Подчинить хаос

Голова до чёртиков разрывалась на куски, пытаясь уместить в себе информацию последнего часа, проанализировать и не размазать остатки серого вещества по аудитории. Виски тянуще елозили, словно какое-то очень тонкое устройство прочищало очень тонкое отверстие. И ощущение казалось настолько противным и несколько отвратительным, что вся вульгарность этого понятия канула в лету. Егор Дмитриевич без лишних слов покинул аудиторию, даже не глянув на меня. Ему это, по крайней мере, и не требовалось. А внутри меня происходило что-то вроде того, что бывает после чистилища. - Ну, договориться, думаю, не получится, - я сказала это ему, выйдя следом из лекционки, подальше от Скорохода, - я права? Пусть Егор и не спешил, но остановился всё равно не сразу, будто размышлял доли секунды, реагировать хоть как-то или нет. Впрочем, я бы приняла всякую реакцию, потому как на ответ или на хоть что-то, схожее на него, не рассчитывала особо. Но аспирант остановился, немного сомневаясь, поворачиваться лицом или нет, а я прекратила салки, оставив безопасное расстояние между нами. Мало ли, как он поведёт себя, ведь идти первой на разговор – не самое умное решение в свете последних событий. Одно из таких уже ударило по мне самой. Из-за спины слышались равномерные дыхания Софьи и Таира, которые последовали за мной. Правда, дверь, надо признать, они закрыли достаточно тихо. Я даже не заметила, пока наблюдала внимательно за своим собеседником. - Сколько бесполезных слов, - он всё-таки развернулся, но был до неузнаваемости ироничен, - и ещё более бесполезных сомнений. Мне не нужно было повторять дважды: я всё поняла и так. Правда, его интонация и без труда внимательный взгляд в глаза – совсем не то, что могло бы последовать от него. И это странно. Орлов мог спокойно отказаться от участия, воспользоваться любым правом как ассистента, аспиранта, победителя, в конце концов. Но он молчал и выглядел настолько безучастным, будто ему нет дела до того, что творится между мной и Скороходом, да и до нас самих. Егор развернулся, не дожидаясь никакой реакции на моём лице, и таким же размеренным шагом направился на кафедру. Пятница всё-таки, а он сидит в университете, будто уже получил степень, и батрачит на систему образования. - Прелестно, - кричать и говорить что-то, что привлечёт внимание аспиранта, не было смысла. Это скорее мною поставленная точка, необходимая, между прочим, тоже мне. Сколько ненужных шаблонов мы используем ради ещё более ненужных чувств. Из лекционной аудитории доносился лёгкий гул голосов: очевидно, Скороход и Верган обсуждают что-то. В это время Таир и Софья подошли ближе ко мне, до сих пор оставаясь в тени, не мешая нашему фальшивому уединению с аспирантом. В воздухе витал немой вопрос, но задавать его никто не решился. - А он всё такой же невыносимый, - я хмыкнула, сооружая в голове пирамидку из оскорблений в его сторону. - Кто? Орлов? – Софья глянула в конец коридора, где ещё несколько мгновений назад чернела спина Егора. - Да. Всё такой же вредный характер, хотя теперь не такой дерзкий, - я вспомнила его лихое настроение в лицее, когда никто не мог остановить пыл необузданной молодости и незакалённого учениками характера. – Похоже, время и практика усмирили его нрав. - Каким он был раньше? – Таир не особо знал подробности моего приключения с Егором, да и о нём самом тоже не шибко блистал знаниями, потому как меня смущали такие детали. Ладно, Софья. Она девушка. А Таир ещё не так давно мне нравился как парень. И он мой друг, но обсуждать с ним дела амурные, касающиеся, прежде всего, страсти и ниже пояса, уж очень неуютно. - Настоящим садистом, - я усмехнулась, сбивая в воображении нецензурную словесную пирамидку ещё более прочным и крепким шаром. Таир явно чувствовал, что я умышленно скрываю от него информацию, но пока не злился. Может, Софья говорила ему не вмешиваться, пока я не расскажу, а, может, он просто был не таким любопытным, как мог бы быть человек. - Что ты будешь делать? – обеспокоенность подруги незримо скользила в голосе. - Спарринговаться с ним, что ещё. - Он хочет тебя разнести. Её настойчивость, смешанная с толикой переживаний, была моим бальзамом на душу. Сколько бы преград мне ни встречалось, сколько бы противников ни выстраивалось в ряды, колонны, сколько бы угроз ни бросалось в лицо, Софья никогда не думала меня бросать и позволять одной переживать всё это. Отчасти она переживала все мои выбоины со мной, подпрыгивая и теряя равновесие, но, прежде всего, она меня учила мыслить здраво и не терять головы, слушать своё чутьё и не позволять эмоциям овладевать всем телом. - И что? – я закусила с подозрением губу, вырывая из памяти какие-то обрывки прошлых сцен. – То, что он выразил свои намерения, не значит ничего существенного, - сказать это было просто, но поверить – сложнее. – Я тоже хочу разнести его. Это дело чести. - Тогда тебе нужно быть лучше прежнего, - она знала, как поддержать, и умела это делать. Но сейчас мне нужен план битвы, а не простая вода. – Не представляю, что нужно сделать, чтобы повысить свой уровень за такой срок. Зато я представляла, что нужно делать. - Достаточно вспомнить, какой я была на втором курсе, и не останавливаться. Ни за что не останавливаться, - глазами я снова вцепилась в точку, где давно мельтешила голова Егора при ходьбе, - словно от этого зависит твоя жизнь. Новость о том, что Егор Дмитриевич снова будет участвовать в блице, разлетелась ещё быстрее предыдущего, хотя из свидетелей этого договора растрепать мало, кто мог. И, тем не менее, я бы очень хотела крепко сжать мужскую вергановскую, кхем, руку, чтобы впредь он думал головой. Тот факт, что противником Орлова будет небезызвестная фаворитка Скавронская, поднялся с такой прытью на поверхность всеобщего людского обозрения, как и моё прямое участие в заманивании всё того же Орлова на блиц в паре именно со Скороходом. Конечно, аспирант взял верх, чем явно урезал самолюбие преподавателя, но, похоже, участие в блице для самого Юрия Сергеевича обернулось вдруг популярностью. На его лекции стали чаще ходить, вопросов задавать больше, внимательность тоже прибавилась. Конечно, этим всем он обязан был не только себе самому, но и присутствующему на лекциях Егору. Но, похоже, Юрий Сергеевич предпочитал думать, что это сугубо его личная заслуга. Я прекрасно знала до этого момента, что имела как сторонников, так и недругов. Но момент, когда все