Просто Гарри

Экипаж мягко покачивался, и Гарри смотрел в окно на убегающие поля, чувствуя, как напряжение последних недель медленно отпускает плечи. Драко сидел рядом, плечом к плечу, и от этого прикосновения по телу разливалось тепло, которое Гарри не мог объяснить иначе, чем просто — он рядом. Мы едем домой. — Ты помнишь что-нибудь о Малфой-мэноре? — спросил Драко, и в его голосе прозвучало что-то, чего Гарри не мог разобрать. Гордость? Смущение? Или что-то более сложное. — Гостиную, — ответил Гарри. — И свой самый потрясающий день рождения. — Серьёзно? Это ты называешь "самый потрясающий"? — Драко повернулся к нему, и в серых глазах мелькнул тот самый ехидный огонь, который Гарри видел на балу. — Неужели ты не помнишь нашу библиотеку? Сады? Комнату с трофеями предков? Мою комнату? Последние слова он произнёс тише, и Гарри почувствовал, как бедро Драко прижалось к нему чуть плотнее. — Смутно, — честно ответил Гарри. — Но я помню, что я впервые почувствовал, что такое настоящий дом. Что такое семья.

***

Малфой-мэнор встретил их величественной прохладой. Портреты предков на стенах провожали их взглядами — некоторые любопытными, некоторые надменными, некоторые почти равнодушными. Но Гарри смотрел только на Драко, который оживал здесь, в этих стенах, сбрасывал все маски и доспехи, становился по-настоящему собой. — Пойдём, — Драко потянул его за руку. — Я хочу показать тебе кое-что. Они миновали холл, поднялись по широкой лестнице, прошли мимо бесчисленных портретов и гобеленов. Хозяин поместья вёл его уверенно, и Гарри чувствовал, как в каждом шаге его возлюбленного звучит гордость — настоящая, лишённая надменности. И, надо признать, вполне заслуженная. Гордость за дом, за корни, за то, что он может разделить это с кем-то. — А это моя комната, — Драко остановился перед массивной дубовой дверью с серебряной ручкой. Он толкнул её, и Гарри замер на пороге. Комната оказалась не такой, как он ожидал. Он думал, что увидит что-то вроде их спальни в Хогвартсе — холодный шик, зелёный бархат, серебро. Но здесь было иначе. Огромная кровать, заваленная подушками, пушистый ковёр, напоминающий зелёный луг, стол у окна, на котором царил идеальный порядок. Гарри даже невольно смутился, вспомнив, как захламил их рабочее место книгами и свитками, и пообещал себе сделать уборку, как только они снова вернуться в Хогвартс. На стенах — не фамильные гербы и величественные портреты, как в остальном замке, а яркие и захватывающие внимание картины: магические чудовища, дуэли, постеры каких-то невероятных сюжетов, словно сошедших со страниц приключенческих романов, а на потолке - живое и далёкое звёздное небо северного полушария, где особенно ярко горело созвездие Дракона. И много тёплого дерева: мебель, пол, стены, обрамление портала камина... От всего веяло уютом и безопасностью. Поистине, при всей сдержанности и минимализме, это было самое живое и красивое место во всём величественном замке. И посреди всего этого — клетка с белой совой. — Букля! — Гарри шагнул вперёд, чувствуя, как сердце сжимается от нежности. Сова встрепенулась, узнала его и издала тихий, радостный крик. Гарри открыл клетку, и она перелетела на его руку, прижимаясь перьями к ладони. — Ты заботился о ней, — сказал он, и это не было вопросом. — Она скучала, — ответил Драко, подходя ближе. — Я слышал, как она кричала по ночам. Полагаю, ей будет лучше здесь, чем в твоём… чем у Дурслей. Гарри посмотрел на него. Драко стоял в двух шагах, и в его глазах была чистая, незащищённая нежность. — Спасибо, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучало больше, чем просто благодарность. Он ощущал странное смущение, которому, казалось, не должно было остаться места между ними после всего пережитого. Словно всё, что было в Хогвартсе — вторжение Снейпа, страх, ночные тренировки, — осталось где-то далеко, за стенами этого дома, а здесь, в тишине его комнаты, они могли начать заново. И от этого начинания у Гарри перехватывало дыхание. Драко словно уловил это. Он шагнул ближе, сокращая расстояние, и