Подчинить хаос

- Выглядишь потрясающе, - Софья провела пальцами по плечикам моего пиджака и уставилась в зеркало, в которое я смотрела вот уже несколько мгновений и выискивала недостатки. После семинара с Орловым мы покинули раньше звонка аудиторию все втроём, обсудили его поведение и направились к вестибюлю. Во время занятий там немного людей, потому посидеть на диванчиках можно без опасений быть застуканными с прогулом. Тут особо не было никому дела до того, как ты учишься, ведь это твоя забота и только твоя. Если ты лишишься привилегий в виде стипендии, поездок куда-то или чьего-то расположения, то твоим противникам будет лучше. Я оставила вещи на диванчике у ребят и прошлась к большому зеркалу в полный рост. Какое-то странное ощущение, что не всё пройдёт гладко, подгрызало меня. Словно щекотка в голове, оно не давало мне мыслить нормально, не то что разговор поддерживать. Сейчас, когда нет вокруг щебечущих студентов с пожеланиями удачи или скорейшего проигрыша, я чувствовала себя немного неуверенно. Казалось, что я не выкладываюсь на 100%, как всегда хочу. Будто что-то меня держит, как летучего змея ниточка. Софья тем временем подошла сзади и посмотрела на меня в зеркале, а затем стала поправлять пиджак, чтобы он безо всяких складок сидел на мне, без единой лишней ворсинки и ниточки. - Ты справишься, Кать, - воодушевлённо пропела подруга, положив руки на талию, а подбородок – на плечо. – Мы в тебя верим. И половина университета. - Если слюни утрёт при виде Егора, - я многозначно хмыкнула и попыталась выдавить из себя некое подобие усмешки. - Не такой он и душка, - Софья скривила недовольно губы, будто увидела что-то противное, - и если будет что-то иметь против тебя… - она запнулась, обойдя меня и встав чётко передо мной, загораживая отражение в зеркале, - или если почувствуешь жареное, смотри на нас. Мы сядем впереди. Я покорно кивнула, не зная, какой помощи можно ожидать в сложившейся ситуации. Когда буду стоять на подиуме за кафедрой участников, на расстоянии нескольких метров, я вряд ли смогу ощутить твою тёплую руку на плече в качестве поддержки. Сомнительное предложение, но оно хотя бы давало какую-то надежду, что даже там, стоя в одиночестве на глазах людей, изворачивая свой мозг и язык в неожиданных позах, я не буду одна. - И Егор Дмитриевич выигрывает первый раунд! – Верган громко и отчётливо произносит эти слова, но остаток фразы всё равно тонет в восхищённых окликах, аплодисментах и всеобщем ликовании толпы. Комментарии на проекционной доске, наверное, ежесекундно появляются. Софья, ни секунды не теряя, уставилась на меня, будто собиралась что-то сказать. Но я не могу читать её мысли, как и она – внушить мне свои. Сжимая от досады губы, понимаю, что будет очень и очень непросто. Взгляд переходит на Таира, и ощущаю лёгкое тепло кожей головы, словно его рука гладит по затылку. Он спокоен и сосредоточен, показывает на своём примере, какой нужно быть, ведь это я понимаю без лишних слов. Спасибо, дорогие мои, за то, что пытаетесь обойти свои скромные возможности в сложившихся обстоятельствах, что не теряете веру в меня, даже когда вся толпа против. Я ни за что не забуду этого, того, как вы вместе со мной готовы опуститься в преисподнюю. Я вознесу нас до небес своими способностями, мне бы только немного чуда. Это чудо сидело на верхних рядах, с краю, опоздав на начало. Он, собственно говоря, и не знал, что сегодня я буду занята, потому что не имел желания связываться со мной. Хотел сюрприз сделать, как сделал однажды. И ведь знал, что Егор рядом, а я малость двинулась головой. Во время последнего звонка снова прочистил мне мозги и поставил упавшие чашки и тарелки на свои места. Привёл в порядок мою голову, чтобы вскоре проверить, справляюсь ли я. - Подведём итоги, - Верган поднял руку, призывая всех к молчанию и вниманию, - хотя это будет непросто. Он усмехнулся, сглаживая наросшую волнительную паузу. У меня даже дрожь нервная пробегала по спине. Было чрезвычайно жарко под всем этим вниманием, в этой одежде, пусть и лёгкой относительно, под взглядом Егора. - Десять раундов, - голос Вергана снова приглушил бубнёж в аудитории, - закончились