они превратились в обожаталей и антифанатов я как-то упустила. Имя Орлова и один спарринг с ним сделали с моим имиджем что-то кощунственное. Разумеется, я, как и прежде, была всё той же студенткой: в меру успешная, за лаврами не рвущаяся, но и штаны не просиживающая. Когда утром понедельника мне стали желать удачи с искренними и юродивыми улыбками, я даже не сразу поняла, о чём речь. Конечно, закрывать на это глаза было непросто, но вполне возможно. Вон, Егор Дмитриевич же как-то справлялся. А он ведь старше, да и, когда учился, наверное, обольстительниц и поклонниц его ума, скверного характера и дьявольского обаяния хватало. - Кошмар, - произнесла Софья, когда мы проходили мимо двери кафедры международной информации, где, судя по толпе студенток, явно находился нужный им человек. - Как они тебя ещё почтой не завалили, - Таир усмехнулся и по-дружески положил руку на плечо, надеясь, что этот издевательски-миролюбивый жест вызовет спесь и собьёт её одновременно. Разумеется, за выходные мне приходили сообщения. Довольно разнокалиберного характера. Я узнавала, что люди думают обо мне, что они желают мне, что они очень и крайне желают мне, а что бы прям хотели во мне видеть постоянно. Но, как ни крути, я не была бы Катериной Скавронской, если бы не вынесла выгоды после первого урока общения с обществом и сплетнями. Мне было не так интересно, что говорят обо мне, ставят ли в пару с Егором, сравнивают ли нас или обсирают. Я настолько пережила это всё однажды, что теперь на подобное даже времени тратить не стану. Надо сказать, что слухи о моей тайной связи с Егором подпитывались отовсюду то фантазиями, то собственноручными выводами из увиденного. Кое-что действительно правдиво, а за кое-что можно и головой в унитаз мокнуть. Кстати, именно в уборной обсуждений, разумеется, было больше всего. Но сколько ни делай отстранённого лица, когда покидаешь уединённую кабинку, прерывая эмоциональный диалог, тебе всё равно да что-нибудь скажут в спину. Либо оскорбление, либо извинение. Но разве это что-то изменит? Ты ведь уже запятнал свой рот: чего у меня просишь прощения? Не у меня их надо просить. Я давно перестала обижаться на людей из серой массы. Ну, знаете, с коллективным разумом в черепе, как групповой чат. Не видела смысла обижаться на таких людей, потому что и людьми-то их особо не считала. Можно считать меня чудовищем и зверем за такие мысли, нигилистом, если влезть в суть риторики, но не уважала я человека, если тот искал ворота для выхода среди чистого поля, и никакого стыда за это совершенно не чувствовала. Узнай моя мама, например, такие подробности моего мировоззрения, то вместо ремня могла использовать кочергу на эмоциях. А на деле ничего поделать не могла. Она ругалась, краснела и пыхтела, как трактор, когда я признавалась ей в своём мировоззрении, отличном от её религиозных рамок, поднимала руку и просила помощи у отца, но ничего не смогла в итоге сделать. Ни через день, ни через месяц. Мой отъезд был лучшим решением, чтобы доказать ей, что не всё в этом мире делается с помощью молитвы. Какая-то часть меня совершенно не хотела её расстраивать и не верила, что у меня получится быть в стороне. Ведь это мама. Она меня три квартала под сердцем носила, кормила, учила ходить, разговаривать, воспитывала. И я понимала её гнев, ведь выглядела младшая дочь – настоящей неблагодарной девчонкой. Растила её в любви к Господу, а в итоге она пошла… Я пошла своей дорогой, которую впервые выбрала осознанно и сама. Разумеется, я понимаю, что здесь некому будет меня защитить и вытащить. Никто не будет меня бескорыстно утешать и смотреть в рот, когда я что-то буду говорить. Здесь нет родных и близких, которые, по мнению мамы, всегда поддержат. Да, здесь нет мне близких по крови. Ты права, мам. Но здесь есть те, которые принимают меня любой. Слабой, слишком сильной, умной и занудной, верующей в Христа, Перуна или Будду. Здесь нет рамок, понимаешь? И хотя теперь сведения о моих предпочтениях, верованиях, чертах характера и познаниях разлетались в сплетнях, как газеты во время войны, во все уста и руки, я не жалела о своём выборе. Разговор с Брянцевой, который состоялся где-то месяц назад, если не больше, не повторялся. Со мной наедине вообще никто не рисковал поговорить, не то что подкараулить. Всё-таки быть фаворитом блица, не самой глупой студенткой, пользующейся расположением преподавателей, - очень уместно в ситуации, в которой я оказалась. Тем более ни Таир, ни Софья не отходили от меня, создавая образ какой-то свиты, причём, не самой дурной. Красивая, умная, хладнокровная Софья и обаятельный, популярный и смекалистый Таир. С одинаковой фамилией. Разумеется, после выздоровления Софьи их отношения изменили полярность немного. Проводя столько времени наедине, они могли и пресытиться друг другом, потому я не влезала между ними, позволяя им самим решать, когда и что мне рассказывать и показывать. Потому немудрено, что окружающие до сих пор не знали, что колко-режущий дуэт однофамильцев и моих друзей превратился в пару. Во-первых, я благотворно на них влияла, потому что ссоры между ними с появлением третьего лица, объединившего их в общую молекулу, значительно сократились. А во-вторых, ввиду этого самого сокращения, никто и не заметил, что с недавних пор они практически не встают на дыбы. Иными словами, «лёгким движением руки превращаются брюки в элегантные шорты»*. Как только возрос интерес к моей персоне, как я и думала, он укрепился прочнее за самим Орловым. И сколько ни подогревай мой интерес, я уже не была уверена, как раньше, что он одинок. Студентки, норовящие отхватить себе кусочек улыбки или хотя бы взгляда аспиранта, оставались для меня лишь ширмой. Второсортным сырьём, грубо говоря. Я не знала, что у Егора здесь был друг. На кафедру международной информации обычно у меня не было причин заходить. И Орлов, и Скороход обычно давали всё необходимое на занятиях, а беспричинно заявляться с вопросами в другой день – бахвальство да и только. Потому я понятия не имела, что у другой группы нашего потока семинары ведёт другой аспирант этой кафедры, но никак не связанный с самим Скороходом. Марк Глебович был человеком охочим… до внимания. Собственно, потому и общался со студентами, и студентками в особенности, так воодушевлённо. Он не был вторым Лениным, но и вторым Казановой – тоже. Симпатичной наружности и не совсем правильного поведения, Марк Глебович