Гарри почувствовал его запах — терпкий, древесный, с лёгкой ноткой чего-то свежего, что всегда ассоциировалось у него с домом. Не с чуланом под лестницей у Дурслей. С другим домом. С Хогвартсом, в котором он начал чувствовать себя счастливым. С ним. — Ты чего? — спросил Драко, и в его голосе слышалась едва заметная усмешка, но глаза оставались серьёзными. — Стесняешься? После всего того компромата, что ты из меня вытащил? — Не знаю, — честно ответил Гарри. — Просто… здесь всё по-другому. Не так, как в школе. — Здесь никто не смотрит, — сказал Драко, и в его голосе прозвучало обещание. — Никто не войдёт. Никто не прервёт. Он подошёл вплотную, и Гарри почувствовал тепло его тела, почувствовал, как Букля бесшумно перелетела на спинку кровати, оставляя их одних. Драко поднял руку, коснулся пальцами щеки Гарри, провёл по скуле, по губе — медленно, изучающе, словно видел его впервые. Поттер замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как воздух становится гуще, тяжелее. — Можно? — спросил Драко, и его голос дрогнул. Гарри не ответил. Он сам потянулся вперёд, закрывая глаза, и их губы встретились. Это было не похоже на те поцелуи, что были раньше — торопливые, жадные, полные отчаяния и страха, что их могут застать. Здесь, в тишине его комнаты, Драко целовал медленно, бережно, словно заново пробовал на вкус, словно хотел запомнить каждое движение, каждый вздох. Его губы были мягкими, тёплыми, и Гарри чувствовал, как они двигаются в такт его дыханию, как язык скользит по нижней губе, просит, не требует. Он открылся, позволяя войти, чувствуя, как внутри разливается жар, как тело расслабляется, отдаваясь этому медленному, тягучему ритму. Пальцы Драко скользнули в его волосы, запутались в них. Гарри выдохнул в поцелуй, чувствуя, как голова идёт кругом, как мир за пределами этой комнаты перестаёт существовать. Он обхватил Драко за талию, притянул ближе, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с его собственным. Драко отстранился на долю секунды, чтобы перевести дыхание, и Гарри увидел его глаза — тёмные, затуманенные, с расширенными зрачками. В них не было привычной насмешки, не было защиты. Только он. Только они. — Ещё, — прошептал Гарри, и это было больше, чем просьба. Драко улыбнулся — той самой улыбкой, которая заставляла Гарри цепенеть в предвкушении, — и наклонился снова. На этот раз поцелуй был глубже. Драко целовал так, словно хотел сказать то, что не умел выразить словами. Я скучал. Я боялся. Я рад, что ты здесь. Гарри отвечал, чувствуя, как внутри него что-то тает, медленно рушатся, оставляя только тепло и свет. Они целовались долго — так долго, что Гарри перестал чувствовать время. Он ощущал только губы Драко, его руки, которые скользили по спине, его дыхание, смешанное с собственным дыханием.

***

Ужин в Малфой-мэноре оказался не таким, как представлял Гарри. Он ожидал длинного стола, на котором едва хватает места для всех блюд, молчаливых слуг и ледяной церемонности. Вместо этого они сидели в маленькой гостиной, где стол был накрыт всего на четверых, а свечи горели мягко, почти уютно. Нарцисса встретила их на пороге, и Гарри увидел, как Драко на мгновение замер, а потом стремительно шагнул в её объятия. Женщина обняла сына так, словно он вернулся с войны, и в этом жесте было столько тепла, что у Гарри защемило сердце. — Мой мальчик, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Ты такой бледный. Ты плохо ел? — Всё в порядке, мам, — ответил Драко, но Гарри заметил, как он прижался к ней чуть крепче. Люциус стоял у камина, наблюдая за этой сценой с непроницаемым лицом. Но когда его взгляд встретился с взглядом Гарри, в нём мелькнуло что-то едва уловимое, почти знакомое. Он не проронил ни слова за весь ужин, но и не оторвал от Гарри цепкого изучающего взгляда, от которого хотелось съёжиться. Нарцисса с упоением расспрашивала сына о том, как прошёл его учебный год, много шутила и словно стремилась заполнить возникшую пустоту своей материнской заботой, однако в воздухе висело что-то тяжёлое, невысказанное.

