Подчинить хаос

Практика в офисе, куда приняли Софью, боюсь, с подачи отца, проходила более-менее гладко. Её недавняя простуда и недельное отсутствие немного пошатнули авторитет, но в целом всё шло относительно гладко. Дела нетрудные и осуществимые для неё. Несмотря на половинный оклад, новогодние подарки планировалось покупать качественнее прошлогодних. - Я не понимаю, как ты умудряешься всё это делать и не уставать, - Софья глядела на меня, слегка повернув голову. На следующий день после увесистого блицовского спарринга Орлова и Скорохода я пыталась изо всех сил игнорировать то, что мне предстояло воплотить в следующую пятницу. Так вовремя позвонила Софья и предложила прогуляться по магазинам, что грех было отказывать. Тем более, после недельной отсидки дома в свои законные выходные она хотела почувствовать себя здоровой, живой и женственной. - Сама не понимаю. Но Дима не жалуется, работа идёт, - начала перечислять я, - учёба тоже идёт. Орлов даже мою курсовую в черновом варианте утвердил. Мне показалось, что он сказал так, лишь бы поскорее избавиться от меня. - Вот именно, что показалось, - язвительно бросила Софья. - Вчера плов сделать успела, - не замечая её колкости, продолжаю, - спустя две недели, ага. И убраться тоже смогла, от лишних вещей избавилась и с бумажным мусором конспектов прошлогодних разобралась. Я загибала пальцы, словно совершенно не замечала подругу. А на самом деле мне было жуть как страшно вспоминать то, что произошло вчера после игры. Софья заехала за мной утром на своей купленной папой машине. Она её любила, но пользовалась только по выходным. Не хотела понтоваться и, по словам её самой, машина нужнее маме, чем ей. Но судя по настроению, подруга была в весьма хорошем расположении. - Да ты, мать, совсем одомашнилась без Леонова, - её короткий смешок отвлёк меня от собственных мыслей. – Предупреждаю, если ты начнёшь вместо платьев носить штаны, я тебя выпорю. - Смотри, чтобы мне это не понравилось, - иронично отвечаю ей в ответ. – И вообще не зли меня. - Я думала, ты все выходные будешь штудировать книги, - безо всякой обиды произнесла Софья и безукоризненно светлым лицом сразила меня наповал. - Я тоже думала, - вздохнув, перевожу взгляд на улицу. Мы ехали медленно, ритмично застревая в пробке на светофоре перед поворотом на шоссе. Оттуда до нашего любимого ТРЦ оставалось всего немного. Но эта пробка затягивалась, а музыка, даже лично отобранная Софьей, меня едва ли отвлекала. Мысли копошились в голове чёртовой тушей шипастых роз, то и дело, укалывая и раздражая мозг изнутри. Противное чувство тупой тянущей боли, ещё и без расписания, совершенно меня не радовало. Но злиться на Софью не было смысла – вот и сидела рядом с ней, как совершенно побитая собака с полностью целым и здоровым внешним видом. - Но находиться дома не могу. Всё давит на меня. Думала, свежий воздух поможет, - я говорила обрывисто и совершенно подавленно, потому Софье не оставалось ничего, как снять блокировку со стекла и позволить мне опустить его. Морозный конец ноября пробрался в нагретую машину и язвенно лизнул меня за пазухой. Я вздрогнула и напрягла спину в тончайшую струну. Прохожие шли мимо машины, совершенно не замечая, как я уставилась на них слегка завистливым взглядом. Для меня тогда думать, что быть задавленным серой рутиной – не такой уж и плохой вариант для жизнедеятельности, он олицетворял какое-то любострастное желание изменить свою судьбу. Возможно, никогда не ввязываться в блиц и спарринги. Возможно, не уезжать и не поступать в этот университет. А, возможно, и в лицей даже. Как-то хотелось себя максимально отгородить от этого всего вмешательства со стороны в свою жизнь таким незаконным путём. Я была глупа и далека от истины: постоянно в нашу жизнь кто-то вмешивается, и мы не вправе руководить этими деяниями. Зато мы можем решать, кто из этих людей имеет право оставаться рядом с нами. - Хочешь, поехали ко мне, - Софья была озадачена словами и явно расстроилась, подобно мне. – Родители в нашем доме, а квартира после простуды стала полностью моя. Они даже не приезжали потом, как выздоровела. - Да нет, не всё так плачевно. Это временно, - я сжала пальцы с силой, вдумываясь в слова Софьи. Подумать только, чтобы кто-то из моих бывших подруг такое хоть раз сказал. Но тогда и возраст был немного другой. - Можешь приезжать, когда захочешь, - подруга убрала одну руку с руля и положила на ближайшую к ней мою ладонь. – Только предупреди, чтобы я успела Таира прогнать. Она усмехнулась и снова вцепилась в руль обеими руками, поскольку пробка вновь двинулась. - В каком смысле прогнать? – не без издевательской усмешки отправляю ей хитрый взгляд. Капот машины остановился за несколько метров до пешеходного перехода: мы не успели проскочить последними перед красным. - Ой, да всё ты поняла, - она деловито сидела в своём кресле и пыталась отгородиться от моих двусмысленных взглядов и хитрых улыбок, словно не существовало никакой Катерины Скавронской на соседнем сидении. – И не надо на меня так смотреть. - Я тебя поздравляю, - расслаблено бросила я, откидываясь на спинку кресла и радостно глядя на переходящих впереди людишек. – Судя по всему, он очень даже ничего? - Ага, - иронично ответила подруга, плавно нажимая на газ, когда загорелся жёлтый, - трепло, короче. Раздражал меня очень долго, прелюдия типа. Я засмеялась: настолько милой выглядела сейчас недовольная Софья, что всё сразу стало понятно. - Говорил свои дебильные фразочки, которых сто лет от него слышала. Выводил меня, короче говоря, - она юркнула между двумя машинами, перестраиваясь на основную полосу шоссе. И сколько ни пытайся скрыть своё смущение, Софья, получится не очень. Я ведь вижу тебя насквозь, ты сидишь рядом. Сами мысли о нём заставляют воздух вокруг прогреваться и заряжаться лёгкой искристой дымкой. Ты не хуже меня знаешь, что бывает, когда сносит крышу на эмоциях. Потому он и доводил тебя, потому что ты, как и я, слишком эмоциональна в интимной обстановке. Ты выбираешь того, кого любишь, даже если это будет персона нон грата. Он выбешивает тебя, разыгрывает партию скрипки в отображении мельчайших тональностей на твоих нервах – ты для него инструмент самовыражения. Ты его муза. Я знаю, что такое быть музой и терпеть эти припадки безумств и необузданных эмоций, льющихся через железобетонную дамбу. А потом тебя накрывает волной, и ты не различаешь ни своих, ни его рук. Ты теряешь не голову: ты теряешь реальность, в которой у вас есть телесные обличья. Есть только души, есть только эмоции. И ничего не было до – ничего нет и после. Условно названный секс – лишь оплот какой-то физиологической привязанности, для осознанности человеком, что кроме поцелуя, верности и любви есть ещё кое-что, позаимствованное у животных. Между мной и Егором так и не было этого животного единства. Мы были чем-то апостериори другим. Я терпеть не могла его тогда, терпеть не могу и сейчас. Пусть этот гад игнорирует меня, как хочет, только вот на игре не получится отмалчиваться и смотреть сквозь меня. На игре он должен будет стать собой, чтобы выцепить победу у меня из зубов, чтобы потом впиться в них. - Но это ведь всё не напрасно? – я прерываю тишину, наблюдая, как смешивается городской пейзаж в безумство линий и пятен. Софья сидит, по-прежнему улыбаясь, и внимательно следит за дорогой. Кем-кем, а водителем она была хорошим. Права получила на первом курсе, машину – почти сразу после, а теперь тренируется, чтобы не забывать навыки и не терять сноровку реакции на дороге в больших городах. В её слегка вздёрнутом подбородке и искрящихся глазах было лживое высокомерие, которого нет и не будет никогда в её отношениях. Это с виду она такая ледяная и недоступная, слишком умная и своенравная. Она была такой, искренней до кончиков пальцев. Оттого и грубой, словно необработанная кожа. Но мне не казалось нужным изменять её в сторону мягкости. Софья была женственно-грубой, той самой девчушкой, которая может и постоять за себя, и кокетничать через секунду. Настоящая женщина. Не даст себя в обиду, но и перед мужчиной храбриться не будет. Потому я доверяла её Таиру, потому что видела, как они тянутся друг другу и искренне сопротивляются. Их тянуло то же самое, что тянет меня. И я знаю, что это, но сопротивляться магнетизму невозможно, сколько ни старайся. Стирай подошву и бреди босиком, седей, лысей и бледней – никогда ты не сможешь противиться притяжению. Ты его не осознаёшь, потому что оно выше тебя, умнее, древнее. Оно – (авт.) прожжённая опытом спираль твоих эмоций и воспоминаний, помноженная на количество случайных встреч и поделённая на качественно-количественный анализ пройденных уроков. Это нельзя предугадать, нельзя запретить и избежать. Этому нельзя воспротивиться. Спираль просто находит тебя и закручивается вокруг, делая тебя центром своей собственной Вселенной. Ты ничего