Грядет новый мир

Я смотрел на призрачный силуэт маяка, который выдавал себя лишь периодическими вспышками огня. Мы вышли на берег и укрылись за камышами маленькой компанией. Для безопасности мы оставили детей под присмотром Фионы и Хью в тени леса. Эмма рвалась в бой, считая, что плыть к маяку нужно в любом случае и как можно скорее. Миллард считал, что без разведки бой мы проиграем. Я не мог решиться ни на что. Я постоянно думал о том, что у Голана пистолет. Это не игрушки. Пистолет. Но выхода не было, мы должны были использовать даже этот мизерный шанс подобраться к нему незамеченными. Миллард проследил за ним до сюда через половину острова, оставаясь незамеченным. Может быть, еще не все потеряно. Наконец я озвучил свою поддержку решения Эммы. - Часть моих ребят размокнет, если я поплыву, - мрачно предупредил меня Енох, но скорее для того, чтобы его слабая поддержка не стала неожиданностью. Я принял это к сведению. Мы стянули плащи, после чего сползли к самому краю берега, врываясь в холодную воду и принимаясь плыть так быстро, как только можно. Эмма вела нас к затонувшему кораблю, и мы плыли, внутри замирая от страха быть замеченными. Буквально через несколько минут – вечность для меня – мы ступили на погруженное в воду железо корабля. Нужно было снова корректировать план действий. Я нервничал еще больше, потому что теперь я видел маяк во всех деталях, и скрыться там, черт возьми, было попросту негде. Миллард вызвался плыть первым, а Эмма пыталась его переубедить. Я думал. Я никогда еще не думал с такой скоростью. Мой мозг отказывался воспринимать даже информацию о пагубном для здоровья сочетании холодной воды и ночного воздуха. Я понимал, что ставлю под удар всех. Миллард был виден благодаря все той же воде, и это ставило его под удар наравне со всеми. Он подошел к краю, чтобы нырнуть. Я смотрел на маяк. Вдруг я увидел Голана так ясно, словно он стоял передо мной. В его руках был пистолет, направленный прямо на Милларда. Я не успел издать даже звука, не успел передать сигнал телу. Оглушительный хлопок вывел меня из оцепенения. Я уже во всех красках представил, как пуля пронзает тело Милларда. Я обладал странной способностью фантазировать боль, как будто попавшая в него пуля пронзила и меня. Но когда я решил поверить своими глазами, оказалось, что Миллард упал к моим ногам. Я ожидал увидеть на предполагаемом месте его тела кровь, но ничего красного я не заметил. Я ничего не понимал. Эмма вскрикнула. Я слишком медленно осваивал новую информацию. Искаженное болью лицо Еноха ворвалось в мое сознание как торнадо. После этого время полетело со скоростью света. Пистолет стрелял снова и снова, и пули отделяла от нас только старая железяка возвышавшаяся над водой. Мы рефлекторно присели. Я никак не мог решиться посмотреть на Еноха. Больше всего на свете я боялся увидеть пулю в сердце. - Надо прижечь, - пробился сквозь мой ужас голос Эммы. Я смог посмотреть на Еноха. Левой рукой он прижал правую к телу, дыша через раз. Он с ужасом посмотрел на Эмму, но ничего не сказал. Он прислонился спиной к железяке и запрокинул голову. Я хотел, горел желанием забрать его боль себе. Он оттолкнул Миллорда и спас тем самым его жизнь. - Он перестреляет нас всех, - пробормотал я, стараясь не вдыхать запах горелой кожи. Когда Эмма отпустила руку Еноха, он позволил себе неясный звук и опустился прямо в воду, как если бы ноги его не держали. - Ну уж нет, - проревела Бронвин, ковыряя железные части корабля. Я не понимал, что она хочет сделать. Испуганным щенком я подполз к Еноху, не зная, как спросить его о том, сможет ли он доплыть. С пулей в руке, о чем я вообще? Он был бледен, намного сильнее обычного. Эмма затягивала импровизированный жгут из рукава его же рубашки. Все ждали моего решения. А я с радостью бы предоставил это кому-нибудь еще. Я коснулся здоровой руки Еноха, подбирая слова. Он кивнул, отмахнувшись от меня. Не скажу, что меня обрадовала его решимость плыть дальше. - Вот теперь можно плыть, - с удовлетворением в голосе произнесла Бронвин, и я смотрел на гигантский пласт железа в его руках. С этим плыть? Мой рот поневоле приоткрылся, но я напомнил себе – это же Бронвин! – Держись за меня, Енох, все остальные рядом. Ее решимость передалась нам. Мы перестроились и соскользнули в воду сквозь какой-то огромный люк. Как только мы появились в пределах видимости Голана, Бронвин вскинула руку с импровизированным щитом. Признаюсь, я не верил в него, но град пуль не пробрался к нам. И я выдохнул с облегчением. Мы выбрались на берег и бросились за стену маяка, скрываясь от глаз Голана. И снова нужно было тактическое решение. Я не успел даже занервничать. Бронвин бросилась со щитом прямо на Голана. Желудок мой оборвался и лишил меня всяческого спокойствия. Я паниковал. Мы смотрели ей в спину, неосознанно