Подчинить хаос

- Мы на вас жалобу напишем. Голос Брянцевой разрезал повисшую в аудитории тишину, а практикант обратил на неё внимание. - Это уже хамство, - более решительно произносит она. Я, как и все, наблюдала не без интереса за развернувшейся ситуацией. Сказать, что отношения не заладились сразу, - ничего не сказать. Но не понимаю, зачем он провоцировал тогда. Ведь понятно, какой будет реакция. Предсказуемо. Потому не лишено смысла спросить, что им движет. - Это вы мне сказали? – если бы не устойчивая психика Брянцевой, она бы тоже изобразила недоумение, подобно практиканту. – Если вы решили подобраться ко мне поближе, то выбрали неправильный путь. - Мы не собираемся подбираться к тому, кто не ставит нас ни в грош. - Тогда вы ничего не добьётесь в этой сфере, - и внезапно его слова приобрели немного другой смысловой оттенок. - Вы здесь, чтобы поделиться своими знаниями, и наша обязанность в том, чтобы принять их, - продолжала гнуть свою линию Брянцева. - Отвечу вам словами Фокиона: «Как много у меня в войске предводителей и как мало воинов». Пояснять, надеюсь, не нужно, - он встал твёрдо на ноги и впился сосредоточенным взглядом в старосту. - Вы правы, - подала осмелевшая Брянцева голос, - нам с вами не повезло. - Теперь вы убедились в моей правоте? Так вот, я всегда прав и не советую вам возражать впредь. Не знаю, какие цели преследовала Брянцева, но почему-то она не могла смириться со своим проигрышем в спарринге. Возможно, потому что она не участвовала в блице, потому и не чувствует, когда в полемике звучит финальный гонг. Но для неё он, увы, уже прозвучал. И как ни странно, это было предсказуемо. - Брянцева, - он начал перекличку и скользнул глазами по уже знакомой в беседе фигуре. – Бурлакова. Волков. Демидов. К тому времени, когда список нашей группы перевалил за половину, я ощущала пробегающий вдоль хребта холодок. Наверное, то же было у Кравец, когда она увидела практиканта в лицее в тот понедельник. Потому и тыкала ручкой в меня, словно умалишённая, и прожигала взглядом мой затылок. Можно подумать, я могла каким-то образом сменить её фамилию в журнале. - Салтыковка, - он быстро бегал глазами с фамилии в списке на студента, который подымал руку. – Свиридов. Серов. Да, у нас много ребят с фамилией на букву «с». - Скавронская, - он быстро произнёс мою фамилию и затем остановился, вглядываясь в список. Наверное, прочитывал снова и снова по букве, боясь ошибиться. Не ошибся. Только вот с первого раза мою фамилию быстро никто не читает. И это знают все в группе. Я удостоилась нескольких удивлённых взглядов, направленных в мою сторону. Всего нескольких, потому что этот самовлюблённый гад действительно мог прекрасно читать и обладать отменной внимательностью для того, чтобы прочитать моё имя правильно и с первого раза. Взгляда от старосты не было потому, что она не сводила глаз с несносного преподавателя. Аспиранта, пардон. Мне не нужно было поднимать руки - он меня и так знает. Но я подняла, чтобы быть замеченной, как можно быстрее, пока в его голове происходит какая-то химия. И чтобы не возникло никаких лишних домыслов у группы. Я смотрела на него точно так же, как он на меня тогда в коридоре. Не тот вязкий взгляд, другой. Сосредоточенный, субъективный и чётко определённый. С одной конкретной эмоцией во главе. «Здоровое недоверие — это хорошая основа для совместной работы». Как не вовремя в голове появлялись слова из прошлого. И как точно они окрестили тот момент. Я в будущем, мои преданные друзья-мысли. Уже не то время, и мы не те. Можете оставить нас в покое? После меня в списке была Тихая, и она, будучи скромницей со стопроцентным соотношением с фамилией, с замиранием сердца сидела на стуле, словно ожидая приговора. Сидела и тряслась впереди меня, как осиновый лист. Смотреть больно. - В чём разница между популизмом и демагогией, Шарапов, - он был последним в списке и, видимо, досталось ему по этой самой причине. – Для ответа на вопрос достаточно и спинного мозга. - Можно ответить? – Софья, несомненно, знала ответ на вопрос, потому подняла руку. На первом курсе её преподаватель по обобщённому курсу всемирной истории ХХ века заставил целый реферат написать на эту тему. - Я не у вас спрашиваю, - это было негрубо, но его интонация достаточно резкая и направилась чётко к ней. Софья прищурилась: пытается увидеть злого духа, который