не можешь поделать, потому что, куда бы ни двинулся, тебя вернут на место. Такова участь центра Вселенной. Такова участь Солнца. - Ещё бы, - Софья кратко хохотнула, словно отходя от блаженных воспоминаний, которым аккуратно предавалась, не теряя бдительности. – Зато он теперь с покусанными плечами ходит. На её лице отразился красный свет от фар впереди тормозившей машины и удачно счёлся с её личным слегка возмездным выражением. - А нечего было меня доводить. Я не сдержала смех и, пока мы стояли в небольшой пробке, раззадорила Софью. Пусть все водители и их «штурманы» сходят с ума и крутят пальцем у виска, глядя на нас, но я давно так искренне не смеялась вместе с ней. Это ведь та самая Софья Трава, которая своим высокомерным взглядом может тебя поджарить. И теперь эта самая сильная духом, умная и красивая девчонка – моя подруга, с которой можно обхохатываться, считай, до потери пульса, а затем с той же прытью ловить отходняки, уминать конфетки или сладкие разноцветные драже. - Он действовал так, как знал, - поправляя дневной макияж, произношу я, уже успокоившись. – Будем откровенны, - мой серьёзный тон явно добавляет пафосности моменту, - ты ведь не просто так раньше злилась на него. И проницательный взгляд снова заставляет Софью подрагивать от рвущегося наружу хохота. - Всё-то ты знаешь, - в её интонации полно наблюдательной хитринки, но она спадает со следующими словами: - Даже лучше меня самой. Когда поняла? - Да сразу ощутила, что может что-то назреть, - пожимая плечами, говорю, - только подталкивать вас не стала, пока хотя бы один не сообразит. Не дураки всё-таки и не дети, потому по-дружески не влезала за рамки. - И откуда ты такая пунктуальная, а? – её улыбка снова прорезалась через прежнюю краеугольную грусть. - У меня был отличный урок от жизни, - в собственном голосе различаю неосознанную ироничную горечь, - насчёт вмешательства друзей в личную жизнь. Софья понимает, о чём я. Она в курсе, без чрезмерных деталей, что произошло в лицее. Отчасти из-за неё я не поддерживаю ни с кем связь, потому как возразить против её «а зачем они тебе?» мне нечего. Действительно, зачем мне люди, которые так вели себя. То упрёки, то одобрение, то нейтралитет. Ладно бы, определились и были до конца на своей позиции, а то – перебежчики, подобные тому, что устроила я на лицейской игре в снежки. Дезертиры. «Я видела Егора, как он лепил снежки ловко и отправлял их в противников. Нашей команде историков, состоящей из плёвых шести человек, нужен был такой союзник. - Впал в детство? – мой голос достаточно бодрый, но негромкий, чтобы враг, в тыл которого я пробралась, не смог меня облепить снегом с ног до головы. Я присаживаюсь рядом с практикантом, уворачиваясь от очередного снаряда кого-то из физиков, и начинаю лепить снежку, отправляя её в ответ обидчику. - Скавронская, ты здесь как? - Я вообще-то тоже участвую в баталиях, - моей дерзости и какой-то эфемерной шпионской страсти не было предела. - Твой лагерь на юго-востоке, а не на севере, - он послал мне ухмылку. – Решила с тыла напасть? - Хуже, - я отвечаю на ухмылку, подобно ему, - решила завербовать тебя. Покуда пришлось уклоняться от снежек, от лишних взглядов, как этих фальшивых союзников, так и противников, я сидела около Егора и лепила по несколько снарядов, периодически отстреливаясь. - На каких условиях? – его завлекала не только игра с лицеистами, но и игра, которую затеяла я. - М, за поцелуй, - с каждой секундой я соблазняла и провоцировала Егора смотреть не на поле боя, а на мои губы, чтобы он повёлся». И он таки повёлся. Так повёлся, что стекло пластиковой двери, запасного выхода из здания лицея, к которому я потом прислонялась плечом, запотевало от моих глубоких выдохов. Разгорячённое тело оставляло свои следы везде, не только на снегу. Егор тяжело дышал, но выглядел крайне расслабленным и довольным. Я скучала по такому ему. И чтобы добиться, пришлось рвать шаблоны. « - Перестань сбегать от ответа! - Я не могу, Скавронская, - надрыв больной раны. Давай, исповедуйся мне. Как я буду тебя понимать, если ты молчишь и прячешься от меня в этих бумагах? – Ты несовершеннолетняя. Однажды я чуть не перешёл черту и, чёрт подери, перешёл бы, не окажись тогда рядом Саши с Аней. Я даже… по имени тебя назвать не могу». Сколько всего я пережила вместе с тобой и думала, напрочь похоронила в своей памяти, никогда не вытащу этот несессер из тёмного закоулка воспоминаний. А жизнь любит шутить несмешно. «- Через две недели мне восемнадцать, - подхожу к столу и кончиками пальцев провожу по краю крышки стола, отвлекая его взгляд от букв, - а тот инцидент в лифте меня испугал, но ничего же не случилось, - снова взгляд в текст направил. – Какая у тебя следующая отговорка?» И так всегда. Ты всегда был таким трусливым. А я злилась, потому что не могла тебя понять. Что тобою движет, кроме страха за своё разоблачение? И почему ты не стал бояться, когда именно я, самая опасная из всех, первой увидела тебя настоящего? Потому и была опасной. «Хотеть можно, кого угодно, и даже не знать при этом имени, Егор Дмитрич». Строила из себя такую умную девочку, поучать его хотела. Амбициозная всезнайка, которой закон не писан – всё исковеркает и под себя переделает. Выкрутит, извратит и подаст на блюдечке. Пластиковом, конечно, потому что до глиняного не доросла. Зато ты заменял дорогой фарфор на китайскую подделку, называл это взрослостью, садизмом и умом. А я верила и не сомневалась, стремилась к тебе, росла и развивалась. Цвела и пахла, как майская роза, а затем сама же и выпустила в тебя шипы. Ледышки бились о тонкий металлический подоконник пластикового окна, возвращая к тому, что происходит в реальности, жестяной, пыльной, ледяной. Егор медленно проводил руками по лицу, спутывая мои распавшиеся из причёски волосы. Они смешивались с потом и слюнями, которые ещё не высохли на лице. Он не мог отпустить меня так просто, не уверившись, что я именно та. Ведь я была именно той, кто заставлял его нутро заниматься самоистязанием над дилеммой: учитель и ученица. Покуда его пальцы не испробовали каждый сантиметр доступной и недоступной кожи на шее, плечах и животе, он не отпускал меня. А я чувствовала, как задыхаюсь от этого душещипательного чувства изнутри и взрывоопасного воздуха снаружи. Его рубашка сбилась в сторону, местами вытрепалась из брюк. Кожа тела обжигала меня, словно я прикасалась к раскалённому железу. Кочергу, только что вынутую из открытого огня в печи, прислонили к моим пальцам. Нарочно и до реальных слёз болезненно. Лбом он касался моего, а на губах остался не только его давно позабытый сигаретный вкус с примесью запретного мужчины. За столько лет он не сменил любимую марку сигарет. А я привыкла, что от него несёт именно этим запахом. Какой-то момент даже считала, что этот запах не вызывает отвращения, а стойко ассоциируется именно с Егором. Вместе с его парфюмом и личным запахом тела. Я не могла смотреть на него вообще: только чувствовать. Взгляды испортили бы эту атмосферу разряженного ствола и заряженного воздуха. Что опаснее: пуля или глоток воздуха? Без чего ты не выживешь раньше? Мы соприкасались лбами и носами, предпочитая справляться с неимоверной сердечной нагрузкой только посредством дыхания ртом. Мои губы были чувствительными, чтобы ощущать его дыхание даже кончиками, но на поцелуи не оставалось сил. Нужно передохнуть. А лучше – остановиться. Мне казалось, что ещё один заход, и мы точно не остановимся так просто. Всего лишь приподнятые рубашка и свитер. Ничего ниже. А дай волю, забери разум и выключи свет – мы забудем и то, что являемся людьми. - Ты чертовски не вовремя, Скавронская, - его дыхание уже успокоилось, и говорил он вполне приглушённо, соответствующе этой интимной обстановке затемнённого погодой кабинета. - А всегда так, - отмахиваюсь я, не спеша разрывать лобный контакт с ним, словно смогу прочесть его мысли. Мне жутко не хотелось раскрывать глаза. Вот так чувствовать, что мы есть большее, нежели просто студентка и аспирант, было невероятно. Все чувства обострены до предела с лишением зрительной связи. На слух реакция была ничуть не хуже, чем рефлекс. Только вот в коридоре стояла неизменная тишина, а за окном по-прежнему барабанил град. Он не успокоился, ни когда я подходила ближе, ни когда Егор испепелял меня взглядом, словно нанизывал на стержень терпения, ни когда с такими же открытыми глазами прикоснулся к губам. Он ждал. Ждал моей реакции. Смотрел за тем, насколько я принимаю и понимаю, что происходит. Но я не лгала: я пришла сюда за этим. - Ты совершила глупость. Егор по-прежнему стоял с закрытыми глазами, согревая руками мои шею и лицо, вдыхал и выдыхал воздух ртом, чтобы касаться моих губ хотя бы им. Но между нами уже сквозил холодок. Я понимала, что долго так продолжаться не может. Нельзя просто так взять и поцеловать преподавателя, а затем признаться