произнося молитвы, даже я, хотя я никогда не был в храме. Она добежала прямо до лестницы и метнула дверь прямо в Голана. Он не ожидал этого. Мы тоже. Но это был успех! Я знал, что должен идти туда, должен разобраться с Голаном. Часть дедушки во мне рвалась в бой, но трусливый мальчик Джейкоб совсем этого не хотел. Тем более, что Енох не мог идти со мной. Я не знаю, чего я боялся больше, остаться безоружным против пистолета или остаться без поддержки Еноха. Я смотрел на него в детском отчаянии. Но Енох ничем не мог мне помочь. Боль захватила его сознание, и привычное мне равнодушное выражение лица исчезло, сменившись маской боли. Только Эмма могла составить мне компанию. А я совсем, совсем не доверял ее взбалмошности и неуправляемости. Нужно было бежать как можно быстрее, ведь Голан мог оправиться и начать снова стрелять по нам. Я никак, никак не мог заставить себя сделать шаг. - Только попробуй умереть, - произнес с трудом Енох, и я против всякой логики воодушевился. Он обещал меня воскрешать и убивать снова, а, значит, смерть моя точно не грозит мне скукой. Я не сдержал улыбки и тут же побежал, опережая Эмму. Мы поднялись по лестнице и встали по обе стороны от вынесенной Бронвин двери. Я дышал и считал до пяти. Этот ублюдок поставил под угрозу людей, которые стали мне дороги всего за пару дней. Он стрелял в Еноха. Я влетел в подножье маяка, но, к счастью, никого не обнаружил. Я громко спросил Эмму, поступив по-идиотски, после чего едва сам не получил пулю. Мы бросились из поля его зрения, прямо по хлипкой лестнице вверх. Мы, не сговариваясь, начали трясти лестницу в надежде, что она обрушиться и облегчит нам задачу. Однако этого не случилось. Я был вознагражден звуком падения, но явно не тела. Пистолет. Я сжал его в руке, тяжелый и влажный. Я не знал, заряжен ли он, но точно был уверен в том, что Голан стал менее опаснее. Я кивнул Эмме – теперь можно было подниматься. Мы поднимались аккуратно, стараясь не упасть с ветхой конструкции, но не увидели Голана до самого конца. Он был на узкой круговой площадке, на которой нам и предстояло принять бой. Все было бы легче, если бы не клетка с птицами, которую он утащил с собой. Мы окружили его. Эмма попробовала обхитрить его, однако выдала себя почти сразу. Чем дольше мы находились там, тем больше я понимал, что пистолет заряжен. Взгляд Голана не отрывался от курка. Рано или поздно я должен был выстрелить и убить живое существо, каким бы уродом оно ни было. Я плохо себя чувствовал от вида крови, и разнести чью-то голову мне не представлялось возможным. Я был уверен в том, что, скорее всего, не смогу нажать на курок и убью этим самым или себя, или Эмму, или имбрин, или всех вместе. Я слишком погрузился в свои мысли, так что упустил момент, когда он оттолкнул Эмму и бросился на меня. Стреляй, стреляй, стреляй. В моей голове пульсировало лишь одно слово. Голан ударил меня по лицу, но я продолжал держать пистолет. Эмма бросилась к нему сзади, прижигая кожу на его шее. Он заорал и запрокинул голову. Стреляй. Стреляй. Стреляй. Я до сих пор не знаю, смог ли бы я выстрелить тогда. Мою руку на пистолете накрыла чужая рука. Одно движение чужих пальцев, и пистолет дернулся в моей руке. Я рефлекторно закрыл глаза, обжигаясь каплями крови на своем лице. Крови и чего-то еще, теплого и скользкого. Я слышал, как прогнулась площадка под телом Голана. Я заставил себя открыть глаза. Позади меня стоял Енох. - Имбрины, - с диким криком Эмма бросилась вниз. Я должен был, не раздумывая, броситься за ней, но вместо этого я стоял и думал о том, какой же я бесполезный идиот, не способный защитить даже собственную жизнь. Тошнота стала моим постоянным спутником. Мне было так стыдно перед Енохом. Он забрал у меня пистолет и, проверив его, спрятал за пояс. Я смотрел себе под ноги, ожидая, что он озвучил мои собственные, унижающие меня самого мысли. Мне не место среди странных детей, несмотря на мой дар, если я не в силах помочь им действиями. Однако Енох прошел мимо меня к выходу из маяка. Это было еще унизительнее, чем если бы он что-то сказал. Вид его руки, прижатой к телу, причинил мне еще больше боли. В Енохе было больше смелости, чем во мне. Ему следовало отдать мой дар. - Зачем? – только и спросил я, хотя сам не знал, зачем спросил зачем. Мне просто хотелось услышать его голос. - Я не хочу, чтобы ты убивал, - сказал он, после чего пошел вперед меня. К тому моменту, как мы спустились, Эмма пустилась вплавь к месту, куда упала клетка. Я хотел помочь ей, но Енох остановил меня. Наконец я обнаружил то, о чем он меня молчаливо предупреждал. Рядом с Эммой бурлила вода. Она уже не могла добраться до клетки из-за поднимающей ее подлодки. Я наблюдал за появлением тварей с равнодушием. Как будто я кончился как личность, способная бояться. Они стреляли по Эмме и по нам, и я