чем-то напоминал самого Егора без всех этих высокомерных взглядов, садистских усмешек и холодного разума, довлеющего над эмоциями. Но надо отдать ему должное, поскольку другом он был отменным. Никакие девицы, никакая работа не заставит его забить на Егора, когда тому уделяют слишком много внимания, а выпутываться из этого слишком тесного капкана одному – крайне трудно. Потому периодически вместе с обсуждением Скавронской и Орлова в диалогах мелькало упоминание Марка Глебовича, который почему-то совершенно не обращает на них (студенток) внимания, когда рядом его друг. Это можно списать на то, что внимания больше достаётся самому Орлову, но я сильно сомневалась, что такого человека Егор подпустил бы к себе. Кому-кому, а людям с комплексами неполноценности не выжить рядом с этим садистом. Также я была уверена, что Сухарев, он же Марк Глебович, - тоже не лыком шитый орешек. И трогать его лучше не стоит. Даже не так: мне вообще не следует и взгляда бросать в сторону этого человека. Убедиться в том, что эти два аспиранта – настоящие друзья с работающими головами и без группового чата в черепных коробках, удалось буквально на следующий день. Как я уже упоминала, заходить на кафедру международной информации нашему потоку, да и курсу целиком, было незачем. Ни преподаватели, ни их расписание нас не интересовали. Всё, что нужно, можно узнать у старосты или на стенде за дверями кафедры. Только вот я, как назло, со всеми этими сплетнями вокруг, решила попытаться превратиться в хамелеона. Так не вовремя захотелось поиграть в шпиона, иначе говоря. - Ты опять на блиц идёшь? Голоса Сухарева я никогда не слышала, потому чуть не высунула свою голову с лестничной клетки и не столкнулась с ним и Егором. А ведь второй день удавалось избежать его, и мне не хочется ломать эту игру. - Ты же на раз сказал, - он с лёгкой ухмылкой смотрит на Егора и открывает перед ним дверь, пропуская на кафедру. Меня можно счесть безумной, инфантильной и, откровенно говоря, умалишённой, но я не могла упустить этот разговор. Подслушивать плохо. Но подслушивать своих соперников – нет. - Ребята в блице – не только студенты, - видимо, ответную реплику или даже несколько реплик, я пропустила. Тихо открыть дверь получилось, а вот закрывать не стала. Беззвучно сделать не получится, а рисковать всем ради перфекционистского задума – слишком неравнозначно. Подобравшись на цыпочках к двери в архив, где обычно складировали курсовые работы студентов и, судя по всему, переговаривались без лишних ушей преподаватели, я вжалась спиной в стенку, чтобы скрыться за возможной открывшейся дверью, если что. Они могут меня не заметить или дадут несколько секунд, чтобы придумать вменяемое оправдание. - Иногда там бывают интересные баттлы, - продолжал говорить Сухарев. – Вот твой со Скороходом мне понравился. А следующий у тебя с кем? Егор недолго молчал: такое ощущение, что они там курсовые параллельно проверяют, изредка отвлекаясь на разговор. Сразу вспомнились лицейские послеурочные будни. Темнеть начинает уже из-за середины осени. Иногда дождь накрапывает. Часы тикают. А мы с Егором сидим в аудитории и проверяем то диктанты дат, то контрольные работы. И какой только чуши не пропускали через свои мозги. Сколько было небылиц и несуразицы. Сколько было детских мыслей и заученных фраз. Сколько было списанного нагло и списанного не до конца с потерей смысла. - Часто ходишь туда? – голос Егора был низкий и расслабленно-сосредоточенный: давно не слышала у него такого. Похоже, давно я не вызывала в нём ни спокойствия, ни серьёзности. Мысли кочевали из одной отрасли в другую. Теперь я была озабочена тем, а что же я вызывала в Егоре раньше и что вызываю сейчас. Мне оставалось только делать это тихо, не выдавая себя никаким звуком. Пока что получилось. - Когда есть желание и возможность, - если так подумать, то эмоциональный окрас голоса Сухарева точно такой же, как у Егора. Выходит, я зря считала тебя одиноким в этом городе. - Кто там лучший? - За все года или…? - С тех пор, как ты тут, - это заставило Марка призадуматься и напевать какой-то мотив, пока в голове всплывали то имена, то лица. - Ребята с пятого курса, брат и сестра Кировы, - это да, они очень хороши. К сожалению, спарринговаться с ними мне не удалось на втором курсе, когда они как раз вошли в игру, а на третьем и вовсе без меня резвились. – Они серьёзные противники. Видел, когда они друг против друга были. То ещё месиво. Эту игру я, к сожалению, лично не видела. Зато Верган отзывался о ней весьма восторженно. Даже скидывал на почту запись, чтобы я посмотрела и «передумала сидеть в четырёх стенах и учиться, как послушная девочка». Его провокации были действенными, но не на меня. Мне просто тогда не хотелось участвовать ни в чём зрелищном, а это самая лучшая защита от провокации. - Ещё аспирант с кафедры международной экономики, Шевченко, был классным. - А среди мелких? – я слышала в голосе Егора лёгкую заинтересованность, которую даже эта деревянная дверь не могла спрятать. - Там большая текучка, - и это верно. Сейчас Касьянов ведёт все рейтинги, но до Кировых ему далеко. А им, кстати, и не до блица вовсе. С тех пор, как они ввязались в какую-то министерскую программу, видеть их доводилось всё реже и реже, - так что я многих не знаю, наверное. Кто тебя интересует? Самый важный вопрос. У меня аж коленки предательски задрожали, и я чуть не пискнула от напряжения. - Скавронская, - моя фамилия, произнесённая его голосом, могла бы тут же расслабить меня и однозначно выдать. – Знаешь её? - Да, слышал, - а мне вот так подслушивать было в какой-то степени даже неловко. – Толковая девчонка. Был на баттле её прошлой весной. Да, последняя игра перед тем, как узнала, что Костя уезжает. Помню-помню. Как раз Македонского обсуждали с Игорем Владимировичем. Если бы я знала, что это последняя моя игра, и следующий год не притронусь даже к ручке двери той лекционки, то не позволила бы преподавателю выиграть и размазала его мужское достоинство о ту же кафедру, за которой он стоял. Но, увы, он был очень хорошо подкован в биографии и заслугах Македонского. У меня был шанс, но очень мизерный. Знай я, что могу больше никогда не вернуться в блиц, да будь шанс меньше одного процента, я бы вырвала себе победу любым путём. Даже нечестным. - Это был её последний в том году. А потом она не появлялась, - он снова замолчал, увлекаясь чем-то. – Верган говорил, что она всё же решила