***

После ужина они поднялись в комнату Драко. Гарри стоял у окна, глядя на погружающийся в сумеречный полумрак сад, и чувствовал, как Драко подходит сзади, как его руки обвивают талию, как подбородок опускается на плечо. — Нравится? — спросил Драко, и его дыхание щекотало шею. — Очень, — ответил Гарри. — Здесь так… тихо. Спокойно. — Это потому, что мы одни, — сказал Драко. — Если дождёшься рассвета, я покажу тебе, как красив бывает этот вид. Гарри повернулся в его объятиях, встретился с серыми глазами, в которых отражался свет луны. — А ты? — спросил он. — Будешь ждать его вместе со мной? — Нет, — ответил Драко, и в его голосе была такая серьёзность, что Гарри невольно улыбнулся. — Но я постараюсь сделать так, чтобы рассвету пришлось немного подождать нас. Он потянулся к Гарри, и их губы встретились — мягко, медленно. Здесь, в тишине его комнаты, Драко позволял себе быть невыносимо нежным. Он словно боялся, что это может исчезнуть в любой момент. Гарри отвечал, чувствуя, как внутри разливается тепло, как сердце бьётся в унисон с сердцем Драко. Их руки блуждали по телам, изучая, запоминая, вызывая дрожь и рваные выдохи. Драко расстегнул пуговицы на рубашке Гарри, провёл пальцами по ключицам, спустился ниже, и Гарри выдохнул, запрокидывая голову. Они опустились на кровать, сплетаясь в объятиях. Драко целовал его плечи, грудь, живот, и каждое прикосновение было лёгким, почти невесомым. Гарри чувствовал, как его тело отзывается на эти ласки, как напряжение, копившееся месяцами, уходит, тает, исчезает. — Я хочу, чтобы ты чувствовал, — прошептал Драко, поднимаясь к его губам. — Только это. Только меня. Гарри не ответил. Он просто притянул его ближе, и они замерли так, чувствуя дыхание друг друга, тепло тел, биение сердец. Их движения были медленными, почти ленивыми — руки скользили по коже, губы находили самые чувствительные места, и каждый раз, когда Гарри ловил взгляд Драко, он видел в нём что-то большее, чем просто похоть. Принятие. Доверие. Любовь. — Я хочу… — прошептал Гарри неуверенно, без обычной дерзости. — Я хочу узнать тебя. Не так, как тогда, в школе. По-другому. Драко посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло удивление. — Как? — спросил он. — Как в легилименции, — ответил Гарри, и его пальцы скользнули по щеке Драко, по шее, задержались на воротнике рубашки. — Но не магией. Руками. Губами. Чтобы знать, где ты вздрагиваешь. Где задерживается дыхание. Что заставляет тебя… забываться. Драко сглотнул. Гарри видел, как дрогнули его ресницы, как на скулах проступил слабый румянец. — Хорошо, — сказал он, и голос его был чуть хриплым. — Но тогда и я хочу узнать тебя. Они начали медленно. Гарри расстегнул первую пуговицу на рубашке Драко — и замер, чувствуя, как под его пальцами бьётся пульс. — Ты боишься? — спросил Драко, и в его голосе не было насмешки. — Нет, — ответил Гарри. — Просто… я хочу, чтобы тебе было хорошо. Драко накрыл его руку своей, прижал к груди, давая почувствовать, как бьётся сердце. — Мне уже хорошо, — сказал он. — Это ведь ты. Гарри поднял глаза, встретился с серым взглядом, в котором не было защиты, и понял, что они наконец-то здесь. Не в Хогвартсе, где каждую секунду могли прервать или убить. Не в Выручай-комнате, которая давала то, что нужно, но не была настоящей. Здесь. В его доме. В его комнате. Он расстегнул вторую пуговицу, третью, медленно, внимательно, следя за каждым вздохом Драко, за тем, как его грудь поднимается и опускается, как напрягаются мышцы живота, когда пальцы случайно касаются кожи. — Твоя очередь, — сказал он, когда рубашка наконец соскользнула с плеч Драко, оставляя его стоять в лунном