скорее на автомате просился за лестницу, испытывая скорее сожаление. Мой дед никогда не отпустил бы Эмму одну, но я – не он. Я слабее, чем он, и мне самому нужна защита и иногда ментальный пинок. Я сел спиной к лестнице, отказываясь знать, к чему привела моя слабость. Я был обузой, изредка способной идти вперед на пределе страха и паники. Я был пушечным мясом без Еноха позади меня. Мне все еще было стыдно на него смотреть. Я ничего, ровно ничего не мог сделать, чтобы помочь ему. Помочь всем. Как он мог говорить мне, что боится, если оттолкнул Милларда и закрыл его собой, если поднялся за нами и выстрелил ровно в тот момент, когда это было нужно. Я услышал щелчок. Моя голова свесилась к плечу, и я увидел, как Енох пытается прицелиться в тварь на подлодке левой рукой. Он ругнулся, и я протянул руку, пребывая в снотворном равнодушном состоянии. Енох колебался и наконец отдал его мне. Я никогда не стрелял, я не знал отдачи, поправки на ветер. Я просто выстрелил, не надеясь на успех. Но тварь привалилась к поручню и некрасиво, с фонтаном брызг упала в водоворот, оставленный подлодкой. Я не хочу, чтобы ты убивал. Енох смотрел на меня с каплей разочарования, но зато мне было не так стыдно. Я отдал ему пистолет и пошел к берегу, качаясь от усталости, чтобы помочь мокрой Эмме, сжимающей в руках комочек перьев. В тот день, когда я впервые убил человека, во мне умер тот, кем я всегда себя считал. ** Спасение мисс Перегрин было омрачено разрушением петли. Для меня это означало невозможность вернуться в свое настоящее, но я и не горевал, потому что сороковой год стал для меня настоящим. Вместе с остальными детьми я вошел в растерзанный дом, разделяя их горечь, хоть и в меньшей степени. С детства я жил в нем посредством рассказов дедушки, и теперь этот мир был уничтожен не без моего участия. Можно ли было здесь воспрять духом и порадоваться нашей победе? Мы уничтожили пустоту и двоих тварей за день, вытащив мисс Перегрин из заварухи, но все это меркло по сравнению с тем, что петли больше не существовало. Мы разбрелись, пытаясь найти среди разрухи нужные вещи или хотя бы просто полезные. Маленькие дети не понимали, почему мы вернулись с победой, но поникшие. Для них все было проще, чем для нас. Хью пожал мне руку. Я хотел сказать ему, что ничего не сделал для того, чтобы наша маленькая операция увенчалась успехом. Но Енох не хотел, чтобы о его поступках знали. В чем была причина его молчания, я не понимал. Остальные дети не очень-то любили его, и эта правда могла изменить их отношение к нему. Так почему же он так упорно молчал и позволял мне выставлять себя героем? Я тоже был хорош. Я молчал, слушая восторги Эммы, которая, конечно, не уделила Еноху никакого внимания. Были ли у нас с ним одинаковые причины для молчания? Вряд ли, я не хотел спорить, зная, что слава деда не на моей стороне правды, а Енох не считал убийство достойным делом. Иначе бы он не сказал мне то, что я слышал на маяке. Я бродил, как потерянный, ибо мне нечего было взять из этих остатков дома моих грез. Я не хотел никому мешать из детей, прощающихся с домом по-своему. У нас не было выбора, ведь оставаться здесь было опаснее, чем уходить. Здесь мы предсказуемы, здесь мы скованы островом. Как бы того не хотелось, мы должны были уходить тем единственным существующим путем по морю к большой земле, и делать это во время самой кровопролитной войны прошлого для меня века. Это было безумием, серьезным, обдуманным и взвешенным. Енох выступал за оборону здесь, в этой местности, где сама земля была за них, Гораций и Хью склонялись к его стороне. Эмма, как всегда, жаждала действий. Каждый высказывал то, что думал. Мне снова пришлось выбрать решение за всех. После убийства твари я перестал паниковать. Я почувствовал в себе силу защищаться, но заплатил за это высокую цену пробитой морали и нарушенной заповеди, которой следовал всю жизнь. Я пристрелил человека, пусть и во благо, пусть тварь, но этим я перечеркнул всю свою предыдущую жизнь. Я не имел права возвращаться к ней, пройдя через убийство. Я повзрослел, но неестественным путем. Мне ничего больше не хотелось, только остановить все это сумасшествие мира, о котором я так мечтал. Но я был слаб, объективно слаб, и с этим нужно было бороться. Жаль, что пустоты не валяются на каждом шагу, иронично подумал я. Я установил бы причину и природу своей связи с ними, приручил бы армию, если бы у меня было время и субстрат для обучения. Я ждал, пока дети отойдут от борьбы, но одиночество было невыносимо. Я поднялся наверх, замирая в коридоре. Я хотел, до боли хотел войти в комнату Еноха, но не имел на это никакого права. Мало того, что я подставил его. Я свел на нет его попытки уберечь меня. Для меня было дикостью знать, что кто-то заботиться обо мне вопреки родству или обязанностям. Енох оберегал