в любви и жить долго и счастливо. Нельзя даже половину этого сделать, а потом внести в сценарий разбирательство с преподавателями, публичный суд и сплетни. Я ничего не могла сделать, кроме как быть Катериной Скавронской – это единственное, за что я отвечала полностью. Спустя четыре года, когда ситуация грозила повториться, я вдруг вспомнила то болезнетворное ощущение конкретики. Мне нужно было чётко знать, что между нами происходит. Я считала, что так будет удобнее, лучше. Обозначение отношений, как имён и лиц, - это какой-то фривольный гарант твоей нужности этому человеку. Враньё. Никогда нет никакого чёртового гаранта, когда дело идёт об отношениях. Особенно, об отношениях, сносящих башню. Нет никаких гарантий, никакой уверенности, никакой конкретики – ничего. Ты просто живёшь с мыслью, что нужен этому человеку, чтобы хоть как-то оправдать своё существование себе самому. И насколько же жалким надо быть, чтобы к этому стремиться. Говорить о свободе и праве выбора только для того, чтобы своими усилиями загнать в рабскую зависимость от другого человека и потом стать ему ненужным? Как же гадко и противно осознавать это сейчас, что львиная доля тогдашнего самомнения Катерины Скавронской – не более чем вывернутый наизнанку комплекс неполноценности. Я выбралась из кабинета в полнейшем молчании. Мы не сказали друг другу ни слова, потому что говорить оказалось нечего. После стольких лет расставания, после стольких событий, после пережитых эмоций говорить, как ни странно, оказалось нечего. Да, мы стали собой на какой-то миг, а потом натянули маски привычных лживых Скавронской и Орлова. Очередная ложь. Это не маски – обязательства. Людей людьми делает не их лицемерная оболочка, а поступки. Вот и мы оказались в этом вареве их непонятной херни ради того, чтобы кто-то другой мог жить, а мы – выживать. И тот факт, что я сбросила эту обязанность со своих плеч, говорит о старой доброй истине: все люди глупы. Мне казалось признание – безумно тяжкая вещь, но я ошиблась. Признание – это полдела. Я застёгивала пуговицы пальто, укладывая добротно шарф, чтобы не застудить горло. Голова постепенно начинала работать, как часы, отходя от приступа похоти, застлавшего глаза вместе с открытой правдой. Однобокой, таинственной и чарующей сразу. Егор долго смотрел мне вслед из окна третьего этажа, пока я не скрылась из вида в одной из жёлтых маршруток, отвозящих к станции метро. Всё, чего я хотела, это просто приехать домой, закрыть дверь на замок, повесить на крючок своё пальто, включить обогреватель, подтянуть его к кровати и устроиться на ней с ноутбуком в руках. Залипнуть бы на какой-то сериальчик, почитать книгу или полезную литературу. Я хотела на какое-то время почувствовать себя обычным человеком, непросвещённым. Егор давно всё знал и всё понимал. Он отдавал отчёт, что происходит, что может произойти и что происходило. Обвиняя его в трусости и инфантильности, я упустила из вида себя саму, как всегда. Он упрям и чопорен, как сапог. Он груб и лицемерен. Прямолинеен и злопамятен. Он отражает наружу всё то, что в нём есть: садизм, гнев, презрение, жажду, ярость, занудство, похоть. Он честен в своих чувствах. Это у него такая искажённая искренность. Он гад и редкостная сволочь не потому, что его мир обидел или люди, а потому что он такой человек. Характер – это так сейчас называют. А я увидеть не могла этого в нём, потому что, как и все, привыкла к его нутру, словно вижу его. Самовлюблённая дура, решившая, что научилась читать людей. Ведь и его думала, что читаю давно. А в итоге не отличила искренность от его обычного амплуа закоренелого ублюдка. Я ничем не лучше других людей, восхищающихся им, ненавидящих его, не замечающих и прелюбодействующих. Но упрекать себя за это не стану. Я не совсем та Екатерина Скавронская, как и он не совсем тот Егор Дмитрич. Град болезненно отбивал дробь по рукам и лицу. Ничего и никого не щадил. Я прикрывала голову, как могла, а потом решила ускорить шаг. Плечи чувствовали его взгляд из окна, но отвечать не было сил. Мы оба слишком измотаны: днём притворяешься хорошим человеком, а потом обнажаешь душу и становишься до одури уязвлённым собственной её никчёмностью. Мы больны, оба. Два человека, изрядно пострадавших от жизни и претерпевшие изменения вокруг. Я изменила окружение, он – место работы. Был ли в этом смысл, если мы всё равно встретились снова, не знаю. И не могу разобрать ничего из-за озябших до кости рук. Нос платонически выдавал неудовлетворение погодой и моей одеждой, но ничего не могла ему предложить. Пробиравшийся под пальто и свитер, как некогда кроветворно огненные пальцы Егора, холод доставал до самого горла. И шарф едва ли спасал. Мне срочно нужно было в тепло, а не в эту метрополитеновскую дешёвку. До дома я едва ли топала, считая про себя собственные шаги. Это здорово отвлекало: чуть было под машину не угодила. В подъезде стоял приторно-слащавый запах чьих-то духов, и мне плевать, что это за барышня: увидела бы – не пожалела язвительных слов. Дом, словно урчащий желудок еде, был рад, но явно боялся, что случится что-то от избытка моего пребывания. Однако мне срочно необходимо ощутить себя обычным человеком, избавиться от назойливых мыслей. Я до беспамятства боялась им предаться и позволить захватить всю голову. Пусть томятся в меньшинстве в каком-то чахлом уголке моего сознания, а выберутся во сне. Уверена, спать я сегодня буду очень плохо. Но всё, чего мне хочется, это побыть в настоящем обычной студенткой, а не тем, кто я есть сейчас. Диме написала сообщение насчёт работы и растянулась на кровати в тех же юбке и свитере, в которых была сегодня. У входа по-прежнему стояли мои тапочки: сейчас я прошлась в колготах на босу ногу, совершенно не думая о какой-то износостойкости. Безразличие подкрадывалось со спины и всегда било из укрытия. Я ни разу не видела его в лицо. Наверное, оно страшное, потому и прячется всегда. Но, пожалуй, только на эту подругу мне хотелось бы сейчас надеяться, чтобы дотянуть до наступления ночи, а не этих сумерек. В комнате разносились звуки проигрываемого сериала, а я безустанно смотрела на закатные краски. Град прекратился, дождь не наступал. Небо, такое же угрюмое и мрачное, как я сейчас, молчаливо отвечало в моём автоголе. Экран бликовал, отбрасывая цвета, наигранные коррекцией, на стенку с обоями. Причудливые розочки, надоевшие мне, словно ядом смазанные, выворачивали наизнанку какое-то внутренне ощущение хлипкого перемирия. Казалось, что любой посторонний звук способен разрушить и без того шаткую конструкцию внутри. Я ничего не ела с самого утра, но желудок подозрительно молчал. Не хотелось ничего и одновременно я не знала, чего хочу. Зажжённые на улице фонари отсвечивали на глянцевых и стеклянных поверхностях квартиры. Я увидела слабый блик зайца на своей рабочей стене с кучей настольных записок. «Нет ничего невозможного», - когда есть деньги, имя или голова на крайний случай. «Не бойся ничего терять: по-настоящему ты не обладаешь ничем», - всегда забываю, что в этом мире нельзя ничего удержать. И сила как раз в том, что ты ни на что не претендуешь, можешь отказаться от всего, что бы или кто бы это ни был. Я не всегда помню это и не всегда могу поручиться за это. «Все люди глупы», - давно было сказано, а с тех пор ничего не поменялось. «Нет зверя настолько дикого, чтобы он не отзывался на ласку», - нет зверя настолько беззлобного, что нельзя было бы нарваться на его гнев. «Всё, что не делается, к лучшему», - самоутверждающая оптимистичная фраза для оправдания всякой судьбоносной херни. «Вон из моей головы», - после сегодняшнего вериться в это будет с трудом. «Если вас никто не критикует, значит, успеха вы ещё не добились», - успех может не дать вам гарантию неприкосновенности души к чужой критике, так что не стоит тешить себя грёзами. «Судьба – не дура, зря людей сводить не станет», - да уж, в этом я уже убедилась. Глаза неприятно заныли противной режущей болью. Персонажи сериала смеялись и хихикали, а мне хотелось поставить на паузу или закрыть ноутбук вовсе, чтобы унять подходящую к горлу волну слёз. Но как только я остановлю это химерное чужое веселье – мысли тут же прорвут мою оборону. Осаду сдержать будет больше нечем. Дрожь вот уже вторую минуту разбредатся по всему телу, несмотря на то, что лежала я под горой из одеяла и покрывала, жутко тёплых, а рядом стоял обогреватель. Телефон протяжно и мелодично пиликал какую-то фортепьянную партию саундтрека фильма, а я едва ли заставила себя встать. Ноги казались ледяными, словно только что с улицы, а не из-под одеяла. - Да, - мой приглушённый и забитый голос проносится в квартире, словно урчание в желудке. – Что-то случилось? - Почему ты не приехала ко мне? – металлический претенциозный тон Софьи разрезает мою псевдо-реальность. Я ведь обещала после разговора с Егором поехать к ней домой. Разумеется, она