неправдоподобно убеждая его.
Да, правда-правда, он Устал с большой буквы, и сил нет даже на то, чтобы разжать зубы и сомкнуть их на полумиллиметровой кожуре винограда. — Лучше предложи потом кому-нибудь из стаффа.
В голове воют сирены.
Ему не нужны таблетки! Ему не нужны таблетки! Ему не нужны таблетки!
Марк забывается и позволяет трахать себя, пока боль не уменьшится с размера галактики до косметической пыли. Примерно через месяц, после того, как всё полетело к чертям, пришли проблемы с питанием — опорожнение желудка стало чем-то вроде ритуала после каждой встречи с другим альфой. Омега внушает себе, что он контролирует свой организм. Говорит, что способен в любой момент остановиться, сказать «стоп» и спокойно развернуться от двери в уборную.
Но.
Могущество над собственным телом смылось в унитаз вместе с остатками полупереваренной пищи.
***
Вода в душе немного холодная и из-за неё совсем чуть-чуть отнимаются пальцы на ногах. Джексон стоит под неровной искусственной струёй дождя, льющейся сверху из специальной душевой насадки. Ему десятки раз говорили, что сразу после тренировки нельзя бросаться в ледяную воду. Это вредно для разогретых мышц, да и вообще Ван мгновенно заболевает от резких перепадов температуры. Хотя его настроение, которое альфа всеми силами пытается удерживать на отметке
нейтрально, скачет чаще, чем столбик термометра.
Парень закручивает воду, прерывая поток, и ещё пару секунд не двигается, невидяще смотря сквозь матовое стекло душевой кабинки. Прошла ровно неделя, как они вернулись в Корею, где стены общежития встретили знакомым беспорядком и тонким слоем затхлой пыли.
Ван не может с уверенностью сказать, из каких событий состояли эти семь дней. Они будто вырваны из контекста и заполнены чем-то невразумительным: тренировки, встречи с менеджерами, вычитка лирики и запись некоторых готовых частей. Больше напоминает зыбучие пески, которыми забиты карманы в джинсах парня. Все мемберы измучены подготовкой к туру, находятся в постоянном напряжении как в кофейной гуще. Туан, кажется, сильнее всех погряз в подготовке и выглядит крайне плохо, хотя альфе это может только казаться. Игра света или воображения пачкает лицо Марка серыми синяками под глазами и красными разводами лопнувших капилляров в белках. Он потерял три килограмма, как и было сказано менеджерами, однако ощущение того, что омега сбросил половину своей массы, нездорово скребёт позвоночник.
Альфа протирает тело полотенцем, надевает чистые вещи и смотрит в запотевшее зеркало, не поднимая рук, чтобы убрать водный налёт. Небрежно поправляет волосы, стряхивая с них лишнюю влагу, и выходит в небольшое помещение — перекрёстный пункт между коридором, залом для репетиций и душевыми. До времени, назначенного на начало записи, ещё около двадцати минут, и Ван собирается тянуть их коридорами компании.
Юн Сунён один из тех людей, общения с которыми Джексон хотел бы избежать. Однако такой возможности в его руках нет, и ему приходится медленно плестись по лабиринту, где на ровных гладких стенах висят чёрно-белые портреты, а яркий свет, падающий с потолка, усугубляет цветовой контраст.
Дверь звукозаписывающей студии появилась перед лицом альфы неожиданно быстро и, к его сожалению, запертой не оказалась. Перед тем как войти, он стучит по матовому стеклу и, не дожидаясь голоса, разрешающего переступить порог, заходить внутрь. Ван видит профиль знакомой фигуры в сером худи и с бордово-красной кепкой, закрывающей тёмные волосы.
— Добрый день, Юн-сонбэ. — Джексон скрипит зубами, но улыбка получается идеально уважительной.
— Джексон, — приветствует Сунён наклоном головы, не отрываясь от приборной панели и блокнота формата А4, на котором исписан каждый свободный сантиметр. — Давай постараемся сделать всё качественно и быстро.
Альфа заставляет кивнуть себя, ему кажется, что он детская игрушка, лишённая шеи и бесконечно качающая головой из-за нехитрого механизма в спине. Джексон проходит дальше по маленькому помещению в ещё более узкое, где на барабанные перепонки давят отсутствие звука и собственные мысли. Им как будто увеличили звук, добавив пару единиц делений с помощью пульта. Ван надевает наушники на одно ухо, второе оставляя открытым, находит на телефоне текст и регулирует микрофон.