свете. Драко не торопился. Он стянул через голову футболку Гарри, и та улетела на пол. — Ты красивый, — сказал Драко, и в его голосе не было кокетства. Только восхищение. — Ты знаешь? — Нет, — честно ответил Гарри. — Но когда ты так говоришь… я начинаю верить. Гарри сидел, прислонившись к спинке, а Драко устроился напротив, и их ноги переплелись, и руки блуждали по телам, изучая, запоминая. Гарри невесомой цепочкой поцелуев перешел от губ к шее, затем медленно поднялся к мочке уха, касаясь кончиками пальцев ключиц Драко. Драко вздохнул, и его голова откинулась назад. Он взял руку Гарри, провёл ею ниже, по груди, по животу, заставляя замереть на рёбрах у самых сосков. — Чёрт! — прорычал Драко, вздрагивая всем телом. — Слишком... Гарри остановился у самой кромке ореолы, позволяя возлюбленному осознать нахлынувшие ощущения, а затем скользнул пальцем по выступающему бугорку, срывая с губ Драко рваный несдержанный вздох. Тем временем рука Принца скользнула по внутренней поверхности бедра Поттера, из-за чего он замер, а тело забила мелкая дрожь. Пальцы скользнули выше, и Гарри перехватил его руку, заставляя замереть. — Слишком, — прошептал он. — Слишком сильно. Малфой посмотрел на него, и в его глазах было столько нежности, что у Гарри перехватило дыхание. — Мы никуда не спешим, — сказал Драко тихо, вглядываясь в темнеющие от желания глаза Поттера. — Я вернусь туда позже. Они двигались медленно, почти невесомо. Гарри касался Драко так, словно тот был сделан из стекла, и каждое прикосновение было вопросом: можно? здесь? нравится? А Драко отвечал вздохами, стонами, тем, как его тело выгибалось навстречу, как пальцы вцеплялись в простыни. Они нашли место за ухом, где кожа была особенно тонкой, и Гарри чувствовал, как бьётся пульс под его губами. Нашли впадину на спине, у самого позвоночника, куда стоило нажать чуть сильнее, и Драко выдыхал имя Гарри, не в силах сдержать дрожь. Нашли внутреннюю сторону запястья, где поцелуй отдавался где-то глубоко в груди, и Гарри ловил себя на том, что хочет целовать эти тонкие вены снова и снова, чувствуя, как под губами бьётся живое, горячее сердце. — Ты не представляешь, — прошептал Гарри, когда с губ Драко сорвался очередной несдержанный рык наслаждения, — как я хотел этого. Узнать тебя. Каждый сантиметр. Каждый звук. Я запомню всё. Когда наступила очередь Драко изучать, он делал это с той же тщательностью. Его пальцы скользили по шрамам, которые Гарри получил от Дурслей, и он целовал каждый, словно хотел стереть память о боли. Он находил места, где кожа была особенно чувствительной, и доводил Гарри до грани, а потом отступал, давая передохнуть. — Ты делаешь это нарочно, — выдохнул Гарри, когда Драко в очередной раз замер, не доведя ласку до конца. — Может быть, — ответил Драко, и в его голосе слышалась улыбка. — Я хочу, чтобы ты помнил. Чтобы ты знал, что я могу делать с тобой. Только я. Гарри перевернулся, нависая над ним, и их губы встретились в поцелуе, который был больше, чем просто поцелуй. Это был ответ. Только ты. Они ласкали друг друга руками, губами, языками, и в этом не было спешки. Это была не гонка за разрядкой, не попытка заглушить страх или доказать что-то. Это было узнавание. Гарри узнал, что Драко замирает, когда его целуют в уголок губ, что он стонет, если провести ногтями по позвоночнику, что его дыхание сбивается, когда Гарри шепчет его имя в самое ухо. А Драко узнал, что Гарри вздрагивает, когда его касаются там, где кожа особенно тонкая, что он цепенеет и покрывается мурашками, если медленно вести пальцами вверх по рукам до самых ключиц, что он рычит от досады, когда Драко спускается всё ниже, но останавливается, не