обиделась, приехав домой и не увидев там никого. - Я думала, ты помнишь пароль и так, потому не звонила, - начинала она совершенно недовольно. – Ты дома? Она спрашивала осторожно, потому что не особо слышала мою интонацию из-за брюзжащих героев, которых на паузу поставить я так и не потрудилась. - Да, - я в подтверждение киваю, забывая, что она меня не видит. Так и стою в прихожей у сумки, прижимаясь плечом к холодной стене. - Ты цела? Я могу приехать за тобой, - она прощупывала почву, забыв о своей обиде, - и мы поедем ко мне. Я тут как раз отбивные сделать захотела. - Что ж, - я слабо усмехнулась, - отбивными ты меня подкупила. Я приеду сама. - Твой голос мне совсем не нравится, - тут же ответила она. – Он тебе ничего не сделал? - Позже расскажу, - после упоминания об отбивных, я ощутила голод. Или это голос Софьи и её переживания меня возвращали в реальность. – Заезжать не надо. Сейчас пробки везде, а я приеду очень голодной к тебе. Что-то нужно купить? - У меня рис закончился, а я его как раз к отбивным захотела, - она, было слышно, как щёлкает своими коробочками на кухне, в которых хранила крупы. – Можешь мне упаковку купить? А ты вино будешь? - Как-то рис и отбивные с вином, - я поморщила нос, обувая тапочки и входя на кухню. Заглянуть к себе в холодильник тоже захотелось. Голод слишком уж внезапно застал, прежде таясь где-то в организме. - Ничего подобного. Не хочешь вино, возьми какой-то сок на свой вкус к этому ужину, - говорила расслабленно она, - или я напою тебя вкуснейшим кофе. Папин друг привёз с Мексики. - Хорошо, тогда я закину в рот какую-то еду, чтобы хоть добраться до тебя, и поеду. Всю дорогу меня преследовали воспоминания. Я часто забывала слова, но всегда помнила суть, как если бы писала краткий отчёт о событиях. Свои выводы впитывались в память быстрее жира в губку. Мне казалось это таким естественным, что теперь, воскрешая нежеланно из памяти диалоги, становилось неуютно в своем теле. «Ты сказал мне, что настоящее удовольствие без боли не значит ничего», - положив руку на перила эскалатора, я опускалась под землю со всеми этими людьми. Работяги или гуляки – не суть. В метро была классовая иерархия, известная только постояльцам. Но, как правило, им уже было плевать, кто и в чьей шкуре сейчас пляшет. В метро безразлично становится всем чисто из вежливости, чтобы никого не смущать. Я вжималась спиной в противоположную от выхода дверь, стараясь стоять, как можно дальше от слегка подвыпивших парней. Пусть они и разговаривали между собой, пусть я и не была куколкой сейчас, как днём, но оказаться в неловкой ситуации в своём-то состоянии хотелось меньше всего. «Садисты, во всяком случае, неравнодушны к страданиям своих жертв». Вместо привычного пальто и юбки я пришла к Софье в болотной обыденной парке и чёрных джинсах, которые надевала только зимой в очень холодную погоду. Моим ботинкам на шнуровке она тоже не обрадуется, как и тому, что завтра в этом облике с рюкзаком наперевес я поеду с ней в университет. Конспекты взяты, флешка – тоже. Всё, что нужно, с собой, кроме одного радостной Катерины Скавронской, полной сил и жизнелюбия. Но Софья ничего не стала говорить, увидев мою, пусть и не такую унылую, как час назад, мордашку, но всё равно кислую. Начала что-то бубнить про морщины, прыщи и ещё какую-то чепуху, пока я забывалась в прекрасном запахе жареного ею мяса. Мы сидели на кухне, слушали какую-то лёгкую музыку и обсуждали завтрашний день. Спрашивать о случившемся после моего ухода тогда на улице, она не стала с порога и покорно ждала, пока я наберусь сил. Но их, как ни крути, всё мало и мало. Я пыталась найти в себе смелость, какую-то отверженность, но даже жалости не могла собрать с горсть. Будто я недостаточно провела времени, отлёживаясь дома, как ледышка, со своими страхами и отчаяньем. - Мой план сработал, - когда иссякла очередная притянутая за уши тема, решилась я, - так, как хотела. - Что за план? – без претензий произнесла Софья, помешивая рис в кастрюльке. - Снять маску с него, заставить его прозреть, как прозрела сама, - изучая слишком внимательным взглядом, медленно говорила, словно каждое следующее слово могло приговорить меня к смертной казни за неосторожность или нелояльность. Напоминало прогулку по минному полю. - Как ты это сделала? – подруга выглядела беззлобно-заинтересованной, потому повернулась спиной к плите и уставилась на меня пристальным, невесомым взглядом. - Я решила порвать всякие связи, высказать ему всё, - смотреть ей в глаза ещё было трудно. – Высказала, а он на меня так смотрел, словно я бред сумасшедшей несу. - Он в чём-то прав, - она виновато дёрнула уголками губ и скрестила руки на груди. - Я знала, что слов недостаточно, но решилась идти до конца, - словно переживала все события заново в замедленной съёмке, - потому подошла к нему так близко, как это возможно. Софья молчала, но отвела взгляд, давая мне высказать всё самой и без такого смущения, словно исповедуюсь. - Мы соприкасались носами и не сводили друг с друга взгляда. Он был рассержен в какой-то степени, но даже так близко мы продолжали поддевать друг друга, - а потом этот момент мигнул перед глазами яркой вспышкой, и я закрыла их, словно могла ослепнуть, ощутив на своих плечах глубочайшее чувство вины, а за ним – раскаяния, – и поцеловались. Это стояло в моём горле с самого звонка Софьи и, наконец, я ощутила облегчение. Вышел из моего организма отравляющий артефакт, вышел яд, я могла лечиться, восстанавливаться, становиться собой. А Софья подошла, присела на колени и обняла меня, предплечьями вместо жирных пальцев прижимая к себе. От неё пахло подсолнечным маслом, специями и свежим мясом. Фартук, который она надела, прогревал меня даже сквозь свитер теплом от газовой плиты. Я вяло улыбалась, чувствуя победоносную невозмутимость. Сонька пошла перевернуть последнюю партию отбивных, которые сейчас смачно шипели, а заодно и рис помешать. Ужинали мы в компании тех же персонажей, сериал с которыми я смотрела в лёгком забвении дома. И в этот раз их смех и дурачества меня не раздражал. Следующее утро было трудным. Несмотря на вкусный ужин, уснули мы почти сразу, так и обсуждая то, что происходит между нами и мужчинами, на ковре, подминая под себя подушки, распущенные волосы, книги для завтрашнего семинара по международной политике стран Центральной Европы. Поэтому не удивительно, что мы слегка проспали, спины затекли, а на лицах были отпечатки, чего угодно, только не гладких подушек. С лёгким ироничным смехом собираться на занятия в квартире Софьи оказалось удобно и как-то спокойно. Пока она заваривала кофе, я освежила лицо и себя, предпочтя выглядеть даже в таком спартанском обмундировании несколько женственно, ведь вчерашние события неизвестны никому, кроме нас троих. - Если будешь так собираться, то и на метро опоздаем, - прикрикнула я, запивая печенье кофе, чтобы Софья в ванной услышала. - Разберёмся, Скавронская, - она ещё голову решила помыть?! – Я волосы высушить ещё успею, а ты ешь спокойно. Не успеем на метро – поедем на машине. - Да мы в пробках больше простоим, если ты, конечно, не по объездной собираешься гнать, - я усмехнулась, потому что быструю езду Софья любила крайне редко, а не в условиях необходимой спешки. - Если я приду на китайский, полной адреналина, то в ход ругательства пойдут. Но, увы, за это оценку не ставят, - нанося какой-то ароматный гель на волосы, заявила подруга и скрылась в своей комнате. До университета мы добрались к самому началу занятий. Софья залетела попутно в свою аудиторию, помахав мне рукой. Выглядела она всё равно довольной. - Ты у неё была? – пока я опускалась на место рядом с Таиром, спрашивал тот. - Да, женские посиделки, - кивок. – Или ты хотел вчерашний вечер провести с ней? Прости, что украла её. Я улыбнулась ему, доставая из рюкзака конспект и распечатку эссе. - Судя по всему, тебе сейчас несладко, - он сделал вид, что не заметил моей лёгкой возни, вникая в суть следующей темы в учебнике. – Ты приехала в джинсах, а не в юбке. И с рюкзаком. - Ты ж мой наблюдательный, - я по-дружески потрепала его за щеку и засмеялась, привлекая к себе чрезмерное внимание. Когда толпа успокоилась, а преподаватель опаздывал уже больше, чем на десять минут, я шёпотом начала рассказывать Таиру, что было вчера. Без деталей, конечно, но почему-то необходимость поделиться этим не только с подругой, но и с другом, особенно мужского пола, ощущалась в организме крайне остро. Всё-таки это Таир, а не Леонов, который при одном упоминании о Егоре может встать на дыбы, как испуганный жеребец. Это не Пашка или Петька – они порвут за меня, кого угодно. Даже если я сильная, храбрюсь и рвусь в самое пекло, они обязательно дёрнут за капюшон и остудят мой пыл. Не в башню посадят, конечно, с охраной в виде дракона, но кандалами привязать к каменной стене – аж бегом. Был ещё