им управляет? Или чёрта, что над ним парит и руководит, словно куклой. - А какая между ними разница? – Шарапов решил сделать шаг назад. - Какая разница? А хрен его знает, - практикант всплеснул руками и крутанулся на каблуках ботинок к окну. – Но я-то, как ни странно, знаю. Соображайте быстрее. Есть среди вас хоть один трезвый? Софья ответила только тогда, когда ей разрешили раскрыть рот. Атмосфера слишком натянутая как для простого семинара. И мне становилось неловко, сидя тут на стуле. Отчасти потому, что я ожидала какого-то представления, ведь он же устроил его при первой встрече в лицее. Отчасти – видеть его становилось легче. Он стал ещё сквернее, пусть и изменился. Совсем закрылся в себе и превратился в ещё более противного червя. Но в этом вареве колких фраз и резких голосов, напряжённого до разрыва порядка, накаленной добела атмосферы я осознала: никакие чувства меня не тревожат, потому что их не осталось. И хотя с первого же семинара нам досталось огромное домашнее задание, а также условия для курсовой работы, мне всё равно было легче. Наконец-то я могла отпустить всех этих призраков прошлого. Наконец-то не было удушающих пальцев на шее. Наконец-то внутри колыхалась жизнь, как дрожит пшеничный колос в поле под лёгкими порывами ветра. Они ласкают его, как ласкает меня назойливая мысль в голове: я покончила с этой болезненной зависимостью. Пятница перестала пугать меня, как только я осознала это. Но в отличие от меня, моя группа оказалась застигнутой врасплох таким эксцентричным и циничным отношением аспиранта. То и дело, когда все расходились, убедившись, что Егор Дмитрич ушёл, обсуждали, какой он невозможный, каким был спокойным на лекциях в присутствии Скорохода, как беспрекословно выполнял его поручения. Потому вывод не заставил себя ждать: Егор Дмитриевич – всего лишь пустышка, лицемерная соска, которая за неимением личного мнения и власти, отыгрывается на студентах. Честно говоря, от осознания, как ловко сложился их пазл, мне стало дурно. Оттого, что всё очень похоже на правду. И оттого, что он абсолютно не такой человек. Я знаю, какой он, каким был и что сделало его таким. Потому стать жополизом, пардон, он никак не мог. И это душило меня. Это знание. Молчать о нашем прошлом – это одно, но молчать, стараясь не оправдывать его в присутствии других, потому что они ошибаются – это другое. Он гораздо хуже того, что они о нём думают. Но он не лицемер. Он жесток и прямолинеен, ироничен и сатиричен, целеустремлён и безжалостен. Такие люди не выслуживаются перед другими – им попросту плевать на этих людей по одной простой причине: они считают тех на ступень ниже себя, а значит и внимания на препирания недостойны. Это высокомерие в чистом виде, а не лицемерие и комплекс неполноценности. Симптомы схожи, но диагноз другой. Об этот диагноз можно неслабо поранить себя и поранить других. Сточить зубы или, проще говоря, потерять их насовсем. - Кать? – Софья взяла меня за плечо, стоя рядом на пешеходном переходе в ожидании зажигания зелёного света. - Они зря его недооценивают, - произношу без иронии, опуская ладони в карманы и чуть оттягивая их. Живот тягуче отзывается на все мои мысли недовольным урчанием. Если бы еда могла его успокоить, если бы. - Такого нельзя недооценить, - ирония скользит в её голосе. - И ты туда же, - Софья первой пошла на зелёный, и мне пришлось поспевать за ней, чтобы в толпе пешеходов не потерять из виду и закончить монолог. – Он гораздо хитрее и умнее. - Никто этого не отрицает, - безапелляционно продолжает отстаивать свою точку зрения Софья, поворачивая к остановке маршрутки. – Но он не само исчадие Ада. - Он не зло, - я становлюсь рядом и всматриваюсь вдаль в поиске нужного номера маршрута. – Он высокомерный гад, садист, циник и… - Это я помню и без тебя, - отрезает раздражённо Софья и машет рукой водителю. – Меня удивляет другое: как ты умудрилась влюбиться в него. Всё, что я слышу, это его недостатки. Чем он тебе тогда нравился, можешь сказать? Я могла бы, но говорить об этом не хотелось. Возможно, потому что вспоминать его достоинства боялась. Снова увязнуть в этой грязи – последнее дело. Но это же Софья, и она явно злится на что-то конкретное. На мои слова, что он такой никчёмный и противный? Или о том, что я защищала его сейчас? Якобы. Пыталась предупредить других и её в том числе, что он гораздо