доводя до конца. Они изучали друг друга всю ночь, каждый сантиметр обнажённого тела, постигали друг друга так, как возможно только тогда, когда ты по-настоящему дома. Эта близость была гораздо откровеннее, чем любая тренировка Легилименции в Выручай-комнате. Здесь была настоящая, живая искренность. Они не дошли до конца. Не потому, что не хотели, а потому, что это было не нужно. Драко лежал на груди Гарри, чувствуя, как его пальцы перебирают волосы, и думал о том, что никогда не чувствовал себя таким спокойным. — Мне было так страшно, — сказал Гарри, и его голос был тихим, почти неслышным. — Когда ты стоял у стены, и она открывалась, и я думал, что не успею. Что ты уйдёшь туда, и я не смогу тебя вернуть. — Но ты вернул, — ответил Драко. — Ты вернулся сам, — возразил Гарри. — Я просто был рядом. Драко повернулся к нему, и в полумраке его бездонные серые глаза блестели, словно стальной кинжал. — Ты рядом, — сказал он. — Это и есть главное. Мне есть, к кому вернуться. Гарри провёл пальцами по его щеке, по губам, чувствуя, как Драко замирает под этим прикосновением. — Я боялся, — повторил он. — Что ты перестанешь бороться. Что однажды голос станет громче, чем я. Что ты выберешь его. — Никогда, — ответил Драко, и в его голосе была такая твёрдость, что Гарри невольно улыбнулся. Он притянул Драко к себе, чувствуя, как тот утыкается носом в изгиб шеи, как его дыхание становится ровнее. — А я боялся, — прошептал Драко, и его голос был глухим, приглушённым кожей Гарри, — что однажды ты посмотришь на меня и решишь, что я — чудовище. — Ты не чудовище, — ответил Гарри, и его пальцы зарылись в светлые волосы. — Ты — Драко. Тот, кто заботился о моей сове. Кто учил меня летать. Кто надел женское платье на глазах у трёх школ, чтобы сказать мне, что любит. — Я не говорил, — возразил Драко. — Сказал, — Гарри улыбнулся. — Танцем. Поцелуем. Тем, что пришёл. А потом произнёс это вслух, кончая в меня. Драко поднял голову, и в его глазах отражался свет камина. — Я люблю тебя, — прошептал он в волосы Гарри, и тот замер на мгновение, а потом прижался крепче, уткнувшись лицом в изгиб шеи. — И я, — ответил он, и в его голосе было столько благодарности, что у Драко защипало в глазах. Они лежали так долго, сплетённые в объятиях, и смотрели на потолок, где играли тени от камина. За окном шумел сад, и Гарри чувствовал, как мир, такой огромный и страшный, сейчас сжимается до размеров этой комнаты, этой кровати, этого человека рядом. — Как думаешь, — сказал Драко, и его голос был сонным, расслабленным, — у нас будет такое всегда? — Всегда, — ответил Гарри, и это было обещанием. — Я сделаю всё, чтобы у нас было такое всегда. Драко не ответил. Он только улыбнулся, прижимаясь ближе, и Гарри почувствовал, как его дыхание становится ровным, как тело расслабляется, как сон накрывает его, унося в страну, где нет Василиска, нет Снейпа, нет пророчеств. Только они. И тишина. Гарри смотрел на Драко, который спал, уткнувшись лицом в его плечо. Он был таким беззащитным во сне, таким хрупким, и Гарри думал о том, что сделает всё, чтобы этот сон никогда не нарушался. — Я буду защищать тебя, — прошептал он в темноту. — Даже если для этого мне придётся стать тем, кем я не хочу быть. Драко не слышал. Он спал, и дыхание его было ровным, спокойным. А Гарри смотрел в потолок, на котором играли тени от камина, и думал о том, что это лето — подарок. Последний подарок перед тем, как всё изменится. Он закрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу, и провалился в сон — без снов, без голосов, без страха. Только тишина. И мир, в котором они были просто волшебниками, которые любят друг друга.

