Просто Гарри

Утро после урока Снейпа выдалось тяжёлым. Гарри проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо, и увидел над собой бледное лицо Драко. — Ты проспал завтрак, — сказал тот. — И трансфигурацию. Гарри сел, чувствуя, как голова раскалывается. Он помнил, как вернулся от Люпина под утро, как долго не мог уснуть, прокручивая в голове вторжение Снейпа. А потом, кажется, провалился в чёрную пустоту без снов. — Который час? — Обед, — Драко усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Макгонагалл была в ярости. Пришлось сказать, что тебе нездоровится. Гарри потёр лицо руками. В голове всё ещё гудело чужое присутствие — липкое, холодное, как прикосновение Снейпа. Он чувствовал его даже сейчас, спустя много часов: где-то глубоко, в извилинах, куда профессор залез без спроса, остался след. Как заноза, которую не вытащить. — Спасибо, — сказал он. Драко молча кивнул.

***

Занятия со Снейпом стали регулярными. Два раза в неделю, по вечерам, они спускались в подземелья, и профессор методично, безжалостно учил их защищать свой разум. — Вы позволяете эмоциям управлять вами, — говорил Снейп, и его голос сочился презрением. — Ваш страх — это открытая дверь. Ваша злость — это коридор, по которому любой может пройти. Ваша… привязанность, — он кривился, произнося это слово, — это комната без замка. Он заставлял их снова и снова выстраивать стены, представлять пустоту, гасить мысли. У Гарри получалось плохо. Каждый раз, когда Снейп вторгался в его сознание, он чувствовал, как рассыпается, как чужие пальцы шарят в самых потаённых уголках, выволакивая на свет то, что он хотел бы спрятать от всех, даже от себя самого. После уроков у него кружилась голова, перед глазами плыли чёрные пятна, и он подолгу сидел в коридоре, привалившись к холодной каменной стене, пока Драко молча ждал рядом. Драко было легче. Снейп говорил, что у него природный дар к окклюменции — «это в крови Малфоев», — но даже он не мог удержать защиту дольше нескольких минут. А когда Снейп давил сильнее, лицо Драко белело, и он начинал шептать что-то на парселтанге, и тогда профессор отступал. — Вы теряете контроль, — говорил Снейп, и в его голосе слышалась усталость. — Если вы не научитесь управлять этим, змей сломает вас за секунду. Гарри сжимал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Слишком медленные», — думал он. И знал, что это правда. Если Василиск ворвётся в голову Драко сейчас, они оба ничего не успеют. Эта мысль жгла изнутри сильнее, чем вторжение Снейпа.