меня, а я не был в состоянии ему отплатить. Мне хотелось поговорить с кем-то более умным, чем я, и прекратить весь театр абсурда. Я схватился за ручку двери комнаты Хью и Горация, когда услышал свое имя. Призыв Еноха для меня облегчением не стал. Он все еще был в порванной и залитой кровью и, о боже, мозгами Голана, и я тут же отругал себя за эгоизм – вряд ли с простреленной рукой удобно переодеваться. Я обычно не задумывался, когда предлагал помощь, но с Енохом все было совсем не так просто. Я уже собрался, было, заикнуться о том, что неплохо было бы ему переодеться. Странно, что никто больше не подумал об этом. Я слонялся, должно быть, минут двадцать, и никто не подумал о ране Еноха. Это было более чем несправедливо. Но вместо того, чтобы выслушать меня, Енох кивнул на свой опустевший стол. Я опустил взгляд, но не понял, чего он от меня хочет. - Нужно быть придурком-оптимистом, чтобы думать, что лезть к тварям – это не самоубийство, - произнес Енох, застегивая сумку. – Меня могут убить. Меня могут забрать. Это гарантия того, что от пустотного голода ты не умрешь. Я уставился на медальон на длинной цепочке, лежащей на столе. Нет, я не хотел знать, что внутри. - Нет, - решительно произнес я. – Даже и не подумаю. - Глупо, - пожал плечами Енох. – Обратно я приделать все равно не могу, так что будем считать, что потратил зря. - Да я не, - я схватил медальон и хотел отдать ему, как уловил странное подозрительно знакомое ощущение в груди. Как будто… Как будто я рядом с Енохом, хотя и стою в паре метров от него. Я смущенно замолчал. На Еноха мое странное поведение не произвело абсолютно никакого впечатления. Я посмотрел на простое украшение в своей руке. Мне было даже слишком спокойно с этой вещью. Я бы надел его. Бы. Если бы не мысль, которая поразила меня не хуже пули. Енох знал о моих приступах и знал о том, что может помочь мне. Из этого никак не вытекало логичное создание медальона. Он уже делал подобное. Для моего деда. - У него был такой же? – спросил я мрачно, хотя боже мой, у меня не было права вообще на это злиться, это было семьдесят лет назад, меня даже в проекте не было! Нет, не так, меня и не было бы, если бы у моего деда не было этой помощи от Еноха. И все же я злился. - Да, - как есть ответил Енох. – Надеюсь, благодаря ему Эйбу удалось так долго бороться. - Я не хочу стать причиной твоей гибели, - процедил я, надеясь, что он поймет. Не может не понять. Все это время я вел себя, как придурок, но как честный придурок. Я не обманывал. Я говорил искренне. Мне не нужна была просто жертва, точнее, я вообще не хотел этой жертвы. - Я думаю, это будет какая-нибудь до зубов вооруженная тварь, не обольщайся, - Енох попробовал поднять поврежденную руку, чтобы стянуть майку. Рубашка была в этом плане гораздо удобнее, и он быстро справился с ней. Я увидел на кровати стопку теплых вещей. Енох был слишком проницателен, даже очень, и так глуп, отдавая мне часть себя. Я не смогу никогда воспользоваться его помощью так, как следует. Я вообще не хочу быть тем, кому он обязан помогать, не имея выбора. Я сделал шаг к нему и помог ему снять майку. Я аккуратно поднял ее, снимая со здоровой руки, а затем с головы. Ему не нравилось быть беспомощным. Мне, в свою очередь, понравилось эту помощь предлагать. И как я не старался, я никак не мог забыть то, что забрал у Еноха мой дед. Конечно, Енох сделал все добровольно, но неужели дед не понимал, чего это стоит? Это больше, чем получить смазливую девчонку, больше, чем поддержку. Я не хотел спрашивать о том, почему Енох сделал это для моего деда. Я боялся узнать причину. Она разрушила бы все, чему я поддавался в этом времени. Только лишь потому, что я не осознавал смысла происходящего и делал все по наитию, я дошел так далеко в общении с Енохом. Произнести название этому – означало все разрушить. Поэтому я промолчал. Мой дед ушел из этого дня. А я начинаю с него свой путь. Ему было также трудно одеться. Его это бесило так же, как и меня его преданность моему деду. Если угодно, я ревновал. Прошлое шло вразрез с тем, что я считал уникальным. Неповторимым. Необъяснимым. А Енох просто не хотел просить помощи. Я решил, что его мнение меня не волнует в данный момент. Я молча помог ему одеть чистую и сухую одежду, конечно, темную. Я принялся за пуговицы на его рубашке. Я стоял рядом с Енохом, и гнев мешал мне получать от этого мое извращенное удовольствие. Я замер на третьей, понимая, что лопну, если не спрошу. Он смотрел на мои руки, а я смотрел на него. - Енох, - его редкое имя прозвучало у меня как заклинание. Он поднял голову, слегка щурясь. – Есть ли хоть что-то, что отличает… - Да. Мое сердце забилось так, словно было заправлено ракетным топливом. Естественно, я не спрашивал различия в немецких и английских бомбардировщиков, он был достаточно умен, чтобы