Васильковые

В пекарне семейства Дюпен-Чен пахнет теплым хлебом, карамелью и корицей; тепло. Адриан останавливается у дверей и неловко водит головой туда-сюда, и Маринетт понимает его негласную просьбу; она берет его за руку, переплетая пальцы, и осторожно ведет его наверх, по ступеням. Адриан не любит вообще подъемы куда-либо, особенно в нетрадиционных домах, где нужно постоянно держаться за перила, но сейчас с ним его лучший друг – так что он не беспокоится. - Порог, - замечает Маринетт, отворяя дверь в свою комнату. У неё тоже пахнет сладостями, но к этому примешивается тонкий, нежный аромат – так, наверно, всегда пахнет в комнатах девочек. Адриан немного смущается, позволяет усадить его в кресло. На самом деле это довольно странно – дом чужих людей стал ему ближе родного. На самом деле это довольно неправильно – к родителям одноклассницы он испытывает гораздо больше чувств, чем к собственным. На самом деле это вообще не должно быть так приятно – приходить в гости, сидеть у неё вечерами, свободными от приключений, болтать обо всем на свете и слушать музыку. Адриан вообще сплетен из странностей и неправильных черт. Но, когда Маринетт выпускает его руку, он на мгновение жалеет, а потом вновь радуется, когда слышит стук: девушка достает диски. - Кстати, - игриво ухмыляется он, - ты говорила, что тебе нужна помощь в сочинении, не так ли? Но ведь она не нужна. Маринетт ойкает, и Агрест тихо смеется. Тепло разрывает его изнутри и собирает обратно по обрывочкам. Щекочущее, дивное ощущение, которое он почти успел забыть. - Ну-у-у, это как бы… - стонет она отчаянно, затем признается: - Другие поводы в голову не лезли. Адриан наклоняется вперед. - Чтобы встретиться со мной, не нужно искать поводы, ты ведь знаешь, - емко произносит он. Уголки губ поднимаются; юноша точно знает, что и девушка улыбается ему сейчас. - Ага, объясни это моим родителям! Они уверены, что я вожу к себе в комнату парня и еще похлеще… ох. Адриан фыркает от смеха. От Тома и Сабины стоило этого ожидать, хотя они и с радушием отнеслись к гостю. Агрест заходил к ним не первый раз, и они с самого начала разговаривали с ним дружелюбно и спокойно, точно не было этой трости и темных очков. Маринетт воспитали так. Она тоже не видит порока в его слепой зоне. Когда он просит о чем-то, она немедленно старается выполнить, помогает и подсказывает даже тогда, когда он не может признаться открыто. Как в случае у лестницы, как в случае изменения расписания, когда нужно найти другой кабинет. На неё можно положиться, но зачем она это делает? Адриан вытягивает руку и касается её предплечья. Маринетт всегда сидит так, чтобы он мог её коснуться, и это тоже греет бьющееся под ребрами сердце. - Я в тягость тебе? Прошу, ответь честно. Ему это важно. Точно, важно. Куда важнее, чем мнение тысяч людей, видящих его фотографии на каждом шагу и на каждой глянцевой странице. - Нет. Так просто… Адриан – ничто, пустое место. Даже известность получена благодаря отцу. Его не за что ценить и не за что ему помогать, он даже не может отплатить чем-то на доброту этой милой девушки. - Почему ты возишься со мной? - Адриан, не будь глупым! – фыркает Маринетт, но в её тоне нет иронии. – Я не вожусь. Мне нравится быть с тобой… о, в смысле, я… Такая забавная: всегда выдает какую-то потаенную истину, а потом спохватывается и пытается стереть предыдущие слова. Адриан её такой и любит… Любит? Наверно, это не совсем то чувство, про которое Маринетт пишет рассказы, и совсем не то, что он должен был испытывать к отцу или, например, к сестре. Но она рядом, она близко, и руки у неё теплые. И все же… - Да, мне тоже нравится быть с тобой, - улыбается Адриан. «За что ты так добра?», хочется ему кричать. «Чем я заслужил это?» Но он лишь улыбается, вспоминая, что чувства не должны быть выше разума. Агрест должен уяснить, кто он и кто она, прежде чем открыто заявлять. Маринетт заботится о нем так, как не заботился никто иной. Уже это заставляет Адриана почти плакать от благодарности, хотя до настоящих слез ему далеко. Хэй, Маринетт… ты такая теплая.