Расплата

Иньяцио утром зашёл за ним, чтобы ехать в больницу, но Пьеро боялся снова увидеть это существо. — Мы нужны ему, — вот три слова, заставившие Пьеро подняться и, скрепив сердце, перешагнуть порог его палаты. Джанлука не спал. Он лежал и пустым взором смотрел перед собой, о чем-то размышляя. Врач был прав: он похудел, казался измученным, были видны несколько синяков и царапин, но ничего особо страшного, как они предполагали. Ведь его боялись обнаружить без глаз и с вывернутыми кишками наружу. Но выражение его лица… оно передавало такое страдание и муку, что смотреть без замирания и слез на него было невозможно. Он повернул голову на звук шагов. Иньяцио, шедший впереди остановился, и Пьеро остановился за ним. Джан слабо улыбнулся, но взгляд, его прежде сияющих глаз, оставался пустым. — Джан, — Инья подошёл и сел на стул рядом, он старался широко улыбаться. — Выглядишь неплохо! Пьеро сел за ним и молчал. — Правда? Рад это слышать, — тихо ответил Джан. — Что нового? — Ну ты понимаешь… пока все тебя искали, ничего нового произойти не могло. Мы тут думали, тебя уже съели на обед! — он засмеялся, но тут же замолчал, увидев, как изменилось его лицо. — Прости, прости, я не это хотел сказать. — Ничего, — прошептал он, судорожно вздыхая. Иньяцио замолк, боясь снова сказать что-то не то, и пихнул локтем Пьеро. Джан посмотрел на него, но Пьеро продолжал молчать, не в силах выразить свои чувства. — Пьеро? — Джан не спускал с него глаз. — Джан, — тихо сказал тот и протянул руку. Джанлука испуганно посмотрел на его широкую, мужскую ладонь. — Это всего лишь моя рука, Джан, — Пьеро все ещё держал её, но Лука покачал головой. — Хорошо, — сицилийцы переглянулись. Повисла тишина. — Ребята, уйдите, пожалуйста, — Джан закрыл глаза и укрылся одеялом до подбородка. Они ушли. Иньяцио приехал в больницу к вечеру, и на следующий день и потом. Но Пьеро… Четыре дня прошло, врачи подумывали о выписке Джана домой, в тёплую, любящую обстановку, но его друг не мог заставить себя вновь навестить его. — Поговорить не хочешь?! — Иньяцио подсел к нему в баре, где Пьеро глушил вину в виски. — Как там Джан? — вместо ответа спросил Пьеро. — Физически неплохо, но не душевно. Пьеро, скажу прямо — дело дрянь. Он отказывается разговаривать с психологами, отказывается говорить о случившемся с матерью, отказался от показаний полиции. Он замкнулся и ни с кем не хочет делиться. И со мной тоже. Я тут подумал, что есть шанс, что он поделится этим с человеком, который был ближе всех к нему, — он приподнял бровь и многозначительно посмотрел на друга. — Нет. Инья, я не могу. Как только я увижу его… я … Ты не понимаешь, это моя вина. Ты хочешь, чтобы я поговорил с ним? А я не могу. Я не вынесу. Если это было так ужасно, как я предполагаю, клянусь, я либо их найду и перестреляю, либо сам застрелюсь, — он осушил стакан и заказал второй. — Бедняжка, чувствуешь себя виноватым… ах, какой кошмар… — он сочувственно вздохнул, а затем стукнул кулаком по столу. — Ты чертов эгоист! Подумай, как ему тяжело! Его боль не идёт ни в какое сравнение с твоим никчемным чувством вины! Он меня каждый день спрашивает о тебе! Он думает, что тебе противно быть рядом с ним, что ты его сторонишься! Пьеро, я никогда этого не говорил, но… Поднял свою накачанную задницу и поехал к Джану! Сейчас же! Пьеро ухмыльнулся и поболтал стаканом. — Плевать, я отвезу. Мне не сложно. Уже в машине. — Зачем ты заставляешь меня ехать вечером? Я мог бы заехать