понять, о чем я спрашиваю. Но что значит «да»? Что отличает меня и деда? Как много? Это было архиважно для меня. Критически. Он смотрел мне в глаза, и я в который раз попался в его ловушку. Эмма была права на все сто процентов. Он контролирует меня. Потому что я хочу этого. - Как жаль, что я не родился лет на восемьдесят раньше, - произнес я едва слышно, не зная, почему именно жаль. Я почти догадался. Его полуулыбка привела меня в еще большую злость. Я искал, искал ее причину в себе так глубоко, как только мог, отбросив стыд. - Если бы я знал, я бы не отдал ему так много. Себя. Я закончил за него. Мое сердце билось, казалось, в моих ушах. Если бы не мой дед, он достался бы только мне. Мой. Я нашел это, то, отчего мне хочется рычать, убить кого-то. Открутить кому-нибудь голову. Я хотел, чтобы Енох был моим. Чтобы в его жизни никогда не появлялся мой дед, только я. От невыразимой ярости мне свело руки. Я отпустил его рубашку, но вместо того, чтобы отойти от него, я положил руки на его плечи. Поднял на шею. Горячая кожа под моими ладонями лишь ухудшала мой очередной психоз. Я прижался лбом к его лбу. Он смотрел на меня так, как будто пытался перекопать все внутри меня. Он ждал подвоха, ждал признаков того, что сделал когда-то мой дед. Что бы это ни было, я не собираюсь повторять его ошибки. Смотри, сколько нужно. Его лицо было так близко от моего. Мне казалось, что он даже не дышал. От напряжения и ярости я звенел внутри себя, как натянутая струна. Я напоминал себе ребенка, который увидел игрушку его жизни, только вот Енох не был игрушкой. Он был тем, чего я так хотел, чего не мог добиться, как бы близко к нему не оказался. Мне было так мало его. - Он когда-нибудь… - Нет. Как ор мог знать то, о чем я хочу спросить его? Я злился еще больше. Я хочу услышать, что он никогда не трогал Еноха. Никто, кроме меня. Его длинные темные ресницы дрогнули. Он моргнул и отвел взгляд. - Как ты можешь знать, о чем я хочу спросить тебя? – спросил я тихо. Его нос касался моего носа. - Потому что я не могу это сказать, - еще тише откликнулся он. Его холодная здоровая рука легка на мою руку. Я позволил ему переплести пальцы с моими. Как мне удовлетворить этот голод до тебя, Енох? Как мне перестать гадать, какой пустотой я являюсь, если мечтаю сожрать тебя всего без остатка? Еще немного, и я совершил бы что-нибудь непоправимое просто потому, что хотел избавиться от этого. Я молил его отпихнуть меня. Я молил его предотвратить то, к чему я шел километровыми шагами. Он закрыл глаза и оттолкнул меня. От досады я едва не застонал. - Не думаю, что моя одежда будет лучше, чем то, что осталось от Эйба, - произнес он как ни в чем не бывало. Он хотел натянуть свитер сам, но и здесь я помог ему, закусив губу. Быстро и деловито. Запрещая себе даже думать о том, что я мог совершить. - Не хочу искать, - пробормотал я, хотя дело было не в этом. В тот момент я ненавидел деда да то, что он сделал с Енохом. Мне достались его осколки. Я чувствовал, что внутри него кто-то невообразимо горячий, полный сил. Был когда-то, пока он не разделил себя на части, которыми жертвовал, чтобы вытаскивать моего деда. Что за вид монстров мы представляем с ним, если мы жрем близких нас людей, называя это жертвами и подвигами? Я стянул мокрую и грязную одежду, наспех вытираясь полотенцем. От него удушающе пахло стиральным порошком, так, что, казалось, я провонял им насквозь. Енох бросил мне все, что могло удержаться на мне, и я принялся подворачивать штаны и закатывать рукава. Не думая, я обмотал цепь вокруг шеи дважды, лишь бы не потерять медальон. Он скрылся под тремя слоями одежды, которая также пахла порошком. Если бы она пахла Енохом, я сошел бы с ума. Вскоре мы стояли во дворе дома странных детей, молча отдавая дань памяти замечательным годам. Похороны Виктора были чем-то очень значимым, но не для меня. Мне было стыдно за тот укол ревности, который я ощутил, когда Енох положил на грудь Виктора одного из своих гомункулов. Но я тут же одернул себя. Идиотизм – ревновать к мертвецам. Мы брели к докам под покровом ночи, похоронная процессия детей с жалкими пожитками, на лицах которых было столько же скорби, сколько и на простых детях этой войны. На нашем пути в доки нам никто не мешал, и вскоре мы распределились по лодкам, ухитрившись впихнуть только часть наших вещей. Остальное пришлось спрятать в лодочном сарае, но скорее для того, чтобы скрыть факт нашего исчезновения. Никому из нас, ну, может быть, за исключением Клэр, не верилось, что мы вернемся сюда. Я греб в одной лодке с Хью, Енохом и Эммой. Эмма постоянно твердила, что может грести не хуже мальчика, Енох же молчал, устроившись на деревянном возвышении возле моих ног. Дерево лодки было ювелирно высушено Эммой, и все же запах плесени все равно преследовал нас. Мы плыли молча, сохраняя