ничьёй. Пять – пять. Говорил он медленно и чётко, интригуя каждый раз своей особой паузой. - В связи с нашим уставом правилами был задекларирован особый протокол, - он снова поднял руку повыше, призывая к тишине, - который не позволяет прибегать к голосованию, - шёпот превратился в лёгкий гул, но Верган не умолкал, - а провести дополнительный раунд, результат которого определит победителя. Особый протокол – слишком редкий для того, чтобы его создавать, но три случая – слишком частое совпадение. Верган-старший был инициатором его создания. - Я задействую протокол №11, - аплодисменты в лекционке разразились бурно, словно зрители не хотели покидать эту игру. Верган кивнул мне и Егору, показывая, что одиннадцатый раунд с одноимённым протоколом – в нашем распоряжении. Когда-то давно протокол №11 был моей химерной мечтой. Когда-то давно я думала, что встретится такой противник, который будет дышать мне в затылок, не превышая разрыва в каждом раунде на одно очко. И тогда будет задействован он, особый протокол. Я хотела быть лидером в игре, где он бы применялся. А оказалась подчинённой. Егор достал из-под кипы бумаг старые листы и разложил их перед собой. Он вычеркивал что-то в них, рисовал стрелки и какие-то схемы. Наверное, подачу аргументов так, чтобы выиграть этот раунд. Я знаю, мне не переломить счёт. Он сильнее меня, потому что хитрее. - Даже не думай сдаваться. Пока я задумчиво смотрела на его жесты, совершенно потеряла нить разговора Вергана, который пояснял суть протокола зрителям, а Егор же повернул микрофон, чтобы никто не услышал его слов, и пристальным взглядом впивался в моё лицо. - Я не думаю, - растеряно произнесла, отодвинувшись подальше от микрофона. Его слова – полная неожиданность. Хотя он всю игру ведёт себя неожиданно. Пора бы привыкнуть. - Это я уже заметил, - он не ухмылялся, как обычно, а смотрел вполне серьёзно. – Борись за уважение, Скавронская. Пощады не будет. Он уставился в свои бумаги, всё ещё что-то вычёркивая на них. Я и без твоих слов знала, что ты хочешь меня размазать. Ведь это ты помогал мне вскарабкиваться на такую высоту. Софья была права: мне не по плечу такой противник. Если бы не его, даже не знаю, как назвать это, великодушие, что ли, я ни одного бы факта не смогла ему противопоставить. Даже при том, что считаю себя правой, доказать всё равно ничего не смогла бы. Против Егора здравый смысл – как в суде говорить, что ты невиновен, но все улики говорят против тебя. Это и щадило мою гордость, и уязвляло её особенно остро. Честно говоря, я устала бороться. Даже с его помощью, мне не вытянуть игру такого уровня. Скавронская уже не та. Это правда. Запал не тот, не те аргументы, стратегии – я потеряла навык не общения, а стратегичности мышления. - Я не буду ничего говорить, - Софья прижимала меня к себе так крепко, словно слушать от меня ничего не хотела. Едва прозвучал вердикт «шесть-пять» в пользу Орлова Егора Дмитриевича, Софья нацепила на лицо удушающий восторг, словно это могло бы мне помочь. Обиду не успокоило, а вот желание забиться в угол, сбежать или закатить истерику, как маленькая девочка, - да. «Держи лицо, Кать», - говорила она мне в мыслях наверняка. Таир приобнимал Софью за плечо и не сводил с меня глаз, чтобы я не вздумала расстраиваться. Не на людях хотя бы. - Я вино с собой притащил, - прошептал он на ухо, обнимая вслед за Софьей. – Хочешь? Они подошли ко мне сразу после того, как Верган попрощался со зрителями. Люди даже не успели подобраться к подиуму, зато меня уже обнимали и пытались рассмешить друзья. - Никакого вина, Трава, - Софья оскалилась и ткнула того в бок, - по крайней мере не с горла и без конфет. - Пф, аристократка, - Таир закатил глаза, а потом виновато улыбнулся под укоризненным взглядом подруги. - Я бы не отказалась от латте и пирожных, - я печально улыбнулась, пытаясь вдохнуть полной грудью воздух. Слишком жарко. Люди уходили быстро, очень быстро, и это казалось странным. Окна тут же приоткрыли для свежего воздуха, и я ощутила лёгкий холодок пальцами. Шевелюра Егора мелькнула на выходе из лекционки – он не оборачивался и не прощался. Похоже, люди выходили из аудитории специально, чтобы