один человек, которому я могла рассказать, но с недавних пор совершенно не могу ему дозвониться. Даже подозрительно, что его телефон так долго вне сети. Может, украли? Или симку сменил. В любом случае, я бы не отказалась поговорить с тобой сейчас. Знаю, ты будешь молчать, задавать мне наводящие вопросы, помогать понять, что я творю. И даже не видя тебя, мне будет казаться, что ты смотришь на меня критическим взглядом, остужающим мой пыл гораздо быстрее, чем забота братьев, кандалы и замок с драконом. Но тебя нет рядом. Тебя нет даже в телефоне. У меня даже фотографии с тобой нет. Я скучаю, Ярослав. Преподаватель, как оказалось, отменил пару в самый последний момент по чрезвычайным обстоятельствам. Мы с Таиром направились в вестибюль, где можно посидеть на диванчиках и выпить кофе из автомата. Сейчас мне, правда, после мексиканского чуда Софьи не хотелось вообще никакого другого пойла. Я взяла чай и присела рядом с Таиром, который предпочёл ничего не брать, а уткнуться в конспект. С каких это пор он стал таким прилежным? Уж не его однофамилица влияет на это? - Давно я тебя с конспектом не видела, - с лёгкой улыбкой говорю я, усаживаясь рядом аккуратно, чтобы не пролить кипяток. – Ты стал учиться больше. - Пока Софья болела, мне приходилось быть её глазами, ушами и памятью, - откладывая в сторону тетрадь, произнёс тот. – И это как-то вошло в привычку. - Она болела всего неделю. - И за эту неделю я был таким прилежным, каким с первого класса не был в сумме, - он ухмыльнулся и взял из моих рук чай. – Я сделаю глоток? После моего кивка, он на несколько минут абстрагировался, глядя на людей вокруг и отпивая чай небольшими редкими глотками, будто это очень хороший виски. Я тоже предпочла немного помолчать, осмысливая, в какую даль завела его Софья. Похоже, люди действительно могут меняться при желании. Или ради кого-то. - Ты не закончила рассказ, - выдержанным тоном произнёс Таир, протягивая мне назад стаканчик. – Спасибо. Слушал он внимательно, замечая любое изменение в моей мимике. Казалось, будто каждый жест не скрывается от его глаз. И это выглядело настолько неловким, что исповедь перед Софьей стала каким-то оплотом облегчения. Теперь же, переживая заново вчерашний инцидент, частично вороша прошлое, я чувствовала, что вновь сажусь на иглы. Становлюсь напряжённой и готовой к любым последствиям. Будто перед броском, всё тело максимально группируется и сжимается. Я предпочитала не смотреть на Таира, сидя к нему боком, а не лицом. В глаза рассказывать такое – слишком уж смущает. Он и не просил меня об этом. - Я не думала, что мы когда-то увидимся, - спустя паузу произношу я, слегка кивнув вдалеке идущей знакомой по блицу девушке. – И, увидев его тогда перед аварией на дороге, должна была догадаться, что что-то пойдёт не так теперь. Представляешь, что было, когда я увидела его на паре? Таир с силой сжал моё запястье. Он смотрел перед собой, но был напряжён. И, похоже, зол. Он стиснул зубы, словно видел противника впереди. Я не знала, как на это реагировать. Но от этого жеста по телу разливалось приятное чувство защиты, которое я чувствовала только от Пашки. - Ты не обязана участвовать в блице, - говорит он низким голосом, грубоватым и шершавым, словно наждачная бумага. – Не в моих правилах запрещать что-то… Он запнулся и со свистом втянул воздух. Кажется, его злость была вполне ощутимой. Прикоснуться к лицу, к его скулам – понять, насколько сильно он сцепил челюсти. В этой силе можно сломать кое-что важное. Например, чью-то руку. - Я буду играть, ты же знаешь, - кладу сверху его напряжённой ладони свою, - я не отступаюсь, когда мне кидают вызов. - В этом вся ты, Кать, - он резковато ухмылялся, не освобождаясь от моих рук. – Рвёшься впереди всех, вырываешь правду, добиваешься своего. Борец за справедливость. - И это чревато обязательствами, я знаю, - киваю, соглашаясь с ним. - Но неужели ты не понимаешь, куда ведёшь себя сама? – его рука выскользнула, и он обрушил на меня претенциозный взгляд. Узнаю его. Аккуратный критикующий взгляд, заставляющий сомневаться во всём. Даже в собственных принципах. Взгляд, которым обладаю сама. Взгляд, которым обладает Ярослав. Взгляд, которым обладает Софья. Взгляд, которым обладает Егор. Взгляд, который теперь проявился у Таира. Вы думаете, что люди, окружающие вас, не похожи на вас? А по какому признаку вы их выбираете? Каков критерий находиться в вашем кругу общения? Мой пропуск, похоже, заключался в этом взгляде. Разумеется, я подозревала, чем это чревато. Приблизительные намётки развивающихся событий у меня уже были. Одни страшнее других. Он ведь опасный. Егор. Да и я – (авт.) та ещё взрывчатая штучка. Пятница началась ещё ночью. В этот раз Софья ночевала у меня, помогая готовиться и морально настраиваться на грядущую битву. В интернете назревали интриги, сплетни возгорались всё более непредсказуемыми и невероятными историями о какой-то связи меня и Егора. А я втайне была рада, что четыре года назад не так сильно распространялось вещание в социальных сетях, потому фотографий, где лицеистка Скавронская Катерина и практикант Егор Дмитрич стоят хотя бы в пределах кадра, не существовало. Несмотря на блиц, сегодня ведь и занятия будут. С ним же. Лекция Скорохода с ассистентом Орловым и семинар с Егором Дмитриевичем. Предпоследняя консультация перед тем, как сдать курсовую работу по информационным системам. Так что придётся Орлова наблюдать дважды перед решающей битвой. А он был свеж, гладко выбрит, вычищен и невероятно холён. Похоже, что игра будет не на жизнь, а на смерть. Собственно, я тоже знала, что будет непросто, если так можно сказать. Все дни до пятницы старательно удавалось избегать встреч с ним, потому две пары с его нарочито-игнорирующим меня взглядом я выдержу. Зато Скороход подзадоривал ребят: все на потоке знали, что будет сегодня. Я слышала пожелания удачи, даже не дойдя до университета, и держалась стойко, воспринимая всё, даже оскорбления. Можете, сколько угодно, заявлять, что я не справлюсь, что опозорюсь, но это всё мусор, по сравнению с тем, что будет. Я тоже не лыком шита. И если такая вера в Егора – заслуга его аспирантской деятельности, внешнего вида, характера или попытка подлизаться за зачёт, то мне нечем покупать людей, кроме своих способностей. И эта игра – прекрасный шанс показать, что от прежней дерзкой Скавронской, которая с первой игры разрывала на британский флаг умников, осталось слишком много, чтобы так рано списывать со счетов. - Нервничаешь? – голос Егора разнёсся по аудитории, создав мгновенную тишину, пока я отдавала ему последний черновой вариант своей курсовой. Внутри ревел властный лев, и я улыбнулась кончиками губ, стараясь утихомирить рвущуюся в битву зверюгу. - Даже улыбка нервная, - с лёгким смешком сказал он, впиваясь глазами в мою работу. И я ощутила лёгкий гомон вздохов по аудитории. Софья слегка задела пальцами мою ладонь: ты не одна, я с тобой. Работой Егор остался доволен, без лишних комментариев вручив её мне. И выглядел он до крайности спокойным и довольным. Конечно, поддел меня, через час сможет разделывать мою тушку перед публикой – чему тут не радоваться? Я с не менее умиротворённым лицом взяла работу, покинув аудиторию вслед за Софьей и Таиром. - Вот жук, - раздосадовано восклицала Софья, едва мы отошли на достаточное расстояние от кабинета. - Всё нормально, - я улыбнулась ей облегчённо. – Это ожидаемо, потому пусть тешится этой мнимой победой. - Выиграть бой – не выиграть войны? – Таир тоже выглядел слегка обрадованным. - Типа того, - я запрыгнула на подоконник в рекреации, положив сумку рядом. – По крайней мере, он не игнорирует меня. Это бы бесило больше. - Он заметил, что ты его избегала, - озвучил Таир мои собственные мысли. - Да, - кивок, - так что проверил, в каком я состоянии после того, что случилось во вторник. А в состоянии я была очень даже неплохом. Нездоровый цвет лица от недосыпа пришлось маскировать косметикой, как и синяки под глазами по той же причине. Со вторника я больше не позволяла слезам даже напоминать о себе. И, даже избегая следующую пару дней Егора, совершенно не чувствовала какого-то тремора. С утра Софья протянула мне вешалку с маленьким чёрным платьем, поверх которого висел бледно-розовый пиджак классического кроя с тонкими лацканами, без карманов и на двух пуговицах ниже желудка. Я это комплект не носила с самого начала учебного года. Под колготки и сапоги на каблуке, высокую причёску и небольшой набор украшений, молодой розоватый макияж - даже если бы я проиграла, это не важно. Софья меня так в шутку утешала, за что удостаивалась недовольным взглядом. В аудитории только-только собирались люди, занимая самые лучшие места. Аппаратура неизменно настраивалась оператором и кое-какими помощниками. Верган выглядел ещё лучше обычного, и я невольно засмотрелась им. Он усмехнулся и подмигнул. Сочту