хуже. А, возможно, потому что сказала те слова, сравнив её ум и дальновидность с другими? «И ты туда же». Заговорила я только, когда мы расположились на двойном сидении вместе и тронулись с места, как только маршрутка добилась до желаемой водителем отметки наполненности пассажирами. Софья выглядела напряжённой и сосредоточенной. В её чертах проскальзывало раздражение и злость, вспыхивали огоньки в глазах, дрожали нервно ресницы и сжимались губы, пока длился мой монолог, но она всё же поняла, о чём я. - Считаешь, что он не лебезит ни перед кем, у него нет авторитетов, есть цель и любые средства под руку. Ты к этому ведёшь? – её строгий тон сменился на более спокойный, едва я закончила, а мы почти доехали до остановки на станции метро. - Глупо считать, что такой человек станет самоутверждаться за счёт студентов, если даже преподавателя не ставит ни во что, - я киваю и первой покидаю салон маршрутки вслед за каким-то крепким мужчиной. - Глупо вообще считать, что это человек, - она покосилась на толпящихся у выхода на улице людей и поджала недовольно губы. – А можно не стоять здесь столбом? Её раздражение, вероятно, было вызвано отсутствием Таира или каким-то его поступком, о котором я не знала или который не заметила. В прочем, ей нужно дать остыть, а потом уже она мне всё расскажет. Софья – единоличница и свои эмоции, самые экспрессивные их стадии, предпочитает переживать в одиночку. Раскрыться перед кем-то – признак слабости и глубокого доверия. Но все эти раздражающие люди никак не играли в мою пользу – Софье нужно дать время. - Так за что он тебе понравился, я так и не поняла, - и вот её злость пошла на спад, поскольку она предпочла более спокойную альтернативную тему, в которой ей вряд ли придётся раздражаться. - Между нами всё время летали искры, - я говорю сразу, ощущая, как к горлу подступает лёгкая щекотка, - а затем он всё мне запрещал. То видеться, то огрызаться, то шутить. Я пыталась подавить улыбку, рвущуюся из груди, но это оказалось слишком трудно. Теперь вспоминать те дурачества, а иначе их никак не назовёшь, было трудно без улыбки. Какое-то приятное дуновение вмиг меня накрывало, и каждый орган чувствовал бесконечную вуаль тепла. - После того, как он на первом занятии опустил моих подруг и Ксеню, особенно, я не могла закрыть на это глаза. Уж тем более – простить выходку, - продолжала после паузы я более ровным и расслабленным голосом, словно историю из молодости рассказываю. – Нас сдерживал общий компромат: мне нельзя было находиться в клубе, а ему – подкатывать к несовершеннолетней. Он был такой занозой в заднице, которой мне не хватало. Софья не без интереса и осуждения одновременно смотрела на меня. Мы как раз прошли турникеты и опускались вниз по эскалатору среди толпы людей. - Я росла, и потребность натачивать язык до опасной остроты появилась сама собой, - поясняла, ничуть не стесняясь своих мыслей, - ведь моя семья – сплошные историки. Но их я наблюдаю постоянно, о многом говорили, да и подходы к размышлению знаю. А тут свежая кровь, которая меня явно взбудоражила своим нелицеприятным, но явно необычным способом разговора. Он меня заинтересовал тем, как не похож был на всё, что окружало, Сонь. Её дёрнуло от такого обращения, и на меня обрушился осуждающий взгляд. - У тебя было такое? – я проигнорировала его. Разумеется, мне хотелось бы, чтобы она поняла меня и разделила это ощущение, поделилась чем-то таким же душевным и выдернутым из самых задворок темноты. Но она покачала головой и внезапно уставилась на свои ноги. Похоже, моя искренность немного расшевелила её эмоции. В таком неловком молчании мы проехали на эскалаторе до самой станции и там распрощались: нам нужно было в разные стороны. Четырёхчасовой рабочий день в телефонном режиме с Димой и его клиентами, партнёрами и знакомыми в администрации начисто убили меня. Как среди этого безумства найти силы, чтобы привести в порядок квартиру, не знаю. В такие моменты, полнейшего бессилия, в голову лезли разные мысли. Но не нанять уборщицу, распределять своё время или просто пожертвовать немного своим статусом успевающей студентки, а пожить с кем-то. Вероятно, свалить обязанности на другого человека, который разносит мусор, пыль и крошки за собой по дому, казалось мне действительно хорошей идеей. Только вот я едва ли была способна вынести какую-то тушу в этом доме. Не