***

Но были и другие уроки. Те, где не нужно было защищаться от вторжения, а нужно было учиться доверять. Люпин встречал его три раза в неделю, после ужина, и Гарри ждал этих встреч как спасения. В кабинете защиты от тёмных искусств было тепло, пахло старыми книгами и сушёными травами. Люпин никогда не торопил. Каждый раз, переступая порог, Гарри чувствовал, как напряжение покидает плечи, как перестаёт ныть заноза в голове, оставленная Снейпом. — Патронус — это отражение твоей души, — объяснял он, сидя напротив Гарри у камина. — Самое светлое, что в тебе есть. — А если во мне нет ничего светлого? — спросил однажды Гарри, и в его голосе прозвучало то, чего он сам не ожидал. Люпин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. В жёлтом свете камина его лицо казалось старым, усталым, но в глазах теплилось что-то — понимание, может быть, или память о чём-то, что он сам пережил много лет назад. — Скажу банальность, но в каждом из нас есть и тьма, и свет, — тепло улыбнулся он. — Ты думаешь, тьма внутри тебя сильнее? — Я не знаю, — честно ответил Гарри. — Иногда мне кажется, что я готов на всё. Что нет такой черты, которую я не переступлю. Люпин молчал, и в его глазах было что-то — не осуждение, нет. Понимание. — Твой отец был таким же, — сказал он. — Он тоже думал, что ради тех, кого любишь, можно всё. И иногда он был прав. А иногда… — Люпин замолчал, и Гарри показалось, что он вспоминает что-то, о чём не говорит вслух. — Иногда он ошибался. И платил за это. — Вы верите, что я смогу? — спросил Гарри. — Удержаться на грани? Люпин улыбнулся — печально, но тепло. — Я верю, что ты сам знаешь ответ. А Патронус покажет. Первые попытки были неуклюжими. Гарри вставал в центре комнаты, поднимал палочку, закрывал глаза — и ничего не происходило. Или из палочки вырывалась слабая серебристая дымка, которая таяла, едва коснувшись воздуха. — Ты пытаешься вспомнить, — говорил Люпин. — Не надо. Надо чувствовать. Гарри снова закрывал глаза. Думал о бале. О Драко в женском платье, о его шальных глазах, о шёпоте «Шах и мат». О том, как они танцевали, и музыка, казалось, звучала только для них... — Экспекто Патронум, — твердил он всё яростнее. Дымка становилась плотнее, но формы не обретала. — Это начало, — говорил Люпин. — Со временем получится. Гарри кивал, пряча разочарование. Он знал, что Люпин прав. Но внутри сидела глухая злость на себя: почему он не может сделать даже это? Что вообще он может, если ни покорение разума, ни защита не даются ему!? Бездарность. Однажды, когда очередная попытка закончилась ничем, Люпин сказал: — Ты слишком сильно хочешь. Патронус не терпит насилия. Он приходит, когда ты отпускаешь себя. Отпустить.... Гарри чувствовал, что уже давно себе не принадлежит. Как же он может отпустить? — Это значит, не бояться потерять? Люпин грустно улыбнулся и кивнул. Он увидел суровую складку между бровей Гарри и понял, ученик ему достался старательный, однако защита давалась ему непросто не потому, что не было таланта, а потому, что истинная его сила была совсем в другом. Эта сила не нуждалась ни в защите, ни в манипуляциях... Но если он не научит сына Джеймса контролировать её и направлять во благо, она сможет уничтожить всё на своём пути. У каждого древнего магического рода, стоявшего у истоков древней магии, было своё наследиеи свой долг. Этим они отличались от свободных поступать так, как велит им собственное сердце маглорождённых.