это за поддержку. Орлова ещё не было, а болельщицы – уже тут. Таир с Софьей заняли места на переднем ряду, чтобы, в случае чего, остудить мой пыл. Но это же битва мозгов и языков, а не их сотрудничество, так что ничего сверх положенного нормой не случится. Проглядывать какие-то записи не было смысла. Что помню – то моё. Ребята решили меня отвлечь от этого гама, обсуждая приближающуюся сессию и то, что к ней нужно сделать. - Я не против готовить «международные организации» вместе, - согласно киваю, - но если это будет действительно подготовка, а не ваше свидание и я рядом. Софья ткнула меня в бок и слегка покраснела, заливаясь смехом. А Таир смотрел куда-то выше моего уха. Обернувшись к подиуму, увидела, как Верган раскладывает бумагу для участников, и нервно сглотнула. - Ты порвёшь его, - Софья сжала мою ладонь, привлекая к себе внимание. В дверях на верхней платформе лекционки стоял Леонов. Они с приятелями из той компании, которую я видела недавно, стояли и присматривали места, пока его взгляд не остановился на мне. Но сил разговаривать и выяснять что-то с Костей, у меня не было. Даже слушать его пожелания удачи не хотела. Слишком трудно сейчас встречаться с ним после того, какая история разворачивается вновь. Леонов достаточно подтасовал карты, и впредь не хочу быть такой неосторожной и ведомой. Лучше держать всё в своих руках и себя, в первую очередь. - Не переживай, - Верган подошёл тенью ко мне сзади, и его шёпот щекотал моё ухо. – Это обычная игра. - Я и не нервничаю, - как можно спокойнее, постаралась произнести я. - Тогда будь готова, - пожелал он, и дружеское тепло растеклось где-то в районе грудных позвонков, где коснулась рука Вергана. – Ты выглядишь потрясающе. И не важно, выиграешь или нет, ты сегодня лучшая. Его поддержка звучала моим собственным голосом в голове. Он озвучил мою мантру, словно слышал моё нутро. От этого какое-то подозрительное чувство переключило внимание от вошедшего в аудиторию Егора в компании Марка. К слову, о подслушанном разговоре и артистизме, о котором говорил Сухарев. Софья с Таиром в один голос говорили о моём обаянии – его, мол, имел в виду тот аспирант. Я могу резать без ножа на публике, а затем кокетничать, словно ничего не случилось. Моя отходчивость – вот, что имелось по их мнению. Бурный гул в лекционке мешал нам с ребятами разговаривать, от чего Егор только самодовольно скалился, спускаясь вниз. Но для пущего эффекта он подошёл не к Вергану, а ко мне. - Похоже, твою запеканку всё же съем я, - он ухмылялся так радостно, что у меня не оставалось сомнений: он намерен растереть меня в порошок. Не за тот поцелуй даже: в его образе не было ни капли злобы или презрения. Он наслаждался всем, что происходит, и это обезоруживало. Я просто не понимала, что он задумал, какую стратегию разрабатывал и что сейчас будет происходить. Всё равно, что вступать в войну с государством, о вооруженном потенциале которого не знаешь абсолютно ничего. Чувствовала себя слепой и глухой одновременно. Приходилось полагаться только на нюх. И чувствовала я однозначно только одно: Верган дал ему просмотреть предыдущие мои игры, потому что банально не мог отказать. Не знаю, сколько он видел, как хорошо смог изучить, но постепенно я ощущала, как горит подо мной пол. Софья сжимала мою руку и что-то воодушевляющее лепетала, а я явственно унюхала запах гари. Живот скручивался в непонятных комбинациях, выкручивался, делал сальто, тем самым отвлекая от реального положения вещей. А оно, надо вам сказать, было хреновым. Припустить мысль, что это блеф, даже не могла. Это ведь Орлов, он не блефует просто так. Да и фраза про запеканку – с моего прошлого спарринга, на котором Сухарева не было. А Верган мог дать записи, потому что это преподаватель и потому что он раскрутил блиц в университете, как минимум, в два раза. Но винить того не стоит – правилами не запрещено смотреть другие игры. Правда, об этом не упоминается часто, замалчивается скорее. Это значит, что он всего лишь подготовился к спаррингу со мной. Скороход не участвовал, смотреть было нечего. Это ничего ровным счётом не значит. Верган подозвал к себе меня и Егора, пока проверял настройку микрофона у моей кафедры. - Сегодня можно будет использовать грязные приёмы, - пройдясь пальцами по проводу, произнёс он. – Но никаких ругательств. - Как скажешь, - я бодро кивнула, понимая, насколько сильно это развязывает мне руки. Грязные приёмы – это отсутствие формальностей, которыми кишела игра Скорохода и Егора. Половину времени тратить на уважительные обращения, а не разнос соперника. Разумеется, называть Орлова по имени мне никто не разрешит, придётся по имени и отчеству, по старинке, так сказать. Вопрос оставался в том, видел ли Егор игру с подобными поправками. В прочем, играть грязно я умела, потому уверенности во мне поприбавилось. - Ты труп, Скавронская, - Егор развернул ко мне голову. Ухмылялся он не так бойко, как раньше, но его сосредоточенность скорее должна пугать больше, чем откровенные издевательства. - Ну, если твой фетиш – некрофилия, - я ответила в подобной ему манере, буквально отзеркалив всё до нахмурившихся от серьёзности бровей. - Мы ещё не начали, - со смешком бросил Верган, проходя между нами к своей стойке, – занимайте места. Формальные приветствия преследовались нервно-радостными аплодисментами. Я чувствовала, что большая часть аудитории не на моей стороне из-за помешательства на Егоре. Мне не выжить в поединке с ничьёй: голосовать будут за него, даже если я буду разносить его аргументы в пух и прах. Добейся он ничьи, мне однозначно отрубят голову, потому тут нужна однозначная победа. Вне сомнений. - Итак, давайте поговорим о вопросах государственности, - я перевела взгляд с толпы на Вергана, которого аж распирало от нарастающего возбуждения перед объявлением темы, - и затронем одну весьма противоречивую и до сих пор личность. Спустя вот уже пять столетий… «XVI век, значит. Реформация при Карле V в Священной Римской империи. Падение её популярности, зато Англия объединяется при Тюдорах. Франция воюет за Италию и колонизирует Америку. Османы захватывают Египет, Венгрию и Месопотамию. Татары поджигают Москву. А она воюет с Литвой, после чего образуется Речь Посполитая. А на Руси Грозный с Земским собором, опричниной и в два раза увеличивает территорию государства. На Востоке Китай с монголами воюет, а самураи - между собой». Егор тоже прикидывал в уме, о ком может идти речь, что-то чёркал на своих листах едва заметно. А затем взглянул на меня со всей решительной готовностью узнать, что это за человек, словно я ему враг. Но пасовать задних не собираюсь, потому в унисон с затягивающим доселе интригу Верганом произнесла одними губами имя человека: - Иван Грозный. Этот финт Орлову явно понравился, потому что уголки его губ дрогнули, но он тут же сосредоточился на своих записях. А Верган тем временем говорил, какие позиции мы должны отстаивать: тиран государства или его творец. Знакомая волнообразная дрожь прошлась по плечам – символ моей полной боевой готовности писать факты по заданной теме. В голове уже циклично накапливались тезы, характеризующие правление этого человека. Так и знала, что Верган выберет что-то очень смутное, как и то время, которое окрасил собой этот царь. На губах играла лёгкая ухмылка. Верган объявлял зрителям о возможном использовании грязных трюков участниками, но без ругательств, а также просил воздержаться всех от чрезмерных эмоций и случайных выкриков из зала. Пока он зачитывал правила, напоминал о дисциплине, я ритмично постукивала головкой карандаша о кафедру, раз за разом пролистывая в памяти факты о правлении Грозного. Записывать после того, как услышали тему, что-либо было запрещено, до назначенного времени, потому разминать память приходилось уже сейчас. За полторы минуты на листах нужно написать, как можно больше фактов для своей речи. Каждый аргумент, каждая теза, каждый нюанс: любое слово, сказанное в любой период игры соперником, может переломить счёт в твою сторону. Этим надо пользоваться. Тирания, которую выпало отстаивать Егору, как и начинать первому, меня не прельщала, хотя доказать это гораздо проще. Даже на чистых стереотипах и стадном мышлении тех же зрителей. Даром что они историю учили назубок когда-то и знают, что вопрос это спорный. Но мыслят-то люди стадом. Сдаваться я не собиралась, складывать ручки, лежать, словно пойманная рыбка в сети, не биться хвостом, чтобы как-то выбраться из затягивающегося узла. Нет, я собиралась бороться до конца, потому что в тирании Грозного не была уверена с самого лицея. Я вообще редко, чему верила вот так на слово, касательно истории. Тут нужны факты, а не картина Репина, написанная два века спустя. - Тиран, - тем временем, после приветствия зрителей и кое-каких общих фраз говорил Егор, - это человек, который захватил власть насильственным путём