теперь, когда, наконец, предоставлена себе без созидательных соседок, без их пытливых взглядов и засушенных от зависти слюней на подбородках. То мои отношения с Леоновым, то внезапно заявившийся улыбчивый Ярослав, то дружба с высокомерной, но оттого более классной Софьей, то дружба с популярным Таиром – всё это поддерживало в тонусе нервозность и завистливость моих соседок. Я с ними даже не общалась под конец, потому что ничего нового услышать от них не могла. Надо же, как сильно людей бесят твои успехи. Возможно, они считали, что я недостойна своих близких, что мне сказочно повезло обзавестись такими людьми, но ещё более невероятно, что эти люди сами не желали разорвать отношений со мной. Поначалу язва во мне хихикала и надменно смеялась. Их зависть вызывала усмешку, но чуть позже это показалось мне несколько противоестественным, будто мне было дело до их чувств. И я переехала, когда мне стало всё равно, что будет с ними вообще. Ни разговоры, ни ссоры, ни провокации и открытое выживание с осквернением моего имени не сработали. Я уехала по своему желанию, не предупредив никого, кроме заведующей общежития. Так поступают, когда окончательные нити, сдерживающие на том месте, разрываются. Это происходит неосознанно: в какой-то момент тебе становится безразлично, и ничем, кроме самого себя, ты не обеспокоен. Я эготист* , знаю. И потому все мои решения взвешены и не претят моей воле. Потому я не жалею о них. Возможно, мне не хватало бы чуточку жертвенности, но её норма проклёвывается с другими людьми, более важным. С первым днём ноября, когда впервые качнуло моё затянутое осеннее настроение в сторону зимы, грянули морозы. Такие суровые, русские морозы, от которых французы бы поёжились, по крайней мере. Я вдыхала чистый искристый воздух через приоткрытое кухонное окно, созерцая иней на уличном подоконнике. Уминая второй горячий бутерброд с расплавленным сыром и запивая его чаем, я прикидывала, что мне нужно будет сделать сегодня. Но мысли то и дело вертелись вокруг семинара Егора, на который нужно принести первые серьёзные наработки по курсовой работе. Вернее, не сама работа меня волновала или одобрение аспиранта. Уверена, Егор отошлёт меня подальше с этими куриными записями чисто из принципа, ведь последние несколько недель мы немножко потрепали друг другу нервы и пощекотали друг другу язычки. Острые, наточенные язычки. Это произошло на втором семинаре, когда пришлось отдуваться всем за грехи друг друга. За излишнюю пафосность в манере речи, за излишнюю помпезность ответов, за чрезмерный поток слов и бешеный ритм ответа как таковой. А ещё за кучу воды: ответ без ответа такого принципиального преподавателя раздражал сильнее всего. Мы прикрывали друг друга и выручали, словно действительно стремились пережить его пару вместе, дружной группой, которой отродясь не были. Может, эту школу нам и хотел преподать Егор: нам всегда не хватало сыгранности как любому коллективу. Мы приходили и брали своё: каждый – что сможет. А в итоге получалась разношёрстная компания, децентрализованная от и до. Это при том, что, работая по специальности, нам нужно будет выживать в коллективе, приспосабливаться и работать на общее благо. Единоличников не будет, потому что гениев нет среди нас. Мы масса, которая будет в посольствах, в министерствах, в партиях – да где угодно, но в коллективе. Нам нужно научиться сыгранности и слаженности, слушать и слышать друг друга. Он мучил всех по очереди сначала, по списку, начав с верхних фамилий. А где-то на середине, отметив мой продолжительный и пронзительно-раздражённый взгляд, стал опрашивать с нижних фамилий: ведь так подобраться ко мне будет быстрее. - Не хотите высказаться, Скавронская? – его лоснящийся едкой интонацией голос должен был меня испугать. Вот именно, что должен был. - Хочу. Но в моём ответе нет ни единого цензурного слова. Мы несколько секунд прожигали друг друга невероятно тяжёлыми и высокомерными взглядами, будто интонации реплик вовсе не затронули ни перинки нашей невозмутимости. Мы оставались такими же ледяными по отношению друг к другу и нагло игнорировали всякие взгляды и шепотки вокруг. Да и друг друга – тоже, в прочем. Замечать и обращаться – лишь обязательство в этом обществе, чтобы наша неприязнь и открытая холодность не стала поводом для размышлений о причинах появления. И, надо признать, меня волновало это всё