вернуться. И, похоже, это правда. Я слышала в его голосе лёгкую удовлетворённость, а на лице явно была улыбка. - Она давно не практиковалась нормально, потому у тебя есть все шансы. Слышать ободрение, направленное моему сопернику, скорее неприятно. Но слышать, что это ободрение Егора, значит осознать, что он действительно не один, а у него есть друг. Это было приятно. - Хочешь сказать, она настолько хороша, что может победить? – было слышно, как Орлов сам не верит в то, что говорит. Его ирония так и сквозила из каждого слова. - Против тебя? – секундное молчание, которое наверняка потребовало кивка от Орлова. – Ну, это вряд ли. Она знает лазейки блица, которые дают ей фору. Но в полемике она тебе не соперник. Да уж, правда правдой, но истина горька. Я сама об этом думала ещё тогда, сидя на спарринге со Скороходом. Мне и в голову не могло прийти, что все мои мысли будут нуждаться в более тщательном анализе. Повторном. Я знала, что против Егора мне не справиться. Не только знаниями, но и харизмой. Можно быть сколько угодно Лениным на броневике, но какой в этом смысл, если твой соперник Кот Базилио? Один взгляд, и ты падаешь к его ногам обездвиженной птичкой. Как в том мультике про Ивашку из Дворца пионеров. - Если, конечно, - он усмехнулся, - не залипать на её манеру подачи информации. Вот тут я затаила дыхание и совершенно точно слышала каждый звук своего собственного сердцебиения. - Есть фокус особый у неё, - подначивал любопытство друга Сухарев. Даже я не понимала, о чём он. А ведь речь была обо мне! - Девушка артистичная, и в любом проявлении её артистизм не предвещает ничего хорошего, - зато Марк, судя по голосу, был явно доволен своим открытием. А я вот не совсем понимала, что он имеет в виду под «артистизмом». – Тебя напоминает. Я предательски сцепила губы, чтобы не издать никакого звука. А собиралась ведь, потому что терпеть это с каждой секундой становилось всё труднее. Одно дело – слушать, что о тебе говорят. Другое – слушать, когда тебя сравнивают с Егором. Всё лучше с Горгоной, чем с ним. Она мне хотя бы такой боли не причиняла. - Единственный способ оказаться выше, - продолжал тем временем Сухарев, - это разгадать её секрет. Секрет трюка. Тогда ты неуязвим. - Вряд ли она похожа на меня, - Егор мрачно хмыкнул и наверняка погрузился в собственные мысли. А я не понимала, о каком трюке вообще речь. - Ты её видел в деле уже? Откуда знаешь? – самый опасный вопрос. Теперь я уже жалела, что решила подслушать это всё. - Очень хорошо знаю, - он говорил медленно, разжёвывал каждый звук, будто предавался воспоминаниям. На меня они тоже накатывали волнами, а потом спадали, оставляя после себя разрушенное побережье выстроенных заново мечтаний и надежд. – И такая меняться не будет, не будет становиться мной. Его слова застряли где-то между барабанной перепонкой и мозгом. В ухе, помню с курса ненавистной биологии, есть что-то вроде молоточка и наковальни. Не знаю, что именно отбивает в голове слышимость чьего-то голоса, но именно это сейчас и происходило со мной. В голове разносилось эхом услышанное «не будет становиться мной». Я понимала, к чему он вёл. И о чём он думает, тоже понимала. Я обрадовалась, что не решалась заговорить с ним о прошлом. Обрадовалась, что так долго избегала разговора с ним, причиняя себе боль. Это ножевая рана, причинённая самой себе. Из добрых помыслов облегчения или из мазохистских – мне всё равно. Факт оставался одним: слышать, что, по мнению Егора, я не буду меняться, больно. Казалось, будто сам он отвергал меня. И теперь становилось понятным, почему он не шёл на контакт, игнорировал, не давал мне слова на семинарах. Да потому что проще не замечать меня, чем признать моё существование в этом конкретно взятом городе Вселенной. - В чём дело? Ты недоговариваешь. А теперь совершенно неважным вдруг стал этот подслушанный разговор, эти люди и моё положение на кафедре. Я по-прежнему стояла, вжавшись в стену и прижав руку ко рту, чтобы не произнести случайных звуков. В другой руке стискивала свою сумку и телефон, предусмотрительно поставленный на беззвучный режим. Боюсь себе представить, как выглядело моё лицо. - Помнишь инцидент в лицее? – и плевать было, с какой интонацией говорил Орлов. – Та девчонка с новогодней ночи - Скавронская. Я не сразу вспомнила, что Егор там был не один, но друзей его, кроме уже известных мне, не припомнила. Возможно, Сухарев был там и даже попадался мне на глаза. Возможно, он присоединился к ним позже и был поставлен перед фактом случившегося разрыва непонятно каких отношений. - Ты шутишь? – ясное дело, он не поверил. – Как это может быть она? Та ведь малолетка. - У неё выпускной класс был, - а Егор отвечает какой-то интонацией, которую я даже не могу обналичить словами. – Вот и посчитай. - Охуеть, - только и сказал Сухарев. А у меня это слово вертится уже давно на языке, только произносить не хочу. Признавать не хочу, что всё зашло так далеко, а я только сейчас осознаю, что вообще творится. Никто ведь перед тобой не будет мотивы свои раскладывать, словно вещи при обыске, правильно? Да и понятых нет. К чёрту всё. - Я сам охуел, когда увидел её, - его слова болезненно прорезают рану в каком-то участке моей чувствительной кожи. – Не поверил глазам. А я не верила, когда увидела тебя на тротуаре и чуть не попала под машину. Я ни во что не верила до тех пор, пока ты не появился так явно, что оспаривать тебя было уже невозможно. Да я скорее свою невменяемость признала бы, чем твоё появление в своей жизни. Какого хрена ты пришёл? Какого хрена всё повторяется снова? Ты грёбаный садист. Не знал он, что я тут. Идиот, самозабвенный тупица и кретин. Гад. Двуличная тварь и… - Что вы здесь делаете? Я замерла на полпути от архива до выхода с кафедры. В своих глубоких мыслях не заметила, как стала покидать свою тёплую, нагретую стеночку. На шум уже стало плевать, а вот о том, что сюда может кто-то зайти, я позабыла. Как и о том, что голос преподавателя явно привлечёт внимание двух аспирантов. Потому я не удивилась, когда через несколько секунд из архива показался Егор. Он впивался в меня холодным взглядом, словно хотел заморозить. Или увековечить моё тело. Но, похоже, я и без того выглядела едва ли живой, потому он не слишком долго мучил меня. Надо же, милосердие в какой-то степени ему тоже свойственно. Вот это новость. Я покинула кафедру так ловко и быстро, как позволяло физическое и психическое