***

В Выручай-комнате они тренировались почти каждый вечер. Комната давала им то, что нужно: то просторный зал, то уютную гостиную, то что-то среднее между спальней и библиотекой. В ней пахло Драко — терпким деревом и чем-то свежим, — и Гарри чувствовал, как напряжение отпускает, как только закрывалась дверь. Они тренировали всё: защиту, полёты, трансгрессию и создание порталов, учебные предметы к экзамену. Но самыми сложными, но одновременно самыми необходимыми были тренировки по ментальной магии. Они снова и снова стремились выстраивать стены, терпеливо и неспешно проникая в разум друг друга. Сначала это было страшно. Гарри первым опробовал заклинание на Драко, так как тот наотрез отказался подвергать его вторжению в разум вновь. Они оба не знали, как это будет. — Легиллименция, — произнёс Гарри, и мир вокруг него исчез. Он погрузился в чужое сознание, словно в вязкую, тёмную воду. Первое, что возникло перед его внутренним взором, был он сам — его собственный образ, увиденный глазами Драко. Язвительный и дерзкий, он без малейших раздумий кидался на защиту. Гарри не просто видел себя — он был искренне восхищён. Через призму восприятия Драко он выглядел гораздо сильнее, увереннее и… сексуальнее, чем виделся себе в зеркале. Драко показывал ему это откровенно, словно говорил: «Смотри, каким я тебя вижу». Но стоило Гарри попытаться проникнуть дальше, к моменту, когда же всё это началось, — он наткнулся на стену. Непроницаемую серую дымку, сквозь которую невозможно было просочиться. Он отступил, скользнул в другую сторону. И увидел Драко и Снейпа. Тёплые детские воспоминания, холодная и отстранённая поддержка, в которой сквозила та смертельная усталость от собственной ноши, но огромное желание помочь. Он видел огромное доверие и привязанность вопреки всему. Для Драко Снейп был по-настоящему близким и понимающим, тогда как образ отца казался чем-то сокровенным, идолоподобным и отстранённым. Множество вечеров, когда родители оставляли маленького Драко в лаборатории Снейпа, а тот заводил отдельный сундук с душистыми травами и разноцветными безопасными зельями, создающими в воздухе вспышки света, невероятные видения, заменяющие ребёнку игрушки. Он никогда не брал на руки, не обнимал и не проявлял тепла. Но никогда он не отвергал и не показывал, что Драко недостоин собственной фамилии. Однако стоило задаться вопросом, почему Малфой вообще так считал, Гарри вновь натыкался на непроницаемую стену. Он даже попытался просочиться сквозь неё с усилием, но она лишь становилась прочнее и твёрже, превращаясь из дымки в монолитно-серый ледяной камень. Малфои словно были рождены со способностью защищать самое сокровенное от всех, даже когда кто-то упрямо роется в их сознании. А за спиной тем временем вновь звали, увлекая прочь от болезненного и недоступного, образы Гарри. На этот раз Драко показывал его страх, боль, одиночество. Те вечера, когда Гарри оставлял его одного и бродил по запретной секции. Он смотрел на собственную пустую кровать глазами Драко и ощущал ледяную, вязкую тоску, словно погружался на дно Чёрного озера, скованный льдом по рукам и ногам. В груди клокотала паника, что на этот раз он останется один. Снова. И сквозь боль он желал, чтобы именно так и случилось, ведь… Видение вновь оборвалось непроницаемой стеной, и Гарри вышибло из воспоминаний Драко. — Кажется, вышло не очень… — печально улыбнулся Гарри, вытирая пот со лба. — Как ты это делал? — Что именно? — Драко недоверчиво смотрел на него, искренне не понимая вопроса. — Ты защищался. — улыбка медленно покинула уголки его губ, и на лице отразилась тоска, подобная той, которую испытывал Драко тогда, в одиночестве… Это был отголосок воспоминаний или уже его собственная боль? — Я видел себя. Видел твой страх потерять меня. Видел твоё детство и твоё тёплое отношение к Снейпу. Но стоило попробовать рассмотреть ТЕБЯ, ты просто не давал просочиться внутрь. Как? Драко напряжённо молчал. Он долго обдумывал слова Гарри, словно пытаясь что-то понять в себе самом, но потом неожиданно произнёс: — Если честно, ты увидел гораздо больше, чем я хотел бы тебе показать. Отец говорил, что у Малфоев есть врождённый талант к окклюменции, но я не смог. Он замолчал, напряжённо вглядываясь в лицо Гарри. — Но… Ты ведь не показал мне ничего такого! — удивился Гарри. — Я видел… — Мою уязвимость, — жёстко прервал его Драко. — Ты едва вошёл в мой разум, как сразу же нашёл самые болезненные места. Вытащил самые противоречивые и тяжёлые воспоминания. Зачем? — Я не хотел! — Гарри видел, что хрупкое доверие, возникшее между ними, даёт трещину. — Неужели ты думаешь, что я сделал это нарочно? Драко… Там же не было ничего, что я мог бы использовать тебе во вред. Слабость… Да ты даже не позволил