Всё выглядит до предела налаженным и чётким.
Альфа держит в руках каждую составляющую ситуации, отмеряя количество нужных деталей, чтобы выполнить свою работу. Он бы солгал, сказав, что в его голове нет никаких отвлекающих факторов, потому что, когда включается музыка, против собственной воли, мысли, внутренние рассуждения и споры с самим собой перекрывают бит.
На то, чтобы сделать хорошую
неудачную запись уходит почти час. Альфа просто ждёт, когда упадёт замертво, потому что проебался слишком сильно. Побег из душного помещения представляется вполне неплохой идеей, когда парень выходит из звукозаписывающей комнаты и пересекает инженерную, кинув Сунёну неброское «до завтра».
— Джексон.
Ван встаёт в полуметре от спасительной двери. Оборачивается, ожидая укоризненный взгляд и фразы, отчитывающие его как ребёнка, но лицо мужчины ничего не выражает.
— Ты же сейчас в общагу? — больше утвердительно, чем вопросительно произносит Юн, затрачивая минимальное количество слов, словно разговоры — это не его прерогатива. — Забери куртку на диване.
Он указывает затылком на предмет мебели за его спиной, и альфа как-то заторможено поворачивает голову к тёмно-синей джинсовой вещи, торопливо сложенной
смятой на кожаном диване.
— Туан оставил, передай ему.
Джексон согласно кивает или думает, что кивает, потому что сжимает челюсти, смотря на профиль Сунёна. И вроде бы нет повода для обильного волнения, стучащего по вискам, и всё вполне ожидаемо-неудивительно-предсказуемо и так чертовски тривиально, что Джексону, блять, должно быть абсолютно похуй. Но он берёт в руки куртку омеги, сжимая на ней пальцы, и открывает дверь, выуживая из горла клишированную фразу:
— До встречи, сонбэ.
Коридор освежает шею, покрывшуюся испариной.
Марк оставил куртку. У него нет записей сегодня, завтра, и вчера тоже не было.
Туан пиздец как заигрался, если ходит к Сунёну по ночам.
***
Альфа не может восстановить дыхание, стоя перед дверью в комнату Марка. В общежитии находятся Туан, он и младшие, обсуждающие только что закончившийся фильм и ожидающие сцену после титров. Джексон слышит их голоса, но сам часто вдыхает-выдыхает воздух, пальцами сминая джинсовую ткань. Наконец, без стука открывает дверь и за две секунды оказывается в другом мире.
На полу, навалившись спиной на каркас кровати, сидит омега. Ноги согнуты, скрещены в лодыжках, а коленям не хватает семнадцати сантиметров, чтобы достать до паркета. У Туана во рту ложка с янтарно-шоколадной субстанцией из банки с яркой красной наклейкой.
На нём домашние пижамные штаны, везде широкие и везде спадают, но резинка на бёдрах удерживает мягкую фланелевую ткань. Чёрная застиранная футболка уже не чёрная, а цвета сухого выжженного асфальта и настроения Джексона.
— Привет.
Привет, чёрт возьми, серьёзно? Туан не обращает внимания на присутствие Джексона, ему словно нет дела до того, что кто-то пробрался в его комнату и теперь безуспешно пытается не дышать, потому что вкус Марка перечный, острый и плавит кости альфы фактом того, что омега
не принимал сегодня подавителей.
— Марк-хён.
— У тебя ко мне серьёзный разговор, раз ты говоришь так официально? — Туан вроде шутит, а вроде думает о суициде, рассматривая стену.
— Всего лишь проявляю уважение.
Омега фыркает, соскребает концом ложки молочно-шоколадные стружки и укладывает их в рот.
Проходят не меньше восьми секунд, прежде чем альфа решается сделать шаг и сесть рядом. Приближение к омеге завязывает гортань Вана в узел от сгущающегося запаха. Джинсовая куртка ложится на кровать, альфа сохраняет символическую дистанцию шириной с ладонь и видит на прозрачной банке название на японском. Заглядывает в пластмассовую упаковку, распознавая арахисовое масло, которое по твердости не уступает половицам. Приподнимает бровь, но не интересуется о происхождении и истоках упаковки, а задаёт другой
ненужный вопрос:
— Разве масло не должно быть, эм… не таким?