и единолично управляет государством без учёта прав аристократии. Большинство придерживается именно такой общественной точки зрения, не вдаваясь в детали. - Разумеется, - большой таймер на противоположной от нас стенке вверху аудитории, показывал количество убегающих секунд для каждого участника, - что общественное мнение, которое не отличает индейцев от индийцев. Я усмехнулась, бросив быстрый взгляд на Егора, а затем – снова на своё время. - Только вот после первого Земского собора в 1549 году Русское царство превратилось в сословно-представительскую монархию, где власть Ивана Грозного ограничивалась этим собором в связи с развитием товарно-денежных отношений. Так о каком единоличном управлении идёт речь? Тирания скорее связана с абсолютной монархией, а не с сословно-представительской. Первый укол отражён. Но он лёгок и едва ощутим, и это настораживало. Егор разогревается только, пытается понять, насколько далеко я готова пойти, насколько ему можно отыгрывать свою партию жёстко. Мы с тобой ещё повоюем. - Тирания связана с монархией, Скавронская, - учительским тоном ответил Егор, - и в узком кругу считалась её отклонением, но не связью с какой-то из них. Аристотель считал, что это отклонение выражает интересы только части общества и имеет присущие этому жестокие эгоистичные и эгоцентричные методы правления. И именно по этому признаку в дальнейшем мы с тобой узнаём тиранию. Вспомни Грецию и опричнину, и скажи, что это не тирания. Он стукнул карандашом в деревянную поверхность кафедры и с приступом ярости уставился на меня, словно я адвокат настоящего преступника. Мне стало не по себе, а зрители разволновались. Я же говорила, что он разогревался. По сути, он направил меня сейчас на опричнину, а не на выяснение этимологии слова тирания. Во-первых, я в ней не сильна, потому что по части Аристотеля и Греции помню весьма смутно. Не шибко люблю это всё: даже Македонского разбирала без особой любви, а ведь он реально толковый полководец был. Великий. Но зато я помнила кое-что другое, что меня удивило ещё со времени изучения Древней Греции в лицее, и я до сих пор помню. - В упомянутой Греции, - чувствую, как краснота приливает к лицу, от нервного возбуждения, - тираном считался, как вы заметили, Егор Дмитриевич, человек, пришедший незаконно к власти. Так что теперь (театральная претенциозная пауза) установленную торговлю с греческими полисами в Северном Причерноморье, власть Афин в Босфоре, начатое строительство Храма Зевса, возведённые первые храмы акрополя считать «жестокими, эгоистичными и эгоцентричными методами управления» Писистрата? Ну, раз уж он тиран. Я пожала плечами и не менее театрально развела руками, словно показывая, мол, любуйся своими же словами. Сам сказал, за язык никто не тянул. А отдавать тебе балл в борьбе за этимологию слова я не намерена. И, зуб даю, Егор не ожидал от меня таких познаний. А я помнила это совершенно рандомно, выписывая из учебника этот случай тирании. Я не помню ни значение слова досконально, ни все эти старые толкования, ни размышления Аристотеля, но, раз уж ты напомнил мне Грецию, то воспоминание давно впитавшегося в память факта всплыло само перед глазами. - Ты невнимательно слушала меня. В узком кругу незаконный приход к власти действительно маркировал тиранию. Этот узкий круг составляли эллины. Но Аристотель был философом и заметил ряд других аспектов, характерных для этого понятия, - закончив мысль раньше времени, Егор нажал на кнопку, обнуляющую таймер, и передал слово мне. Редко когда новые участники со второй игры начинают ею пользоваться. Даже преподаватели. Опытные игроки специально используют эту кнопку, чтобы сбить с толка, удивить соперника, который чаще всего рассчитывает на эти тридцать секунд и внимательно слушает речь другого. Но Егору не свезло – это я ввела активное использование этой кнопки чуть ли не через каждое слово, чтобы давать сопернику якобы больше шансов для ответа и времени, соответственно, а на самом деле обескуражить его – значит выбить себе больше прав вести игру по своим правилам. Склонить публику, иначе говоря, к своей палубе. - А Аристотель не был эллином? – я нажимаю на кнопку молниеносно и посылаю ухмылку Егору. Я же сказала, что так просто не отдам тебе первенство в этом раунде. - А кто такой эллин, Скавронская? – преподавательский насмешливый тон заставляет всех в аудитории засмеяться. Его таймер мигает, и зажигаются новые тридцать секунд. Мои. - Эллинами называли древних греков, - чётко рапортую я, вспоминая, как на первом курсе защищала названия всяких народов и народностей у одного сдвинутого на всю голову препода. Знала бы, что это поможет когда-то, учила б ещё прилежней. – Так был Аристотель древним греком или нет? Желудок нервно делает сальто, а мои пальцы, бледные до безобразия, сжимают с силой карандаш, чтобы унять дрожь. - Смотря кто имел право называться древним греком, - и тут его голос мелодично растягивается, и я осознаю до конца, что означает слово «артистизм» устами Сухарева. Так вот, какую он затеял игру! Он хочет забрать мой же козырь, пусть я и не до конца отдаю ему отчёт. Ворюга! Обновлённый таймер ярко сигнализирует мне, а я стою, не в силах что-либо сказать. Картинки проносились бы перед глазами воспоминаниями из памяти. Если бы не эта самодовольная хитрая морда, замаскированная под обольстителя дам, я бы могла вспомнить и город, где родился Аристотель, чтобы доказать, что он грек, мать твою за ногу! Но в голове пусто, и я, как идиотка, уставилась на этого ублюдка с обаятельной улыбкой, даже не очарованная, а ошеломлённая его представлением. Тем, что он посмел украсть моё. - Халкидика, - на последних секундах говорю я, цедя сквозь зубы заготовленный сырой вариант ответа, - место рождения Аристотеля и часть Древней Греции на полуострове Халкидики. И он мне не то чтобы не нравится… Он просто ни о чём. Нужен город, период, район, расположение – но на это всё у меня нет либо памяти, либо времени. Я начинаю злиться. - Но Эллада располагается по Гомеру на Фесалии, а по Аристотелю – в Эпире. Никакой Халкидики, Скавронская*, - его победоносное спокойное мурчание буквально сносит мне крышу безысходностью и подкашивает ноги. В ту секунду я пожалела, что на каблуках. Что осталось силы, вцепилась в кафедру, чтоб не упасть от того, как грязно развёл меня этот плут. Грязно, но профессионально. Похоже, к концу игры я действительно буду трупом, а он окажется некрофилом. - Егор Дмитриевич выигрывает первый раунд, - голос Вергана разносится по аудитории и поддерживается довольным кличем толпы. Я сжимаю от досады губы, стараясь найти в себе слова утешения. Это всего лишь первый раунд. Это просто игра. Это просто аспирант. Даже не преподаватель. Софья смотрела на меня с воинствующей решительностью, а Таир пытался через взгляд наградить спокойствием и умиротворением. Вы прекрасные друзья и люди, но, увы, не всемогущи. От меня зависит только, что будет дальше. И если я буду расклеиваться вот так легко, то прежней Катериной Скавронской никогда не стану. Налив в стакан воды из бутылки, я сделала глоток. Пусть эта вода наградит меня своим блаженством, своей гладью, своим штилем. Я хочу быть, как она: прозрачной для уколов, неуловимой в фактах, ощутимой на верховенство и зыбкой в подоплёках. Егор не нуждался в поддержке толпы: он её даже не замечал. Ему вполне хватало двоих человек: Марка для уверенности и меня, чтобы осознавать своё превосходство. А Верган просто запихивал его соло в рамки игры, из которой я медленно уплывала из-за доминирования соперника. Одним лишь взглядом, повернувшись ко мне, Верган попытался внушить, что мне нужно собраться, что я сильная и могу даже такого соперника переломить. И я знала это. Где-то в глубине души, под всем этим ворохом макияжа, одежды, кожи, мышц и костей, была настоящая Катерина Скавронская, которая своим богатым стажем в диалогах с отцом, толстыми пластами знаний, впитываемых вместо сказок, с пелёнок, искривляющимся по необходимости мышлением и непреклонной верой в свою правоту могла сотворить чудо. Вот такое чудо мне сейчас и нужно. И это чудо сидело в лекционке среди зрителей, только видеть я его не видела. Даже поддержки его не чувствовала. Никакого утешения, никакого знака, что он здесь. Мне нужно собраться – это единственная мысль, рвущаяся наружу с криком – и порвать этого ушлёпка на британский флаг, по-Скавронски. - Продолжаем, - огласил Верган в микрофон, - второй раунд. - Пусть начинает Скавронская, - Егор мог бы издеваться и, наверное, в глубине души это и делал, но смотрел на меня очень внушающе. Сделаем вид, что эта его своеобразная поддержка нашла во мне отклик. «Продолжай, Скавронская, и не вздумай сломаться так просто. Ты же хотела этого, хотела феерии и битвы с настоящим Егором. Называла меня трусом, а себя – честной правдолюбкой. Так теперь отстаивай свои слова, а не прячь голову в песок, как страус. Или сама станешь трусихой». Если бы я умела читать мысли, обязательно бы услышала это, мне кажется. Потому что он не унижал меня, а пытался дать пинок под зад, сбросить эту гнетущую меня слабость. Он вселял в меня веру в себя. - Признаком творца большого непобедимого государства, - уверенно начала я, чувствуя, как собственные факты на бумаге прожигают глаза яростью, и нутро организма радостно отзывается на эти эмоции, - является возможность захвата соседних воинственно настроенных стран, которые совершали регулярные набеги на Русское царство. Это Казанское, Астраханское, Сибирское ханства, Ногайская Орда, Башкортостан и другие. Егор слушал меня, делая пометки в своих листах, но теперь тело отзывалось и на его взгляд с той же прытью ярости. Не воинствующей – единодушной. - В результате Иван Грозный увеличил площадь государства с 2,8 млн кв.