мне увидеть, когда ты стал испытывать ко мне всё то, что я увидел. — А это важно? — Драко колебался. Ощущение оставалось гадкое, словно его раздетого выволокли в Большой Зал, но Гарри не выглядел разочарованным или довольным собой. Он словно сам всё ещё сидел там, в их пустой спальне, погружённый во все те тягостные эмоции. — Честно? Совершенно не важно, — твёрдо ответил Поттер. — Я рад, что ты видишь меня чуть лучше, чем я есть на самом деле, но поверь… Я не хотел увидеть того, чего ты не хотел бы мне показать. И я думал, что ты и сам не даёшь мне переступить эту черту. Там были стены, сквозь которые ты не позволял мне пройти. И я отступал. Меньше всего на свете я хотел бы причинить тебе вред… Ты не дал мне войти в твой разум полностью. И, наверное, это даже к лучшему. Нам действительно стоит оставить ментальные заклинания для занятий со Снейпом. Прости меня. — Стены, значит? — Драко произнёс это таким тоном, словно впервые открыл в себе что-то важное. — Ты можешь использовать мой разум, если желаешь? — спросил Гарри после долгого молчания. — Я хочу научиться защите, но, при всём уважении к Снейпу, я бы хотел, чтобы мои воспоминания о том, как я схожу с ума от твоего возбуждённого тела, видел ты, а не твой крёстный. Драко нервно рассмеялся в ответ и кивнул. Ему совершенно не хотелось больше практиковать это, но Гарри был прав… Лучшего учителя, чем он сам, для Гарри не будет. Слишком много между ними того, что должно остаться лишь для них двоих. И тогда он впервые попробовал это сам. Гарри съёжился от его заклинания, ожидая тех липких, холодных пальцев, которыми Снейп раздирал его черепную коробку в поисках самого грязного и уязвимого. Но Драко был осторожен. Он не ломал, не толкал, а скользил по поверхности, позволяя воспоминаниям самим раскрываться. И он видел Поттера его собственными глазами — нелепого, взъерошенного, недостаточного. Видел страхи, сомнения, азарт и восторг, одиночество и ненужность… Видел Дурслей и произнесённое с ненавистью клеймо тёти Петуньи — ненормальный. Гарри даже не пытался сопротивляться, отдавая свой разум полностью во власть Драко. И Малфоя эта власть одновременно пьянила и пугала. Поттер был перед ним весь как на ладони. Открывал новые и новые пласты воспоминаний со всеми противоречиями, которые касались их двоих. Драко видел и жгучее раздражение к себе, и искреннее восхищение, и ревность, и… те первые ночные фантазии, от которых перехватывало дыхание. Он отпустил сознание Гарри добровольно, когда почувствовал внезапно навалившуюся смертельную усталость. Едва Выручай-комната обрела свои привычные очертания, Драко понял, что увлёкся. Гарри лежал перед ним на полу и тяжело дышал, закрыв глаза от усталости. Из его глаз беззвучно текли слёзы. Почему?… — Гарри? — Драко неуверенно позвал его, прикладываясь рядом. Холодный каменный пол Выручай-комнаты под ними расцвёл пушистым ковром. Малфой обнял содрогающееся от усталости тело Поттера и попытался вложить в эти объятья всю свою любовь и принятие целиком. Сколько же боли и тьмы пережили они оба тогда, когда всё должно было быть простым и радужным… Пространство Выручай-комнаты всё больше обретало черты гостиной поместья Малфоев. Камин тёплым мерцанием озарил их лица, а книжные стеллажи словно смыкались вокруг них, создавая крошечную неприступную крепость, в которой можно укрыть их двоих. Гарри медленно приходил в себя. Сначала выравнивалось его дыхание, потом — он медленно открыл глаза. Он долго лежал молча без движения, лишь позволяя Драко обнимать себя и зарываться пальцами в волосы, словно стараясь исправить последствия собственного бесцеремонного вторжения. Затем Поттер повернул голову и заглянул в его стальные глаза, проведя по щеке и скулам кончиками пальцев. Он был спокоен и… смиренен. Словно сейчас произошло не ментальное вторжение, а что-то обычное. — Я не знал, что ты был таким одиноким, — сказал наконец Гарри, словно пытаясь утешить, хотя сам только что был подвергнут куда худшему вторжению. — Я не знал, что ты когда-то мог плакать, — ответил Драко. — Я думал, тебе всегда всё равно на то, что думают другие. Оказалось, тебя этому просто научили. — Мне не было всё равно, — Гарри сжал его пальцы. — Просто я не умел иначе. Они снова замолчали. И в этом молчании было что-то большее, чем слова. Принятие. Понимание. И обещание, которое не нужно было произносить вслух. — Давай позже попробуем ещё раз, — сказал Драко. — Я научу тебя защищать это. Впредь я буду осторожен, клянусь. Гарри кивнул. Он был даже рад, что Драко увидел его таким. Теперь он знает всё. И если выберет остаться с ним, вопреки всему, то какая к чёрту разница, насколько он там на самом деле жалок и слаб? Даже таким он нужен ему. Было в этом что-то... Освобождающее.