подобие энтузиазм до конца волнорезов. Когда Эмма озвучила расстояние, я впал в глухое отчаяние. Меня нельзя было назвать сильным парнем, далеко не выносливым, но выбора у меня не было. Я греб в течении нескольких часов, стараясь не обращать внимания на жару. Я пожалел о теплых вещах, что натянул на себя. Мы двигались слишком медленно. Я позволил себе отдаться невеселым мыслям. Что будет, когда мы переплывем пролив? Группа детей без единого взрослого вызовет подозрение даже у обычных людей. А ведь еще война. И твари. Чем больше я думал об этом, тем больше впадал в новые глубины отчаяния. Что мы можем? Среди нас есть совсем маленькие девочки. Наши способности поражают, но и они имеют предел. Я волновался за рану Еноха, хоть Эмма и прижгла ее. Я вообще волновался за него, и особенно из-за чертового медальона, греющего кожу над грудиной. Я снова вспомнил момент в его комнате, испытав своего рода волнение. Все могло быть понято двусмысленно. Почему-то мои мысли закончились на воспоминании о том, как я помогал ему переодеваться. Я видел голых парней на физкультуре миллион и один раз, и я не помню, чтобы меня это когда-то смущало. Но то, что я видел Еноха без рубашки, имело какой-то интригующий смысл, странную особенность, которая и рождало это волнение. Я рискнул подумать о том, что было бы, будь у меня в запасе хотя бы месяц. Ведь всего за несколько часов я буквально сошел с ума. Я никогда и ни в ком не испытывал подобной потребности. Енох дремал, подложив под голову на лавку рядом со мной свою сумку. Я мог беспрепятственно разглядывать его лицо, хотя я был уверен в том, что уже знаю его до последней черты. И все же я продолжал находить в нем что-то новое. Туман настиг нас незаметно. Бронвин сочла это плохим знаком, я же больше волновался за свои руки. Натертые мозоли давно превратились из волдырей в эрозии, и я физически не мог держать весла. У Хью была та же проблема. С огромным опозданием я понял, что нужны были перчатки, но откуда мне знать особенности многочасовой гребли? В тумане мы моментально потеряли нужное направление. Поднявшийся ветер не сулил ничего хорошего. До сих пор мне кажется, что берег за проливом мне приснился. Мы выползли на негт мокрые до трусов, изможденные и лишенные всякой надежды. Если бы не Оливия, мы бы утонули. В этом не могло быть никаких сомнений. Я не мог даже сполоснуть руки холодной водой – морская вода была соленой, и от боли я бы мог и сознание потерять. Еще пару часов назад я думал, что устал смертельно, но я догреб и вылез на землю на ногах, хоть по ощущениям они не были моими. Земля была усеяна галькой, но я растянулся на ней во весь рост, дыша полной грудью. Руки саднило, я волновался о том, что не смогу их использовать вовсе. Можно было бы намазать их любым кремом, но почти весь наш багаж утонул в проливе. Я посмотрел на свои руки на фоне серого пасмурного неба. Это было жалкое зрелище. Боль пронзала все мое тело и поражала своим разнообразием, от тупой и ноющей боли в спине до саднящей в руках. Я хотел пить, мои губы пересохли, а тошнота от голода только усиливалась. Весь я был снова грязный, насквозь мокрый, оставленный на неизвестность под холодными порывами ветра. Я сел, стараясь вытереть лицо тыльной стороной кисти. Глаза щипало от соли, и я начинал замерзать. Больше всего на свете мне хотелось лечь, но я понимал, какая отличная мишень из нас, группы детей на пустынном берегу. Мы разбрелись с нехитрыми заданиями, однако успехом увенчалась только миссия Милларда. Он обнаружил укрытие в скале. Гораций принес менее утешительную новость: в небе вот-вот должны были появиться цеппелины, и судя по их курсу, они искали совсем не лодки. Здравый смысл подсказывал мне, что мы не могли интересовать этих людей, но я уже не удивился бы, узнав, что твари есть и там. Или, по крайней мере, верные им люди. Все были согласны воспользоваться укрытием, чтобы передохнуть. Я отказывался верить глазам, сообщавшим мне, что даже у Бронвин есть свой предел. Мы волочили ноги с гальки на песок, пока не добрались до укрытия. Только под сводом из камня мы наконец услышали гул моторов. Миллард первым вспомнил о лодках и следах, и мы бросились за ними, не обращая внимания на боль в мышцах и ничего не видящие от усталости глаза. Наконец мы устроились в сыром, холодном каменном укрытии, без вещей, еды и воды. Здесь почти не было света, и Эмма, как ни старалась, ничего ярче маленького огонька размером со свечу, сообразить не могла. Я упал в темноту, привалившись к стене. Меня трясло. Нужно было просто не думать о холоде, я много раз делал так в детстве, но пережитый стресс давал мне свое. Я даже не пошевелился, когда кто-то приблизился ко мне. Я не мог больше переживать или удивляться. Я просто позволил Еноху устроиться рядом с собой. Ему пришлось сесть на весла, помогая нам в