меньше и меньше. После пары я нарочно задержалась, чтобы поставить точку в этой маленькой словесной баталии без интересов, но он опередил меня, ловко обогнув у самой двери. Ещё б чуть-чуть, и мы оба застряли бы в дверях, оказавшись так непозволительно близко друг другу. Я по-прежнему избегала любых прикосновений с ним, потому этот конфуз явно бы не отразился на мне хорошо. Я так думаю. - Не усложняй никому жизнь, Скавронская, а то простудишься. Его голос, как и фраза, застряла в моих ушах. Я так и осталась стоять, словно вросла корнями в это место перед самой дверью. Он вышел спокойно – его лицо было непроницаемым, словно скала. И мне захотелось на секунду высечь из этого кремния хоть что-то человеческое. Интересно, когда он в последний раз расслаблялся и улыбался? С тех пор замечать, что мы высекаем искры от общения, стали все вокруг. Снова. И хотя Софья с Таиром пытались сдерживать меня, остужать и прививать чувство объективной реальности, а не централизованной модели космоса, но сделать это всё же было трудно. Поначалу. А потом случился один разговор, который подстегнул мои инстинкты, самосохранения, в первую очередь, не высовывать свой нос за пределы шаблонной модели отношений преподавателя и студентки. Староста, к которой я относилась весьма терпимо, была пряма, как струна. Словно кто-то привязал ей к спине крест для профилактики сколиоза. Она явно чувствовала себя уязвлённой, но умело скрывала это. Её выдавало напряжённое дёргание бровью: вроде и скептическое, а вроде и осторожное. - Что у тебя общего с Орловым? – она не церемонилась. Однако такие вопросы меня не смущали, вопреки её, наверное, ожиданиям. Я ведь чётко понимаю, что между нами происходит. И это не те чувства, которые я когда-то скрывала даже от самой себя, это не неловкие столкновения с ним и противоречивые диалоги. Это другие отношения, потому Брянцева очень удивилась, не увидев во мне ни толики смущения, напряжения или осторожности. - Кроме букв «в», «р», «о» в фамилии, ничего, - мой голос был прохладен, как утренняя изморозь, и Брянцева дёрнула подозрительно бровью, слегка поёжившись. Ещё бы, милая. Я долго тренировалась, чтобы вот так категорически отвечать тебе, да и не только тебе – всем, кто пожелает влезть в мою личную жизнь без моего согласия и нарочно сплести меня и аспиранта воедино в своих фантазийных мыслишках. И хотя искр из глаз, гневной тирады и угроз, как бы действовали мои одногруппницы в лицее, не было, но осадок, что мне задают подобные вопросы уже на таком этапе, оказался всё-таки неприятным. Брянцева прошла мимо моего стола, словно ненадолго задержалась при выходе, и я осталась в аудитории одна. Сидя тут в тишине и лёгкой прохладе, я понимала, что это далеко не последний раз подобных допросов. А ещё я понимала, что чутьё Брянцевой действительно хорошее, ведь она на ранних стадиях подошла, когда всё только-только проявлялось. Я подозревала, что Егор жалеет о своём назначении из-за меня. Видеть его гипнотический, пронизывающий взгляд всякий раз, едва мы сталкивались, становилось обыденным. Вырабатывался иммунитет, и я обрастала толстой защитной коркой. Поэтому, хоть смотри, хоть не смотри, но воздействие твоё с каждым разом всё слабее, это нельзя отрицать. Спустя неделю мы столкнулись на кафедре международной информации. В комнате он сидел за одним из столов у стены, потягивая чай из чашки, поднесённой к самым губам. Скорохода, который мне был нужен, не было. Вообще никого не было, кроме Егора. Его слегка заинтересованный взгляд скользнул ко мне, а затем сменился на привычный пронизывающий и обременяющий мои плечи тяжестью. Словно мой хребет прогнётся от такого взгляда. - Где можно Юрия Сергеевича найти? – стараясь сделать свой голос, насколько возможно, беспристрастным, произношу я. - Поищи в мужской уборной. Ты же любишь там проводить время, - его прохладный тон чиркнул по моему самолюбию так, что щёки зарделись. - Вы решили, что вспоминать прошлое – самый лучший исход? Его отношение к прошлому меня действительно волновало. Слегка, но волновало, ведь периодически я думала о том, что же решил для себя он сам. А ещё я немного соскучилась по такой приватной обстановке, когда нас не окружают посторонние люди. Правда, есть один нюанс: без лишних глаз Егор может лгать так виртуозно, что даже полиграф его не разоблачит. Он ведь искусный