утром, — нервно проговорил Пьеро. — Утром его родители увозят домой, и я не знаю, когда мы его снова увидим, — с грустью прошептал Инья, качая головой. Пьеро промолчал. Иньяцио остался ждать в машине, а Пьеро поднялся к другу. Джанлука сидел в постели, сложив ноги по-турецки, и читал книгу. Он вздрогнул, когда дверь с тихим стуком открылась. — Привет, можно? — Пьеро вошёл. Джан кивнул и закрыл книгу. Пьеро сел на ближайший стул и внимательно посмотрел на него. — Как ты? — Нормально, — он ответил не менее пристальным взглядом. Повисла пауза. — Домой завтра? — Да. — Хорошо. Что ж… ладно, я, пожалуй, пойду, — он поднялся. — Хорошо, — Джан кивнул, не спуская с него глаз. Пьеро медленно направился к двери, ненавидя себя за это. — Пьеро? — голос Джана остановил его у двери. — Да? — он обернулся. Джан смотрел на него именно теми глазами, которые снились ему каждую ночь. — Ничего, — он снова раскрыл книгу. Пьеро взялся за ручку двери, замер, вздохнул и вернулся. Он сел не на стул, а на постель к Джану, забрал книгу из его рук и взял его ладонь в свою. — Прости меня, я такой идиот. — Нет, тебе просто противно, я понимаю… — он попытался высвободить руку, но Пьеро сжал её сильнее. — Мне не противно, Джан. Ты понимаешь, я бы все на свете отдал, чтобы забрать у тебя эту боль, поменяться местами… — … о, ты бы не захотел меняться местами, — горько улыбнулся Лука. Дрожь пробежала по телу Пьеро. — Джан, я правда поменялся бы с тобой местами, потому что я виноват в этом, — Пьеро вздохнул. — Ты не виноват, — Джан испуганно посмотрел на него. — Я должен был остаться с тобой. Я должен был подождать тебя, — голос его прервался. Джанлука положил левую руку ему на голову и провёл по волосам. — Ты ни в чем не виноват, слышишь? Пьеро, друг мой, не казни себя. Я не вынесу, если ещё ты будешь убиваться из-за меня, — Джан ласково улыбнулся. Пьеро посмотрел на него: вот его лучший друг, который всегда был лучше него, который вместо того, чтобы принимать сочувствие, сам дарил тепло и пытался поддержать его. Пьеро подвинулся и заключил Джана в объятия. Но реакция друга оказалась внезапной: он вскрикнул, его тело пробило судорогой, задыхаясь, он начал отталкивать Пьеро. Тот быстро отпустил его и смотрел, как Джанлука отодвинутся на край кровати, накрылся одеялом и дрожал, слезы текли по его щекам. — Джан… Пьеро был в ужасе. — Что мне сделать? Позвать врача? — он встал. — Нет, нет, сейчас пройдёт, — Джан закрыл глаза и глубоко дышал. Пьеро был в растерянности. — Врач сказал считать до десяти, это помогает, — он посмотрел на Пьеро уже более спокойно. — Джан… что же… — Пьеро снова сел. — Прошу, умоляю, только не ты. Только ТЫ не спрашивай. Пьеро, если ты мне друг, не спрашивай, — Джан умоляюще посмотрел на него, и Пьеро кивнул. — Как скажешь. — А теперь уходи. И Пьеро ушёл, не смея оглянуться и увидеть, как Джан плачет от боли и унижения. В этот вечер Пьеро понял, что возврата к прежнему нет. *** Две недели — этот срок был дан Джану, чтобы прийти в себя и восстановиться. Но этого было слишком мало. Под конец второй недели, когда его отцу позвонил Микеле, Джан заявил, что уходит из группы и больше не сможет петь перед людьми. Объяснение было одно — он считал, что в случившемся виновата сцена. За эти недели улучшения в его душевном состоянии не произошло. Он продолжал вздрагивать от любого прикосновения, намёка на близость между людьми, воспоминания о произошедшем. Он не мог спать один, часто просыпался