состояние. «Преподавателя ждала, - не узнаю свой собственный голос: слишком взрослый и бойкий. Пожалуй, потратила все силы на то, чтобы не выглядеть жалкой перед лицом противника. – Добрый день, Егор». Факт, что его отчество снова потерялось в недрах моего горла, заставил меня ухмыльнуться, будто победа за финишной прямой уже сверкала лучами зимнего солнца. Как жаль, что битва ещё не закончилась, тогда бы в этих бликах был какой-то логично объяснимый смысл. С недавних пор всё, что связано с Егором, стало несколько трудным в понимании. Я только разобрала одну загадку судьбы, как тут же удостоилась нового испытания. На прошлую у меня ушло четыре года. Интересно, сколько понадобится на решение этой? Решиться на откровенный разговор, поведав всё, что случилось и что надумала за последние несколько дней, было непросто. То и дело перед глазами возникали образы Леонова, Кравец, Лены, Абрамовой. К ней рядом пристраивался Ярослав в своей шапке, в которой он был в тот роковой Новый год. Было и так ясно, насколько он понравился Оле, но вот дальнейшей истории я не знала. Друг с медицинским образованием молчал об этом, а с Абрамовой связь как-то обыденно затерялась. В прочем, как и с другими. Я не расстроилась, хотя это, наверное, немного аморально. Подругами ведь были, пусть не самыми примерными. - И что? – отвечала в знакомой мне ярославской манере Софья. Мы прогуливались слишком долго после пар, немного забив на обязательства перед работодателями. «Это на полставки и временно, в конце концов», - так убеждала не только я саму себя, но и Трава. А против её упрямства и умения оправдать всякую выходку я была бессильна. - Ты напомнила мне Ярослава, - я улыбнулась, моргая и позволяя себе закрыть веки чуть дольше десятой доли секунды. – Пожалуй, стоит на Новый год всё-таки домой съездить и увидеться с ним. - Ты ещё доживи до Нового года, - хмуро пробурчала Софья: её совершенно не радовала перспектива моего спарринга с Орловым. Мягко говоря, она его недолюбливала как самая настоящая подруга. – С твоими размышлениями сгоришь быстрее. Она была права, я знала, но противопоставить ей было нечего. Не свою же силу воли, веру и удивительные мозги. У него всё это было в не меньшем количестве. Плюс, у Егора был стаж работы на публику, гораздо значительнее моего. И объём знаний – тоже. - Вы ходите на одинаковые встречи и форумы, - безапелляционно заявляла Софья. – Ты два года, как пчёлка, трудилась в блице. Хочешь сказать, что ты не сумеешь повернуть аферу какую-то на публике? Да не смеши меня. Её нарочито суровый тон непоколебимой атеистки враз перевоплотил из стойкой ледяной красавицы сердечную огнедышащую простолюдинку. Всё-таки Софья – не я. Сколько ни смотри: какой похожей она казалась мне раньше на саму себя, будто я даже понимаю её, а в действительности оказалось не так просто. Чем глубже пытаешься проникнуть в мировоззрение Софьи, тем сильнее тебя сдавливает отовсюду. Ты пытаешься рассмотреть что-то другое детальнее, но не можешь. Она похожа на Марианскую впадину. - Я боюсь, - мои плечи привычно поникли: сколько раз за сегодня они уже опускались от вида и слов Егора, даже не представляю. Сбилась со счёту. - Чего? – зато подруга – боец. – Проигрыша или Орлова? - Боюсь сталкиваться с новым уроком, который будет однозначно связан с ним, - собственные сомнения все ещё блуждали на кончике языка, а Софья стиснула зубы. - Вся жизнь – сплошные уроки, Кать, - не могла расслабиться, но и чересчур напряжённой Софья не выглядела. – Ты боишься принять что-то новое, потому что прошлое новое для тебя было болезненным. А на деле, разве это было новое? Разве не урок, который ты сейчас выяснила? Может, ты давно его не могла пройти, а? Я вцепилась взглядом в трещинки между плитками, по которым мы шли. Серые угловатые, белесые округлые, розовые угловато-округлые – мне не хватало чего-то для полной картинки. Возможно, не хватало вот этих плиток, чтобы обдумать слова Софьи всерьёз. - Не углубляйся, - она легко шлёпнула меня по руке, - ответы на поверхности чаще всего. Но ты привыкла всегда идти трудным путём. - Это разве плохо? – рефлекторно я хватаюсь за руку и потираю. Не от боли, а от вообще каких-либо ощущений вовне. Кроме ноябрьского холода меня сейчас ничего не касалось. - Мир не амбивалентен, Скавронская, - её поучающий тон пробрал меня до дрожи. – И когда ты перестанешь думать так плоско? Звучало, как оскорбление, как очень необходимое мне оскорбление, как воздух, которого лишены были долгое время лёгкие, мозг и весь организм. Я чувствовала, как становлюсь живой. Я развернулась назад и решительно пошла обратно. Теперь воздух не просто прозрачно елозил по моей коже, грозя слегка ошелушить. Теперь всё естество мороза меня останавливало. Ветер рьяно ударил в лицо так, что я не могла даже вздохнуть. Будто сама природа сопротивлялась моему решению. Она настаивала, чтобы я спокойно дошла до пешеходного перехода и свернула налево к метро. Я должна была позволить Софье довести меня до метро и просто притупить собственные мысли. Но это же насилие над собой. Я ведь знаю, что это всё должно было сдержать и не позволить стать собой. Всё это время, что я так чинно жила и пыталась оправдать себя и всех вокруг, было бегством. Форменным предательством своих идеалов и принципов. Это была не я. Чёрт возьми, я же чувствовала, что что-то не так. Мысли о том, какой похожей на Лену я становлюсь, что я уже не пытаюсь быть собой, просто подыгрывая законам Вселенной. Так-то оно так, но вот я снова заигралась и упустила из вида самое главное. Как давно я называла себя по имени, а? Что вообще пробуждает во мне моё же собственное имя? Чёрт возьми, что ж за беспредел я сотворила со своей жизнью, вот так запросто отдав её, кому попало. Дряньство. (авт.) Воздух бесчинно изрезал мои носовые пазухи, носоглотки и гортань. Я ёжилась от пробирающего холода и кашляла, как заядлый курильщик. Шла упрямо, словно ничего в этом мире не могло меня остановить. Никакое буйство природы, в том числе. Ни ураган, ни смерч не способны оторвать меня от земли. А землетрясение не способно утопить в своих недрах. Я была собой впервые за долгое время, будто только что проснулась. Софья хватала меня за руки и пыталась своим весом удержать мой порыв, портя подошву сапог об этот грубый асфальт, местами потрескавшийся. А я не замечала ничего вокруг: ни людей, ни её саму. Для меня не существовало преград, как давно уже не