лжец, мастер, ломастер* судеб. - Лучший исход? – он усмехнулся и поставил чашку с чаем, чтобы не пролить его на себя, уткнувшись взглядом в своё чтиво на планшете, всем своим видом игнорируя моё присутствие. - Не меняйте темы, - осаждаю я его сарказм, - и не врите. - Тебе никто не лжёт, Скавронская, - он не без едкого самодовольства переводит на меня взгляд, улыбаясь уголками губ, будто насмехается над моей наивностью. – Ты прекрасно справляешься сама. В голове бьёт гонг, и этот раунд снова за Егором. Я покусываю губы от недовольства и обиды, разрывающей постепенно моё сознание. И снова его слова застревают в моей голове и на этот раз – в глотке. Хочется что-то сказать в ответ, но безрезультатно. Чёртова блицовская привычка. Я дожевала последний бутерброд, отгораживаясь от собственных воспоминаний, и сделала несколько глотков чая. Завтрак превратился во что-то, съедаемое на бегу, но сегодня нужно быть во всеоружии. Показать аспиранту свои наработки на курсовую работу – это не просто дать ему почёркать распечатку и обозвать её макулатурой. Он будет задавать вопросы, находить слабости и больно бить по ним до тех пор, пока они не превратятся в силу. С одной стороны, несколько живодёрское решение, а с другой – нет более эффективного способа осознать свою слабость, чем ударить по ней. Софья так не вовремя приболела, что пропускала важные пары и семинары. А вместе с этим пропускала и работу. Потому мне приходилось вытягивать Таира на хоть что-то, кроме случайного участливого вида. Похоже, его бы воля, он бы поехал к ней и заботился. Его слегка бледное, но всё же улыбающееся лицо никак не воодушевляло меня. Он упоминал, что помогает ей делать курсовые и писать рефераты, чем несказанно удивил меня. Таир Трава ударился в учёбу ради своей однофамилицы? Но, чёрт возьми, это безумно мило. Потому я помогала ему, чем могла, и Софье скидывала все электронные материалы, которые давали преподаватели. «Он хорошо справляется», - написала она через несколько дней своей болезни, и это вызвало мою улыбку. Вспомнив её слова, удерживать на занятиях Таира я не могла. Его вид нашёптывал, что он держится только ради неё и из-за меня. Нет, со мной бы ничего не случилось, но и бросить он меня не мог, даже если я всё понимаю. - Езжай, - я ткнула его в бок, чтобы хоть как-то прекратить его рассредоточенный взгляд. – Я договорюсь со Скороходом. Он кивнул, и тут же все его движения стали резкими и точными. Очнулся, наконец. Уже хорошо. Сплошная мука видеть его помятым, словно избитое животное. Я вышла вслед за ним из лекционки и вдохнула прохладный воздух. Копошащиеся всюду и снующие студенты напоминали муравьёв. Стоя вот так у входной двери в аудиторию, все эти люди смазывались, словно от выдержки. Они не имели лиц, черт и силуэтов – только пятна в движении. Размазанные, неаккуратные и серые. - Кать, - из этой толпы сначала показалась фигура, а затем и лицо преобразовалось в чёткие черты, - ты-то мне и нужна. Пропустив пару человек перед собой, Верган дошёл до меня, чтобы спокойно поговорить. Выглядел он, как всегда, прекрасно и опрятно. Словно сейчас идёт на съёмки. - У вас же сейчас Скороход с Орловым? – я почувствовала что-то неладное, едва эта фамилия прозвучала из его уст, но кивнула. – Ты не знаешь, Орлов придёт на блиц, если его пригласить? Будет ли ему это интересно? Так и знала. Чёрт, почему именно я? Хотя понятно, почему. - Не знаю, - хотя уверена, что, будучи практикантом в лицее, он заинтересовался бы явно, ведь ему не было особо равных. – Он аспирант, чем он там занимается, кроме подлизывания к преподам. Я усмехнулась, смахивая с лица скованность и напряжение. И тут, как ни странно, сгодилась теория общественного мнения. Надо же, а я думала, что это бесполезное знание в моей голове. - Можешь поговорить с ним? – он бросил взгляд на дверь аудитории, где будет пара, и затем посмотрел на меня в ожидании реакции. - Да, но он не особо разговорчив, - враньё. Со мной он как раз разговорчив, только я не горю желанием выслушивать его упрёки и насмешки. - Ты обаятельная, - не без ноты лести бросил Верган и улыбнулся. Мне показалось или ты действительно не хочешь с Орловым общаться сам, а? – Думаю, сообразишь, как найти подход к этому айсбергу. - Да, - я нехотя кивнула, - к сожалению, ты прав. Уж я-то найду к нему подход. Однажды, чтобы вытащить подругу, я такой подход нашла, что пришлось