***

Следующие дни тянулись медленно, как патока. Они просыпались поздно, завтракали в маленькой гостиной, где Нарцисса оставляла для них горячие булочки и тыквенный сок, а потом бродили по поместью. Драко показывал Гарри библиотеку — огромный зал с высокими потолками, где книги, казалось, хранили память о каждом Малфое, жившем на свете. — Здесь есть книги, которых нет даже в Хогвартсе, — сказал Драко, проводя пальцами по корешкам. — Отец собирал их всю жизнь. — И ты можешь брать любые? — спросил Гарри. — Любые, — ответил Драко, и в его голосе послышалась та самая гордость, которую Гарри так любил. Они нашли укромный уголок у окна, заваленный подушками, и Гарри взял с полки первую попавшуюся книгу — старый фолиант в кожаном переплёте, от которого пахло пылью и временем. Драко устроился рядом, положив голову ему на плечо, и Гарри читал вслух, с трудом разбирая витиеватые буквы, а Драко иногда поправлял, комментировал, смеялся над ошибками. — Ты произносишь это так, будто это английское слово, — усмехнулся он, когда Гарри споткнулся на очередном древнем заклинании. — А как правильно? — спросил Гарри. Драко повернулся к нему, и его губы были так близко, что Гарри чувствовал его дыхание. — Примерно так, — сказал Драко, и прошептал слово на парселтанге — мягко, шипяще, почти музыкально. Гарри смотрел на его губы, на то, как они двигаются, и не мог оторвать взгляда. — Красиво, — сказал он. — Что? — не понял Драко. — Ты. Когда говоришь на нём. Ты становишься другим. Драко смутился — Гарри видел, как щёки его порозовели, как он отвернулся, делая вид, что разглядывает книгу. — Это просто язык, — пробормотал он. — Нет, — Гарри взял его за подбородок, повернул к себе. — Это часть тебя. Такая же, как твои глаза, как твоя улыбка. И я люблю это. Драко не ответил. Он только придвинулся ближе, уткнулся лицом в плечо, и Гарри чувствовал, как его улыбка касается кожи. Они гуляли по саду, который простирался до самого леса. Драко показывал ему старые деревья, посаженные ещё его прадедом, и фонтан, в котором, по легенде, купалась русалка, пока её не спугнул кто-то из предков. Гарри слушал, смеялся, чувствуя, как внутри него разливается тепло, которое он не испытывал никогда. — Здесь хорошо, — сказал он, глядя на рассвет, окрасивший небо в золото и пурпур. — Здесь мой дом, — ответил Драко, и в его голосе впервые не было гордости или вызова. Только тихая радость. — И теперь твой тоже. Гарри посмотрел на него, на его профиль, на светлые волосы, на которые упал луч заходящего солнца, и подумал, что не променял бы этот момент ни на что в мире. — Драко, — сказал он. — М? — Я счастлив. Драко повернулся к нему, и в его глазах отражалось пламя заката. — Я тоже, — ответил он. — Впервые, наверное, в жизни. Они стояли так, глядя друг на друга, и мир вокруг замер. Гарри чувствовал, как сердце бьётся ровно, спокойно, и знал, что это чувство — настоящее. Не то, что приходит и уходит. То, что останется. — Давай пообещаем, — сказал он. — Что бы ни случилось, мы всегда будем помнить этот вечер. И то, что мы можем быть счастливы. — Обещаю, — ответил Драко, и его голос был твёрдым, уверенным. — А теперь пошли. Мама, наверное, уже проснулась. Он взял Гарри за руку, и они пошли через сад, где уже гасли последние фонарики, и Гарри чувствовал, как тепло разливается по телу, как напряжение уходит, оставляя место чему-то новому. Тому, что он никогда не испытывал. Покою.