было. - Катя! Катя, что ты делаешь? – она давно повышала голос и упиралась руками мне в грудь, а затем сжимала плечи, по-прежнему стоя на пути. И отчаянно пыталась привести в себя. Будто это возможно для человека, который уже пришёл в себя. - Скавронская, да что с тобой? Скавронская Катерина! – её вопль, словно пощёчина, привёл меня в чувство. Софья стояла передо мной, тяжело дыша. Внешний вид был потрёпанным. Будто я выглядела лучше. Но в её глазах хотя бы не было безумства, которое я только что вернула себе посредством таких долгих усилий. Надо же, я скучала по этой самой Скавронской. Я скучала по себе самой даже больше, чем по Егору, который тоже был фальшивым. Насквозь фальшивым этой своей напускной вежливостью и фамильярностью, Егор никогда не лебезил, никогда не прогибался, никогда не смел пользоваться собой. Это же Егор, которому причинила боль Лена, а не наоборот. И пусть он пользовался мной, это не оправдание для такого поступка. Надо же быть законченным кретином, чтобы превратиться вот в это только потому, что в твоей жизни было много выгоды и ни грамма – чувств. Чёртов придурок. Какого лешего ты тогда принял мои слова? Какого лешего не стал упрекать меня в моей безрассудности? Да лучше бы мы были врагами, чем никем друг другу. Я не знала его истинных мотивов, но почему-то именно сейчас, когда собственное лицемерие раскололось этим морозом, догадаться о мотивах стало проще. Так не вовремя вспомнилось, как его раздражало всё во мне. Как он говорил не приближаться мне, как специально отталкивал, специально провоцировал ненавидеть. Какой же я была дурой, что не приняла этого всерьёз. Грёбаный клуб, грёбаная Кравец, грёбаный спор. И грёбаный Егор Дмитрич. Ненавидь меня, презирай, злись – да что угодно делай, но не смей вот так показушно уходить, совершенно не считаясь со мной. Перед глазами стоял тот его уход в лекционке после блица. Я не могу рассердиться на пофигизм, если он искренний. Только не ты, практикантишка, только не ты. Я ни за что не поверю в твою чистую игру, когда ты так умело манипулируешь. - Я знаю, он врал, - надо же, каким может быть твёрдым мой голос, совершенно несломленным, как минуту назад звучал в собственной голове, - он притворяется таким бесконечно правильным и лишним, готовым уйти в любой момент. Софья опустила руки, предполагая, что биться, как загнанная в клетку птица, я уже не буду. - Какой же ты говнюк, Орлов. Топишь себя, когда я тебя вытянула после твоей этой блядской агонии. Чёртов придурок. - Кать? – я отчётливо вижу и слышу Софью, перевожу на неё вполне осознанный взгляд в ожидании вопроса. Иначе к чему бы она меня прерывала? – Что ты хотела сделать? - Я не хотела, Сонь, - твёрдо говорю и смотрю вдаль уходящей улицы перед собой, - я хочу этого и сейчас. Пойти и поговорить с Егором, добиться того, чтобы увидеть его истинное лицо. Я должна это сделать, потому что безумно скучала не по этой личине, а по прошлому Егору. И он не исчез, он просто прячется, как мальчишка, боится чего-то. А мне надоели его страхи. Надоело видеть в нём и надоело чувствовать в себе чувства, которые не могу выплеснуть на него. Нечего искать замену – нужно сосредоточить внимание на нём. Нечего искать виноватых в делах других. Всё равно терять нечего в наших чувствах: им один путь уготован. На смерть. - Ты точно этого хочешь? – она не спрашивала о моей уверенности: это и так было написано на лице. Софья спрашивала, буду ли я жалеть, только замаскировала это. Тянет меня на мастеров слова, потому что сама не с молоком на губах живу. - Я жалела, что раньше этого не сделала. Собственные слова стояли в ушах, но решимости во мне квартал за кварталом не убавлялось. Словно сочное, томное варево, собственная крепость духа лишь стоически выдерживала нервный срыв. Надо сказать, я не ожидала, что меня рванёт так просто и так быстро. Импульс мгновенный. Ведь я всё та же Катерина Скавронская. Героически вернувшись в университет, я знала, куда нужно идти. У Егора Дмитриевича оставалась либо одна пара, либо он уже уходил. Его, впрочем, могло и не оказаться на рабочем месте, потому я так спешила и рвалась. Я хотела решить всё сегодня. Надеюсь, потерянные драгоценные минуты на объяснения не будут стоить мне разочарования. В коридорах было тихо: слишком тихо как для пары. Потому что уже пятая; не день в разгаре, а приближающийся вечер. И сумерки наступали в конце ноября, как в декабре. Плюс ко всему, за три недели до сессии лекционных курсов поубавилось, а семинары превращались в консультации преимущественно. Потому и студентов становилось на порядок меньше, а с ними – и шума. Кафедра оказалось закрытой. Я постучала, прислушиваясь, вдруг кто-то ходит или что-то делает. Эта тишина давила на уши, а собственное сердце разрывало грудную клетку и внутреннее ухо. Честно, если бы не Софья, вовремя сбившая немного мою пронырливость и спесь, я бы сейчас тараторила в эту дверь со всей дури, пока не появился бы хоть один преподаватель, способный открыть её. Я не хотела смиряться с тем, что Егора мне не увидеть сегодня, потому что второго такого импульса я могла не заиметь завтра. Нужно было сделать всё максимально возможное сегодня. Взглянув на висевшее рядом расписание пар для преподавателей, я сжала цепко пальцы с перчатками. «Орлов Е. Д. имел сейчас пятую пару с второкурсниками МО». Да хоть с магистрами. Плевать. Я стремглав помчалась к аудитории этажом выше, отсчитывая яростно ненавистные мне ступеньки за то, что они разделяют по уровням меня от моего возмездия. Условно окрестим это так, хотя никакого возмездия в этом и не было. Меня снова прожигало внутри ощущение бесконечно ломающей тело правоты. Каждая кость буквально ныла от собственных мыслей, словно боль от анализа действительно была физической. Я сопротивлялась тому, что снова становилась собой и могла творить, что хочу. Пусть во мне не будет ума или жизненной мудрости, но я ни за что не позволю себе прозябать день за днём в медленной ипохондрии, потому что кто-то боится подпустить меня к себе. Потому что кто-то боится, что я снова буду лезть в друзья и добиваться внимания. Как же ты плохо меня знаешь, практикантишка. За это можно схлопотать пару. Скавронская не позволяет себе увлекаться тем, что так влекомо для многих. Я не гонюсь за звёздами с лицами, не гонюсь за славой, не гонюсь за властью и всеобщим признанием, потому что у меня есть то, что мне нужно. Из аудитории доносился лёгкий гомон. Похоже, семинар