от своих криков. Терапия все еще не приносила должного эффекта, родные беспокоились. Джану на реабилитацию выделили ещё две недели, и это был предел. Торпедине выступил на радио и телевидении с сообщением о том, что Джана похитили и требовали выкуп. Отсутствие же концертов и выступлений, он объяснил тем, что Джан сильно простудился, пока его держали в темном и влажном месте. Версия была натянута за уши, в интернете выдвигались различные теории, но ни одна не могла хоть немного приблизиться к правде. Дело закрыли за неимением улик и показаний пострадавшего. По прошествии месяца, все ждали решения Джана. Возвращаться на сцену тот категорически отказался. И Пьеро знал, что за этим последует. — Я не поеду его уговаривать! Видимо, он пережил такое, что больше не в состоянии выступать! Его чувства надо уважать! Я не попрошу друга принести себя в жертву нашему самолюбию! Он итак пострадал. Я не могу, — говорил Пьеро Микеле и повторял Иньяцио. На следующий день он уже стучал в двери дома Джанлуки. — Джан? — Пьеро? И почему я не удивлён? — Джан сидел у окна в ярко освещенной комнате. — Да, я знаю. Я войду? — Конечно. Пьеро прошёл и, предупрежденный родителями, сел немного подальше от друга. — Я слышал, ты все ещё отказываешься рассказывать, что с тобой произошло, — он посмотрел на его изменившееся лицо, Джан резко повзрослел. — А ты бы смог на моем месте? Не думаю, — он покачал головой. — Джан, я понимаю, что ничего нового не скажу. Я осознаю, что нет таких слов, которые могли бы утешить тебя. Но… я не смею просить, прости, — Пьеро отрицательно покачал головой, отводя взгляд. Он не мог смотреть в эти прекрасные, распахнутые зеленые глаза, выражение которых навсегда застыло на границе пустоты и равнодушия. — Мы слишком много захотели, Пьеро. Решили, что уже мировые звезды. А это не так, мы — всего лишь люди. Каждого ждёт расплата. Ты приехал просить меня вновь выйти на сцену и петь о любви. Если я выйду, они меня увидят, и снова захотят… — он замолчал и закрыл глаза. — Есть силы неподвластные нам. Я не могу. Я не хочу. У Пьеро сердце разрывалось. Желание подойти, обнять и защитить было сильнее него, он встал и приблизился. — Если я обниму тебя, тебе будет неприятно? Джанлука испуганно отодвинулся и весь сжался. Он быстро-быстро закивал. — Тогда я присяду здесь, ты не против? Я не буду тебя трогать, — Пьеро сел у него в ногах. — Джанлука. Джан. Я не буду просить, я просто скажу: ты никому ничего не обязан. Ты волен поступать, как пожелаешь. Никто тебя не потащит на сцену и не заставит петь. Но, если ты согласишься, попытаешься, я клянусь. Слышишь, я клянусь, что всегда буду рядом с тобой. Я не оставлю тебя ни на секунду и буду защищать от всего мира. Я обещаю, что больше никому не дам тебя в обиду. Никогда. Ты веришь мне? — он осторожно взял его руку, тот вздрогнул, но не отдернул её. Джан пристально, пронизывающе смотрел в его глаза, словно проверяя, пытаясь понять, стараясь довериться. — Это будет нелегко, — прошептал он. — Доверься мне, и я сделаю все, чтобы этот путь стал легче. Ты веришь? — и голос его при этом был наполнен чувством, верой, надеждой. Джан посмотрел на своего лучшего друга сверху вниз и ему показалось, что маленький, очень маленький, но все же кусочек этой всепоглощающей боли отпустил из своих цепких когтей его заледеневшую душу, и маленький лучик света проник в её глубину. — Я верю тебе… С того момента, как Пьеро взял его за руку, он больше не отпускал её.