км. в начале правления до 5,4 млн кв.км. в конце, - идеально хватило тридцати секунд, чтобы вбросить новую тему для дискуссии. Но теперь всё изменилось, потому что вместо игры на публику между мной и Егором была битва с глазу на глаз. Плевать на зрителей, камеры и Вергана. Мы сами создаём темы, творим аргументы в нужном амплуа, сами оцениваем победу и поражение. Не нужны лишние люди – есть только Егор Дмитрич и Скавронская. - Большинство территорий являлось вассалами Крымского ханства. Из-за них весной 1571 года Девлет Гирей и сжёг Москву, - он щёлкает на кнопку и кивает, сопровождая дерзновенно-решительным взглядом. - Её постоянно сжигали как оплот величия Руси, - прилив сил сосредотачивался в районе горла, будто выпила обжигающее спиртное. Но от этого становилось только ярче то ощущение всевластия, сейчас пронизывающее моё тело. - В XV веке татары тоже не единожды предпринимали попытки её уничтожения. А тогда какое ханство захватили, что татары обиделись? «Верно, Скавронская. Держи ритм и курс», - мне никогда не услышать его мыслей, но я чувствовала кожей, как он вытягивает меня из собственного капкана самобичевания. Он давно знал, что я болею комплексами неполноценности. Пытаюсь избавиться, но до конца эту заразу трудно побороть в одиночку. Но от тебя я не ожидала помощи, Егор. От кого угодно, только не от тебя. Не в таком клише. Не сейчас. - Но Москва всё же была сожжена, Скавронская, а между ханством и царством назревала война, - казалось, что мы ведём два разговора одновременно: публичный для отвода глаз и личный. - Чтобы успокоить Девлет Гирея, Иван Грозный пообещал отдать ему Астрахань, но не Казань. И из-за неё хан заручился поддержкой даже у османов. После потери от 60 до 150 тыс. русских из-за набега татар имел ли право Грозный так рисковать народом, вступая в новый конфликт? Это похоже на парный сквош. Один мяч, один зал - два человека, две ракетки. - О потерях говорят неоднозначно. Это во-первых, - я убрала первый лист под низ: с него уже всё самое важное сказано. - В русско-крымской войне принимали участие не только татары, но и османы. Надо ли напоминать, что даже Папа Римский требовал остудить пыл Сулеймана І? Это во-вторых. Егор прикусил губу, но тоже убрал верхний лист под низ и сверился с таймером. - А в-третьих, - безапелляционно продолжаю я, - Молодинскую битву* Грозный всё-таки выиграл, несмотря на поддержку Османской империи и новообразованной Речи Посполитой. После битвы от 80-тысячного войска Девлет Гирея осталось от силы 15 тысяч человек и уязвлённое самолюбие. В ушах загудел персональный гонг. Или это голос Вергана, напоминающего о себе и утверждающего, что я только что выбила себе бал. Мы шли вровень, опровергая истину: преподаватель (аспирант) умнее бакалавра. Она не учитывала нюансов: бакалавр (в моём в лице) с рождения слушал истории о битвах и войнах, а вместо литературы на лето читал доклады отца, сестры и братьев. И никакой самый заумный препод не сможет превзойти то, что впиталось в кожу - знания. - Зачем ты это сделал? Я нашла Егора, одевавшегося в помещении своей кафедры. Без стука вошла, бесцеремонно задала грызущий меня вопрос. Лучше бы я злилась, а не чувствовала оскорблённой, хотя он меня не оскорблял. - Что именно? – в его голосе ни толики удивления: похоже, ждал моего прихода. Интересно, как быстро я оправдала его ожидания. - Зачем выставил меня в таком свете? – я могу прикусить язык. Всё ещё могу развернуться и выйти, не унижаясь окончательно. Всё ещё есть шанс на остатки самолюбия и гордости. – После каждого раунда, когда стирал мой аргумент дотла, ты всё равно вытягивал меня в ничью. Ты знаешь, что публика была на твоей стороне, и я бы не переломила счёт в свою сторону. - Ты могла это сделать, - со слепой уверенностью бросает он, предпочитая не смотреть мне в глаза и вообще на меня, - но не собралась. - Хватит отговорок, - я повышаю тон. - Я считаю Грозного тираном, Скавронская, - он кладёт на стол свою сумку, поднимая бесстрашно голову, - и никто, даже ты, не в состоянии меня переубедить. - Это всего лишь игра, а не битва взглядов на жизнь. - Ошибаешься, - он с силой сжимает ручку, которую держит в руке, и бросает в свою сумку со злобой. «Я продолжаю учить тебя, а ты видишь в этом только угрозу для своего мнимого авторитета. Дурная». Но я не замечаю скрытого смысла ни в его поведении, ни в словах. На эмоциях совершенно не могу читать сквозь строк. - Я в этом дольше вас участвую, поэтому не вам меня учить, - ещё и высокомерие выпячиваю. Но понять тогда этого не могла. - Опять ошибаешься, - и как он не уставал бороться с моей глупостью и недальновидностью постоянно? - Да что вы, чёрт возьми, задумали? Яростный импульс меня захватывает, и я швыряю в сторону державшие в руках листы бумаги. Хотела вернуть ему его записи и отдать свои. На память, так сказать. А теперь они веером разлетелись по кабинету, помятые и израненные моими эмоциями. - Интересно? – его это представление начинало забавлять. По-другому ведь я не понимала: только играми, экивоками, увёртками. – Вот и терзайся сомнениями. - Какой же вы садист, Егор Дмитрич, - намеренно говорю его отчество по-старому, выплёвывая с кривой мордой, словно отвергаю всё орловское в себе, даже подачки на игре. – Нисколечко не изменились. Ненавижу его за это. Как бы ни подавал он себя там, как бы ни были похожи наши дебаты на игру – это всё хрень на постном масле, если я знаю, что он поддавался. Ненавижу тебя, Орлов. Ненавижу в тебе всё то, что можно любить. Ненавижу то, что ты похож на меня. До одури, до сумасшествия ненавижу тебя. - Я должен соответствовать твоим представлениям, Скавронская, - в прежней садистско-высокомерной ноте с сопровождающейся ухмылкой говорит Егор, - чтобы ты снова не влюбилась. - Тогда не приближайтесь ко мне, - моментально отвечаю, чувствуя, как кровь в сосудах снова бурлит раскалённым железом. – Вы самое опасное представление из всех. Воздух в комнате явно нагрелся от моих эмоций. Ещё чуть-чуть и красное лицо начнёт бледнеть, а вода из тела – испаряться. Что-что, но мне жутко жарко. Злость, исступление, гнев, неистовость – все чувства остервенело впивались в мою кожу, отрывая её куски с неукротимым усердием. Я становилась всё горячее и горячее, будто даже температура тела повышалась. Дверь открылась, и поток холодного воздуха окатил меня ледяной водой. Я развернулась и почувствовала трепещущий внутри огонёк, а не это адское пламя и разливающуюся магму вокруг. Вошедший широко открыл дверь и вальяжно опёрся об неё плечом, не входя внутрь. Позади виднелись фигуры обеспокоенных Софьи и Таира, которым я сказала подождать меня немного в лекционке, а самой не было уже приличное количество времени. - Давно не виделись, детка, - я так скучала по твоему голосу. А увидеть улыбку или взгляд даже не надеялась. – Я не помешал? Его задорный, любопытный тон моментально затушил беспокойное пламя вокруг. Одного его голоса хватило. Как же давно мы не виделись, Ярослав. ____________________ * Халкидика - часть Древней Греции, это правда. А Аристотель - древнегреческий философ. Но в своём выступлении Егор не говорит, что Аристотель именно древнегреческий философ, и с этого момента начинается его манёвр по заведению в тупик Катерины. А она ведётся, потому что упустила наживку. И игра слов с эллинами и их вероятной территориальной принадлежности к Элладе (в то время, как эллины, они же древние греки, жили на территории всей Древней Греции) - всего лишь обманный трюк. Но толпа проглотила это, как и Скавронская, хотя она была права. * Молодинская битва - битва между 29.07 и 2.08.1572 у села Молоди, в которой принимали участие русские войска под предводительством князей Михаила Воротынского и Дмитрия Хворостинина против армии крымского хана Девлета I Гирея, включавшая, помимо собственно крымских войск, турецкие и ногайские отряды. Несмотря на значительное численное превосходство, крымско-турецкая армия была обращена в бегство и почти полностью перебита.