шторм, и я даже в абсолютной тьме знал, что он еще более измучен, чем я. Холод не собирался отпускать нас, а высушить одежду не было никакого варианта. Мой нос моментально заполнился водянистыми соплями, вероятно, из-за того, что в моих ботинках хлюпала вода. Я хотел спать и не знал, можно ли. Глаза болели, и я не смог их закрыть. Наконец я ощутил, как Енох касается моей руки. Удивительно, но даже в полной темноте я отлично знал, что рядом со мной он и никто другой. Я интуитивно развернулся к нему лицом. Забыв о собственном плохом состоянии, я притянул Еноха к себе, надеясь, что меня хватит на то, чтобы его согреть. Поначалу мне было еще холоднее от его не менее мокрой одежды и волос, но минута за минутой между нами росло тепло. Я хотел видеть его в моих руках. Вместо этого я довольствовался лишь его запахом и холодными руками в моих руках. Он пошевелился, и его голова легла на мое плечо. Я замер, ощущая, как его присутствие стирает прочие неудобства. С каждой секундой я все больше понимал, что я ненормален. Не существовало никакой нормальной причины, по которой мои руки сводит от желания… Я мысленно застонал. Мне моментально стало жарко от стыда. Я просто отлично согрелся, сгорая внутри от идиотских наваждений. Я только сильнее сжал его руки в своих руках, запрещая им сдвигаться даже на миллиметр. Енох засыпал. От его теплого сонного дыхания меня накрыла волна мурашек, и я тут же похолодел. Я ясно ощущал все места, которыми только касался его тела. Вес его головы на моем плече слегка увеличился, и я понял, что Еноху удалось заснуть. Я завидовал ему. Мое сердце вытанцовывало дикие пляски, а я тратил все силы на то, чтобы держать его так, как еще могли объяснить приличия. Меня крутило от потребностей не хуже пустотного голода. Я хотел обнять его. Борьба с собственным телом была сильна. Я остро вспомнил, как легко я касался его кожи, помогая ему переодеваться. Я пытался представить, что значит провести по ней рукой, но вспоминал лишь жар его щек. Мои руки тревожно дернулись. Я проигрывал. Я старался отвлечься на его руки, растирая и согревая их, но вместо этого думал о том дне в петле, когда я лежал на его коленях. Сейчас, в темноте и сырости, я снова запылал и заалел щеками от воспоминаний о том, как мое тело реагировало на движения его пальцев. Он никогда и близко не подходил к моему деду и наоборот, он понимает разницу между нами, не может, черт возьми, не испытывать хотя бы тысячной доли того, что мучает меня, иначе не подпустил бы меня к себе. Енох. За последние несколько дней его имя отзывалось в моем сознании целым ворохом щекотливых воспоминаний. Возможно, только я и держал его так, в кольце рук, за всю его жизнь. Если бы это было так, я бы совершил что-то непоправимое. А так я не был полностью уверен в его ответе. Ответе. Он снова пошевелился во сне. Я едва не подскочил, ощутив, как Енох уткнулся мне в шею. Хуже всего было не только ощущать его горячее дыхание, добавлявшее мне невыносимого огня, но и обнаружить, что его губы касаются моей кожи. Да я бы заорал, если бы мог. Я должен был определить наши с ним отношения, или мне действительно понадобился бы психиатр. Все началось с первого же дня, как только я увидел его. Я не представляю ни единого другого человека, которого бы хотел коснуться до зубного скрежета. Если бы на его месте была девушка, то я прекрасно знал бы, что влюблен. Но Енох был так же далек от девичьей природы, как Земля от Солнца. Я буксовал, пытаясь вылезти из этого парадокса. Я никогда не замечал за собой ничего, что позволило бы мне думать о том, что я в принципе другой. У меня никогда не было никаких предпосылок, и вдруг я встречаю его. Все в нем, от внешности до голоса, заставляет меня восхищаться им, желать стать ближе. Я пробивался к нему с невиданным усердием, и вот он, Енох, спит в моих руках и на моем плече, не зная о том сумасшедшем огне, что вызывает во мне. Что, если в его время это с натяжкой можно было назвать нормальным? Никакой нормальности лично я не видел. Мне нужно было так много Еноха, сколько я вообще способен вынести. Да я бы съел его, если 6 мог, только не отлучаться от него ни на шаг. При мысли о том, какой вкус у кожи Еноха, я окончательно съехал с катушек. Я уступил рукам, которые сами по себе взметнулись к лицу Еноха, к его волосам, зарываясь в них и путаясь в его кудрях. Или я должен был уйти, или лишить его выбора. Осторожно отпустив его на сумку головой, я бросился вон из пещеры, не слыша ничьих предупреждений. Я бежал по огромным камням берега, стараясь свыкнуться с тем, что я влюблен в Еноха О'Коннора, парня из девятнадцатого века, который мог пристрелить кого угодно и забрать его сердце, чтобы оживить мертвого. Я вспомнил, как удивительно к месту выглядел пистолет в его руке. Я нашел это таким же опасно-возбуждающим, как и