подошёл к консультативной части, и сейчас у стола Егора столпилась куча детворы. Совсем зелёных, нерадивых бывших первогодок. Явно с манией величия, потому что учатся на МО. Зуб даю. Я открыла дверь без стука, немного разрушив целостно-хаотичную экосистему семинара. Кое-кто не без интереса смотрел на меня, потому что узнал во мне ту самую. - Это Скавронская? – они шептались между собой, даже не оглядываясь, а мне достаточно было видеть движения их губ, чтобы узнать собственную фамилию. Можете трясти плечами, немного отходить в сторону и морщиться, как лук на солнце, но это не сделает вас незаметными. Я вижу вас, но интересуете всё же не вы. Егор заметил меня, но его непроникновенное лицо что-то вдалбливало в голову какого-то мажористого второкурсника. Я лениво стала у стены, будто та могла обрушиться без моих усилий, как некогда стояла на кафедре информации. Сегодня, пожалуй, слишком много университета. Присев на ближайший стул, я развернула его лицом к окну, вглядываясь в небо. Эта медитация усыпляла бдительность и личную заинтересованность, которую многие заметили во мне по отношению к их преподавателю. Я тоже заметила их вполне объяснимый интерес к нему, так что это взаимно. - Здравствуй, Кать, - ко мне подошёл парнишка, которого я сначала не заметила: потому что именно его отчитывал Егор. Пономарёв-младший был второкурсником и игроком в блиц. Недурным, как я помню, по словам Вергана. Для своего статуса и бабла – зажатым. Не хватало либо знаний, либо харизмы, чтобы ощущать себя на публике в седле, в отличие от его классного брата, тоже игрока в блиц. «В этом году среди новеньких младший Пономарёв, - говорил Верган. – Хотел с тобой познакомиться, кстати, и на твой спарринг попасть». Как раз на моей первой игре по возвращению он и присутствовал. Ещё бы не хотел: мы с его братом старшим частенько спарринговались на первом курсе даже вне блица, а просто в коридоре. То ещё трепло, да и с мозгами: убийственная смесь для любой нервной системы. - Привет-привет, - я дерзко подняла руку вверх, ожидая, когда он даст «пять». С резким шлепком обернулись студенты, и сам Егор отвлёкся от консультации. - Скавронская, - строго бросил он, - за дверь. Я усмехнулась так, как если бы это было сказано Егору. Или если бы это было четыре с небольшим года назад. Злобно, сатирически и высокомерно. Так, чтобы это была именно та Скавронская, непоколебимая, импульсивная и принципиальная. - Идём, поговорим снаружи, - кинула я младшему, будто того и добивалась. Внимания к себе. С дерзкой ухмылкой и опасным огоньком в глазах я покинула кабинет, выходя в открытую для меня дверь Пономарёвым. Он понимал, что я не просто так здесь, и наверняка слышал о спарринге с Егором. Интересно, что он слышал обо мне от старшего и поддерживает ли в игре с преподавателем. - Мучает? – я кивнула в сторону аудитории, запрыгнув на подоконник, и глубоко вдохнула прохладный воздух в коридоре. - По делу, - было видно, что кое-кто не дорабатывает, а потом огребает от преподавателя. Забавно. - Не бойся, не сдам, - заговорщицки хохотнув, откинулась спиной на стекло. – Он далеко не подарок, особенно как преподаватель. - Ты давно его знаешь? – это было похоже на риторический вопрос, потому что Пономарёв ощутил это сквозящее из моих слов чувство. Да я это и особо не скрывала. Просто не спрашивали. - Я разбираюсь в людях, - но благоприятствовать распространению информации тоже не хотела, - и он у меня ведёт семинары. - Гад он, - собрав в кулак волю, произнёс мелкий. – Несправедливо оценивает и что-то говорит обидное. - Знаешь, что он нам заявил на первом занятии? – знаю, что его это зацепит. – Сказал, что он редкостная сволочь. - Вот уж точно, - хмыкнул Пономарёв и уставился на дверь, за которой эта сволочь осуждала работы его однокурсников. К тому времени, как из аудитории один за другим стали вываливаться группки второкурсников, я уже успела обсудить с мелким не только Орлова, но ещё некоторых общих преподавателей. А ещё – поговорить о брате. Не моём, а о Пономарёве-старшем. В открытой двери я увидела последнюю пару девчонок, которые, очевидно, были самыми трусливыми или хитрыми, как я. Любила подходить в конце, чтобы без свидетелей, задать кучу вопросов, получить своё, поулыбаться преподавателю. А потом можно приходить и получать информацию любую из-за этого расположения. Я хитра, да, но, увы, лицемерна. Напоминает Лену слишком. Пронялась я её идеями выживания в обществе так, что смогла сама на подсознательном уровне прийти к ним. Попрощавшись с мелким и попросив передать привет брату, я втиснулась в дверном проёме вместе с выходящей девушкой, слишком долго собиравшейся. А у стола Егора так и оставались те же хитрюги-дурнушки. Мелкие, одним словом. Хочу напрягать их, чтобы ушли поскорее, покуда моё настроение не стратилось вовсе. А то могу начать крошить тут всё, пока не получу достойного ответа от Егора. Надо же, как воинствующе-глупо. Девочки чувствовали мой прожигающий их тела взгляд. Правильно чувствовали, потому что понравиться Орлову уже нельзя, покуда здесь есть я. Ведь я самая опасная, кто бы это ни был. Я даже вытеснила из его головы его бывшую, а теперь спокойно могу вытеснить и себя собою же. С тех пор, как девочки отошли от стола, собирая вещи, Егор не сводил с меня взгляда. Сейчас он уже стоял, а не сидел, когда я только пришла. Он выглядел уставшим, но по привычке сосредоточенным и готовым рассмотреть, как преподаватель, всё, что я скажу. А сказать я хотела многое – и на это же многое решилась. Сборы затягивались: девочки ведь и одеться в верхнюю одежду решили тут. А Егор по-прежнему устало просверливал меня взглядом, начисто разделяя нас на две баррикады, как в том бою снежками. Он учитель, а я ученица. Враньё. Мы выросли из возраста несовершеннолетия. Оба. А в душе так и остались трусами и слабаками, которые перед лицом страха и ответственности творят пургу, не иначе. Одна девчонка нервно торопила другую, потому что чувствовала нарастающее напряжение в аудитории. А я специально не меняла надменного взгляда и позы, чтобы вызывать это самое желание сбежать отсюда. Егор-то уставший, ему плевать, кто и что услышит. Это пока плевать. А потом снова начнётся паника, как тогда. Преподавательский состав узнал, что у него с ученицей какие-то мутки. Вот это новость: даже технички обсуждали. Дверь захлопнулась со щелчком, и из коридора донесся топот их набоек на каблуках и лёгкое