в итоге самой разбираться с этим. Ещё и виноватой перед ней осталась. Но потом я сделала ещё лучше: я позволила её парню быть со мной. Такой удар под дых Кравец не то, чтобы не понравился. Она теперь видеть ни меня, ни Леонова не может. Злопамятная маленькая овечка. - Так ты хочешь, чтобы он пришёл? Или мне его на участие упрашивать? – оглядываясь по сторонам в виду лишних ушей, произнесла я. - Расскажи ему для начала, - пропуская между нами студентку в аудиторию, произнёс Верган. – А там - посмотри на реакцию. В груди до сих пор слегка ныло ощущение, что я ввожу Егора в своё окружение. Сидя на лекции и периодически поглядывая на абсолютно безучастного Егора, я размышляла над просьбой Вергана, пытаясь найти ещё хоть какое-то оправдание не делать этого. Не хочу впускать его в блиц, каким бы невероятным игроком он ни был. А он явно будет таким эксцентричным и ярким, какой была я на первом курсе. Рвать баяны и стереотипы на британский флаг – я была дерзкой и обходила устав игры, изучив его вдоль и поперёк заблаговременно. Разыгрывала партии, как в шахматах, лукавила, как в покере, просчитывала, как в дураке. Могла пойти ва-банк или строить недотрогу. Но это по-прежнему была я, та самая Катерина Скавронская, которая ни при каких обстоятельствах не пытается угодить всем. «Тебе есть, чему поучиться у Катерины. Она не умеет так манипулировать людьми, как ты, опытная женщина, не умеет налаживать связи так быстро. Проще говоря, она не умеет нравиться всем подряд. И знаешь, это та черта, которой тебе не хватает». У меня схватывал желудок, как только я вспоминала его голос и манеру, с которой он говорил эти слова в обстановке его кухни. Меня накрывала волна воспоминаний и ощущений его приготовленного ужина, так сумасшедше придуманный план для моего приезда, который до сих пор меня немного злил. Я не помнила уже Лену и то, что она вызывала во мне. Не она главный персонаж и волновать не может посему. Не из-за неё я изменилась и не её бросила по собственному желанию. «В лицее, где она учится, много разных учеников. Это богатые лицемерные, создания, которые не пробовали на вкус жизнь. Им она не нравится просто потому, что она не хочет им нравиться». Подумать только, что моя установка «невозможно угодить всем» сыграла со мной такую шутку. Такую праведную и донельзя необходимую мне шутку, которая до сих пор слегка подогревает мою кровь на несколько градусов. Егор слегка отстранённо смотрел на меня вот уже несколько мгновений, пока я, не сводя с его губ взгляда, вспоминала, что и при каких обстоятельствах он ими говорил. А потом делал. А потом снова отталкивал меня и вёл себя, как циничный гад. «Чем он тогда тебе нравился?» Голос Софьи резанул моё сознание в тот же момент, когда впереди сидящая Брянцева обернулась, чтобы посмотреть, на кого смотрит прежде безучастный Орлов. Меня стрельнуло так от её взгляда, что вдоль позвоночника побежали мурашки. Я перелистнула страницу и принялась делать вид, что пишу вслед за речью Скорохода, что было откровенной ложью. Ведь я на самом деле боролась с собой: взгляд Егора, не такой давящий, как обычно, и взгляд Брянцевой, которая ухватила меня за вожжи, словно запряженную лошадь. Но я не учла другого: это заметил и Скороход. Как опытный лектор, он мог говорить и отмечать какие-то факты. Например, обоюдные взгляды одной из студенток с его ассистентом. Уверена, он был зол, что ею оказалась именно я. Ведь он предупреждал меня не трогать его аспиранта своими женскими штучками. И после лекции я удостоверилась в этом: - Скавронская, я же предупреждал, - его голос был суров, гораздо больше привычного, словно я провинилась в чём-то. - Я помню, - кивнула и решительно ответила на его внимательный осуждающий взгляд. – У меня есть причина. - Какая? – его дерзости можно позавидовать. Или он просто хотел меня унизить в глазах моих собственных и своего же ассистента. – Говорите вслух, чтобы все слышали. Из всех тут были мы трое, ведь последний студент уже вышел и оставил дверь открытой. Из коридора доносился шум голосов, топот и шарканье ног. Но я понимала, что его норов был нацелен на пристыжающие меня обстоятельства. Как очевидно и как низко, Юрий Сергеевич. - Или у вас секреты? – его глаза недобро сверкнули, будто он ожидал поймать меня за хвост. И не увидел ни в моём плоском на эмоции лице, ни в моих нетронутых его провокацией