общение с ним. Я грохнулся на камень, наиболее плоский среди всех. Я сжал волосы в руках, опустив голову. Чем больше я вспоминал, тем хуже мне становилось. Ведь я действовал так, словно понимал природу этих ощущений, словно смирился со своей влюбленностью, чем, наверное, вызвал доверие Еноха. Я ощущал себя предателем. Я даже не удосужился разобраться в себе, прежде чем лезть к нему. Я так боялся стать ненормальным еще и в этом, что всерьез думал сбежать. Только бежать было некуда. Я хотел извиниться. Извиниться за то, что схожу с ума по нему, извиниться за то, что не могу держать себя в руках. Я не был готов к ответственности за то, к чему склонял его. Он не мог знать о такого рода отношениях, которые в моем мире были близки к пропаганде. Мои уши пылали. Я хотел бы никогда не влюбляться в него, ведь мои моральные терзания были сильнее, чем все удовольствие, что я получал от прикосновений к нему. Я просидел так около десяти минут. Снова начал накрапывать дождик, и я потер онемевшие от холода пальцы. Я остыл и мог возвращаться. Я встал, развернулся и едва не шлепнулся на задницу, вопя благим матом. Я подумал, что все, настала пора галлюцинаций. Я ущипнул себя. Было больно. Я сделал глубокий вдох. Сейчас или никогда. - Не позволяй мне сделать этого, - взмолился я, смотря прямо в глаза Еноху. Да, я жалок, я слаб, я урод, каких вообще земля не должна носить, помоги мне в последний раз. – Не позволяй мне сделать то, что будет нельзя исправить. Он твердо развел мои руки в стороны. Я испытал облегчение от того, что он внял моим просьбам, но вместо того, чтобы, скажем, врезать мне по солнечному сплетению, чего я подсознательно желал, он встал ко мне нос к носу. Все начиналось снова. Я так сильно закусил губу, что она взорвалась острой болью. Мои руки дрожали. Предательское сердце пошло на попятную и замедлилось до рекордного минимума. - Не позволяй мне поцеловать тебя, - пробормотал я хрипло, понимая, что не могу держаться больше. Потребность в нем была сильнее страхов и принципов. Я не знал, что сделаю с ним, если он сейчас же не поставит меня на место. Но он молчал. Я ненавидел его так же сильно, как и обожал. Его губы были так близко, что я уже не представлял ничего другого, кроме как поцеловать их. Мое тело было готово предать меня, а разум – простить это. Последним толчком силы воли я закрыл лицо руками. Оно снова горело. Я вообще не могу существовать, поглощенный в такой момент такими заботами. Мне не было места среди странных, потому что я слаб, и среди нормальных, потому что я другой. Я сам, собственноручно, перекрыл себе пути в оба мира. Как же было трудно дышать. Я не мог сопротивляться силе Еноха. Он отнял мои руки от лица. Я находил его поразительно красивым. Я твердо знал, что никогда раньше и никогда в будущем я не смогу встретить никого, кто был бы похож на него. Я был влюблен в него, может быть, еще по-детски, но сила этого чувства была слишком гипертрофирована. Я был на грани. Он склонился к моему уху. От перенапряжения мои глаза наполнились влагой, так долго я держал их открытыми. Я моргнул. Енох все равно что пытал меня, ведь я касался его своей щекой. Он все еще держал мои руки. Мне казалось, на мне отпечаталось все места, где мы когда-либо соприкасались. - Я больше не могу, - признался я на выдохе. Дальше падать некуда. – Я не могу ни о чем думать, не могу… - Я тоже. Промежуток между его шепотом и сумасшедшим, алогичным, невинным прикосновением губ к моей щеке был мизерный. Все мои мысли сделали реверс и встали, организовав полный стаз. Я мог только хлопать глазами, переваривая информацию. На этот раз я застонал вслух. Мне было мало. Я прижимался губами к его губам, прихватывая каждую из них. Я шарил руками по всему его чертовому телу, которое так идеально подходило мне. Я не знал, что я хочу от него, не имея никакого опыта вообще, никогда и ни с кем. Я был уверен в том, что здесь мы с ним друг от друга не отстали. Я не понимал, что мне нужно делать, но мне было дико хорошо от легализованной возможности трогать его так, как я захочу. Я потерял способность ориентироваться в собственных руках. Я не мог оторваться от него, скользя губами по его щекам, губам, носу. Он не успевал за мной. А я боялся, что умру от сердечного приступа, если остановлюсь хоть на секунду и пойму, что он отвечает мне. Я постоянно целовал его так, как, наверное, только в детском саду и целуются, но тут же забывал ощущение его губ и возвращался снова. Я забыл, что нужно дышать, я забыл, что мы на виду. Я целовал его шею, этот мучительный источник его запаха, от которого все мое тело рефлекторно напрягалось. Мои пальцы давно запутались в его волосах. От своего имени, произнесенного им, я дурел еще больше. Мне было мало. Так мало. Свет прожектора ослепил меня. В который раз я поставил его жизнь под угрозу.