шарканье. Егор снял очки и теперь от его усталости остались лишь синяки под глазами и лёгкая впалость щёк, которую я раньше не отмечала настолько проявленной. В его позе и взгляде была та же серьёзность, которую я видела на игре, будто я сейчас вздумаю играть с ним генеральную репетицию. - Долго ты ещё будешь бояться и избегать меня? – внутри снова загорался огонёк мятежа, до сих пор томимый этим ожиданием образовательной фигни. - Кажется, это ты меня избегала, что даже подслушать решила, - его строгость, не преподавательская, а интимная, резанула меня по шее. Он не шутил, и от этого становилось немного зябко. Я не рассчитывала, что он будет серьёзен: скорее апатичен и несколько брезглив к разговору со мной. Сделаем расчёт на то, что эти студенты его утомили. - Да, я хотя бы не боюсь признать, что здорова, - выделяя каждое слово отчётливо, словно точёный драгоценный камень, выкидываю ему в лицо. – А ты больной в своих этих страхах. - О каких страхах ты говоришь, Скавронская? – вдоль хребта пробежал холодок, а интонация нисколько не изменилась. - Я всё понять не могла, - кладя сумку на парту, говорю, прохаживаясь между рядами, - как же ты выдерживаешь держать эту маску и совершенно не срываешься. Егор обошёл стол, опустив взгляд в ожидании, присел на него и с деланным интересом приготовился слушать мою речь. - А потом вспомнила, - он правильно растолковал мою интонацию: мне нужно высказать ему всё, - твои слова о Скороходе, что он не умеет пользоваться своими знаниями. И ты сыграл в блице именно на этом: на том, что он не умеет пользоваться своими знаниями, разве не так? Он впивался взглядом в меня с каждым словом, будто я вела его в какую-то пропасть этим монологом, сподвигала на что-то. Только я не провоцировать его пришла, не в свою секту загонять. - Можешь показывать мне свою спину, сколько угодно, - гневно бросаю я, дёргая подбородком и хищно устремляя в его глаза взгляд, - игнорировать на семинарах, не замечать в коридорах и, как мальчишка, смотреть издалека, боясь подойти ближе. - Это весь концерт? – он покачал разочарованно головой и поджал губы, будто театральный критик. - Ты его заслужил, Орлов, - и меня твоими эмоциями показушными не купить. Я буду плевать каждый раз в твою сторону, когда буду видеть нечто подобное, неестественное тебе самому, фальшивое и презренное тобою же, а теперь так рьяно выпячивающее наружу. – Финал, достойный Короля. - Какой финал? - Я хочу закончить то, что начал ты, - теперь я стояла напротив него у первой парты, так же присев на парту. - Как однажды уже закончила? – его смешок выглядел настоящим, ироничным и действительно высокомерным, щадяще высокомерным. Мы оба понимали, о чём он. И, похоже, помнить это он ещё будет. Четыре года – слишком маленький срок, чтобы забыть, да? - Я закончила то, что начала я, - серьёзно заявляю, опустив голову и собираясь с мыслями. Он ждал эту паузу. Вернее, он думал, что она такая же театральная, как и его прежняя реакция. Ты действительно меня не знаешь, Орлов. А знал ли ты меня хоть когда-нибудь вообще? Я соскочила с парты и, не сводя с него пристального взгляда, решительного, на смерть идущего, подходила к нему так же, как он однажды подходил ко мне. Твёрдо, мягко, будто хищник к добыче, ещё не пойманной добыче. На этот раз я охотник: – А теперь закончу то, что начал ты. Соприкасаясь носами и начисто игнорируя подобную близость тел, он переступил через любое биологически активное влечение ко мне. Умом. Его взгляд не опускался ниже моей переносицы, и я понимала, что между нами давно летают молнии. Ещё до того, как я подошла так близко. Искрами заряжено всё вокруг: даже волосы и одежды. Но он по-прежнему держится за свой оплот благоразумия, называя это «Егор Дмитриевич», а я не верю ни единому твоему жесту, Орлов. Ни единому. Ты лжец и актёр. Ты лицемер. Ты редкостная сволочь. В этом ты прав. А ещё ты не выдержишь меня снова, сколько бы ни пытался отгородиться от меня своим фальшивым лицом. Фальшивыми эмоциями. Праведным гневом. Оправданной вежливостью. Я не смела опустить взгляда ниже его переносицы в ответ. Продолжала испепелять то один его зрачок, то другой, так естественно расширяющийся при моём приближении. Размеренные выдохи затрагивали губы друг друга, но никто не решался сделать последний шаг. Егор был уверен, что выстоит. А я была уверена, что он слаб и полон страхов. - А я на тебя регентство оформил? – он не выдал свою эмоциональность ничем, даже голосом. Всё-таки практикантишка в совершенстве научился владеть своими эмоциями. Даже деланной страстью успокаиваться. - Если ты хочешь уйти, то сейчас самое время, - мой голос гулом разносится по опустевшей аудитории и притихшей природе за окном. Вчистую игнорируя его слова, да что бы он ни сказал вообще, я не собиралась уходить. Зайти так далеко, чтобы сдаться. Да это не Катерина Скавронская – это, чёрт возьми, Кравец. Егор молчал, по-прежнему просверливая мою переносицу, чтобы владеть ситуацией и якобы гипнотизирующим меня взглядом: - А ты уйти не хочешь? Искры окрепли и буквально трещали. Это за окном начался град, откровенно и настырно барабанящий в окна и металлические подоконники, в крыши и землю. А мне казалось, что это треск атмосферы от нашего взгляда, полного слепой строгости и безграничной самоуверенности: никто из нас не сдастся раньше другого. - Я пришла сюда за этим. С моими словами где-то на улице что-то громко упало. Звук ветра и дрожащих стёкол заглушил вой автомобильной сирены. А между нами творилось то же, что и на улице. Его нагло цеплявшие пальцы с яростью сжимали мой свитер, не смея зайти дальше. А губы обкусывали мои так, словно изголодавшийся зверь только и ждал этой добычи. Кто был зверь – не ясно и не важно. Он проникался моим парфюмом, а я наслаждалась победой и давно забытым ощущением окрыляющей страсти. Меня поражало раз за разом его ведомое чувство опасности на грани безрассудства. Словно весь мир погибнет, если он промедлит хоть секунду. И он сделал свой шаг, потому что сопротивляться долго Катерине Скавронской он не мог. Настоящей Скавронской. Он поставил предел, за который не захотел зайти, но не для того, чтобы контролировать себя или обезопасить меня. Он поставил его, чтобы обязательно выйти за него, но не сегодня. Ко мне вернулся настоящий Егор Дмитрич. _________________ * «лёгким движением руки превращаются брюки в элегантные шорты» - цитата из фильма "Бриллиантовая рука"