глазах, ни в любых неосознанных жестах ничего, что подтверждало бы, что он прекрасный оратор, способный тронуть любую публику. Всё-таки вести лекции и общаться тет-а-тет – разные вещи, как ни крути. Вот он и закрутился, что в своих же нитках запутался, будто кот с клубком. Егор сложил аппаратуру в чехол и ставил её на стол, пока преподаватель отвлёкся на складывание бумажного конспекта лекции в свой портфель, чуть отойдя от них, и произнёс, чтобы слышала только я: - Такую дисциплину ведёт и так бесполезно тратит. Он не смотрел на меня, но явно хотел быть услышанным. - Егор Дмитрич, - отличный шанс, чтобы пообщаться лично, раз ты так близко. - Дмитриевич, Скавронская, - поправляет меня он, одаривая возвышенно-строгим преподавательским взглядом. Его ответ не укрылся от Скорохода. То ли факт его исправления, то ли его манера речи, то ли правильно произнесённая и запомнившаяся фамилия (а он не сразу и выговорить её мог) – что-то его в любом случае заинтересовало. И мы тоже это поняли. - Дмитриевич, - поправляюсь я, прикусывая язык, чтобы не сказать чего-то лишнего при Скороходе. – Вы слышали о блице? - Это тот клуб по интересам? – преподаватель подошёл к нам и принялся складывать списки групп в стопку, чтобы забрать с собой и отнести на кафедру. - Юрий Сергеевич, - хотела добавить, чтобы он не лез в чужой разговор и вообще ушёл бы, раз собрался, но тот, видимо, и не собирался оставлять меня с ассистентом наедине, - у Егора Дмитриевича есть свой язык, свои мысли и мозг. - Слышал, - не придав нашей небольшой перебранке значения, произнёс Егор, развернувшись ко мне спиной и направившись к своему месту за сумкой. - Там проходят дебаты и диспуты, - глядя на его спину, замечаю я, уподобляясь так же игнорировать Скорохода. – Полемика на разные темы между студентами и иногда преподавателями. Как вы относитесь к такому? Хотя я не была уверена, что ему это интересно, но обещание, данное Вергану, всё же пришлось выполнить. Даже если сама я этого не желала. И Егор будто услышал меня: - Никак, - правильно, сопротивляйся мне. Я не хочу тебя там видеть. - Может, вы захотите прийти и посмотреть? – придать бы своему голосу больше уверенности и надежды, тогда он, возможно, и купился бы, но однозначно одарил меня таким насмешливым взглядом, что мне стало бы стыдно. - Может, захочу, - пожимает плечами и разворачивается в ожидании, что я ещё что-то скажу. Всё из-за Скорохода. Иначе меня бы давно размазало по стенке от размеров его высокомерия, которое не влезло бы и в эту большую лекционную аудиторию. - Или поучаствовать, может? – я чувствую, что потом пожалею, но идея, пришедшая в голову, однозначно заставляет меня усмехаться. – Подискутировать с Юрием Сергеевичем, например. - Я не занимаюсь такими бесполезными вещами, Скавронская, - реагирует Скороход, но его самолюбие, похоже, было задето моим предложением поспарринговаться со своим же ассистентом. Интересный поворот, да? Заставить его усомниться в своём авторитете у студентов? Особенно если эта студентка вам мозолит глаза периодически и делает всё не так, как вы хотите. Я закусила губу, чтобы сдержать рвущуюся наружу улыбку, и этот жест не укрылся от Егора, который переводил взгляд с лектора на меня. Нужно дожать его. Сейчас. - Вы ведь не боитесь проиграть своему ассистенту, поэтому считаете блиц - бесполезным? – я разворачиваюсь к нему лицом и не без заинтересованного взгляда заглядываю тому в душу. Чёрт, я же потом пожалею. Он мне это припомнит. Они оба пройдутся по мне паровым катком, кто бы ни выиграл. И будут правы. Но сейчас нет ничего более воодушевляющего меня, чем мысль о спарринге такого жёсткого человека, как Егор, с таким принципиально-консервативным человеком, как Скороход. Это будет интересно, если, конечно, я доживу и никто из них не оторвёт мне голову за манипуляцию. __________________ * эготист - «он не проникает в чужие владения, но и за свой порог не пускает никого», «создаёт в своей отдельно взятой душе совершенно изолированное помещение-теплицу, где беспрепятственно может распускаться редкий тропический цветок индивидуальности» по словам Стендаля. * ломастер - из стихотворения С. Маршака про мальчика-неумеху, который захотел стать «известным мастером по столярной части» и решил сделать буфет. Но только зря перевел материал, от которого осталась груда щепок, годных лишь на растопку самовара.