— Я специально кладу его в холодильник, — серьёзным тоном говорит Марк, отколупывая ещё пару орехово масленых стружек. — Так у него появляется странный вкус, к тому же больше не получится съесть всю банку за пару минут.
— Соскучился по американской еде?
— Скорее по сахару.
Джексон странно смотрит на его профиль, а Марк закатывает глаза.
— Не волнуйся, я
не наберу вес.
— Я не об этом.
Теперь омега впервые за эти минуты едва поворачивает голову, отправляя вопросительный взгляд Вану и царапая клыком край ложки.
— А о чём же?
— О том, что готов купить ещё одну банку, если будешь выглядеть таким же довольным, — глупо признаётся-говорит-дурачится Джексон, не улыбаясь, но с давно забытой неискусственной мягкостью в голосе.
Тело Марка парализует, а вопрос на лице сменяется многоточиями. Он буквально не знает, как реагировать на это, однако бегает тёмными глазами по лицу альфы.
— Почему ты делаешь это? —
Почему сидишь здесь со мной?
— Я пытаюсь быть другом.
Марк не слышит, как повторяет это слово, имитирую движение губ Джексона:
— Другом. —
Их отбросило далёко в разные стороны от понятия «друзья». — Кстати, спасибо, что занёс куртку.
Джексона дёргает от пустоты в голосе омеги.
Марк кладёт голову на его плечо. Отодвигает от себя банку ближе к Джексону и больше не произносит ни слова, замолкая буквально до звука приземляющейся пыли в воздухе. Работающий кондиционер незаметно сминает его волосы, уложенные одним только полотенцем и воздухом. Они кажутся мягче сейчас, несмотря на многочисленные обесцвечивания и окрашивания.
Марка много, и Марк, Марк, Марк повсюду, на пальцах, на шее, на коже за ухом, и эта близость на уровне мазохизма доставляет физическую боль.
Их отношения — это «День сурка» без юмора, без хорошей концовки, с вечным однотипным продолжением, которое выматывает движением по кругу.
Джексон берёт ложку, без усилий соскребая подтаявшее масло. Приторный ореховый запах бодрит тяжестью, когда парень кладёт её в рот. Масса плотная и сладкая настолько, что жжёт горло. Ван не понимает, как омега может спокойно употреблять нечто подобное в пищу, при этом не морщась. Внезапно тонкие пальцы тянут запястье альфы вниз. Плечи парня каменеют от сухой холодной ладони Марка. Джексон пытается заговорить, но взгляд Туана пресекает попытку, оставляя альфу молча исследовать его лицо. Ладонь Вана едва сильно сжата прохладными пальцами, омега удерживает зрительный контакт, притягивая руку альфы ближе к себе. Расстояние между костяшками Вана и подбородком омеги исчисляется сантиметрами, когда Марк наклоняет голову и обхватывает ложку губами.
Блять.
Джексон не дышит. На скулах натянута кожа.
Альфа опускает взгляд на влажные губы Туана, скользящие по металлической бликующей поверхности. Марк проводит кончиком языка по краю ложки, оставляя мокрую линию. Омега втягивает нижнюю губу, тянуще медленно отпуская её зубами. Его рот приоткрыт, Марк касается клыка языком, а Ван знает, что должен поднять глаза и прекратить выглядеть как мудак, потому что, произнесённое им минуту назад, слово «друг» послало его нахуй.
Если бы это было просто некое сексуальное влечение на уровне потребностей и отношений
альфа-омега — он бы не страдал от столь невыносимого унижения. Ван желает гораздо большего, нежели просто его тела.
Но Марк не может справиться, а у Джексона немного не получается помочь.
Туан отпускает руку альфы, а на его лице теперь непонятные Вану эмоции и блестящие от слюны губы. Мышцы отказываются расслабляться, даже когда прикосновение полностью заканчивается, и Джексон опять в состоянии моргнуть, избавившись от болезненной сухости в глазах. Спина омеги наваливается на кровать, врезаясь в неё лопатками. Он смотрит в пустую стену напротив, будто всё его беспокойство, отобразившееся сейчас в чертах лица, спрятано между кирпичами и бетоном.
— Джексон, — подаёт голос омега, — Джебом сказал, что через три дня состоится ужин с Пак PD-нимом.