высказать ему поздравления. Как гуманно с его стороны не делать это в моём присутствии: не добивать, так сказать. - Латте так латте, - Таир пожал плечами и потрепал меня по волосам. Софья одёрнула его руку с недовольством, что-то бормоча про причёску. – Что? Она ей больше не нужна. Я улыбнулась шире. Да уж, проигрыш такого уровня для Катерины Скавронской – это что-то выше неё. Выше меня. Выше моей гордости. Только вот Егор мог спокойно разнести меня вчистую, не дав и шанса. Зачем же он вытаскивал меня каждый раунд на свой уровень? Проучить хотел или что? Показать, какой он умный, что за двоих может просчитывать ходы в партии? Как в шахматы. Глупость. Хотя достаточно в его садистском стиле. Я сжала губы, переведя взгляд на дверь, за которой скрылся Егор. Попросив ребят подождать меня, направилась вслед за ним. Мне нужны ответы, чтобы впредь не надумывать. Это шанс расставить точки раз и навсегда. И не только точки – все знаки препинания в наших отношениях. Я ведь давно хотела это сделать, давно всё выяснить, но всякий раз, как решимость уже сдавливала горло, я сбегала. Я трусиха в такие моменты, но почему-то оправдываю себя, словно так нужно, стоит разорвать связь и просто уйти. А уйти всегда сложнее, потому что долбанная связь не обрывается простым желанием и уходом. Так не бывает, Скавронская, и ты это знаешь. Тебе не сбежать. Свыкнись с мыслью, что за всё надо отвечать в этой жизни, что ты не центр Вселенной, что ты не можешь уследить за всем. Это просто нереально. Егор действовал на меня очень неоднозначно. То воспламенял, доводил до точки кипения, то гнев испарялся, подобно пару. Я с ужасом осознавала, что так недолго и потерять ощущение реальности. И мне становилось дико от мысли, что настолько подвержена всем этим изменениям. А ещё я перестала считать разы своего вероятного помешательства. Открытая дверь остановила очередную попытку довести себя до исступления. Пытками то ли ярости, то ли вожделения. - Давно не виделись, детка, - он нарочно издевался, хотя никто из нас не проявлял особой любви к обращениям. – Я не помешал? - Как ты здесь оказался? – я сделала шаг к столу, чтобы присесть на столешницу от неожиданности и заодно освободить место в помещении, чтобы гости могли войти. Но никто из них не сделал ни шагу, так и остались стоять в коридоре. По крайней мере, Таир с Софьей не видели Егора, только меня. Кажется, смотри они на нас обоих, я бы точно покраснела, ведь они-то в нём только учителя и видят. - Отличная игра, - Ярослав одарил меня лёгкой улыбкой и задумчиво взглянул на Егора. Тот предпочёл сделать вид, что собирает вещи, хотя, казалось, собирать уже нечего. - Откуда ты узнал? - Ты меня недооцениваешь, Катерина, - его ироничная манера, от которой я порядком отвыкла, захлестнула меня, словно ветер с моря. - Тебя недооценишь, - от сердца отлегал тот напущенный туман в помещении кафедры международной информации, и я снова узнавала свой голос, искреннюю весёлость и задор. Всё-таки какой это бред: настоящая Катерина Скавронская, ненастоящая, новая Катерина Скавронская или прежняя. Оно пропахло вонью консервативного мышления, которому не место в моей голове. Так в чём же дело, а? - Я не могла тебе дозвониться! – почему-то, разыгрывая чрезмерное восклицание, совсем не чувствую укол совести оттого, что за этим наблюдает Егор. Мы шли все вместе по коридору к лестничной клетке. Говорили только мы с Ярославом, разряжая какую-то неловкую ситуацию в нашей. Нам попадались одиночные фигуры студентов, которые поздравляли Орлова, жеманно улыбались мне, оглядывали нашу незатейливую компашку. Да уж, три студента, преподаватель и какой-то молодой мужчина. Ярослав снова привлекал внимание своей свежей мордашкой, потому я ощущала себя в центре внимания. Мысль о том, что моим проигрышем теперь будут тыкать мне в лицо, тот же Скороход, совсем выветрилась. Как и та, что рядом идёт мой противник. Победитель. И я, побеждённая. Наверное, я должна была чувствовать себя неловко, скованно, смущённо: от того, что было на игре и после неё. Но всё, что тогда меня заботило: - Знаешь, как я переживала?! Ярослав страдал от моих резких тычков в бок, потому что терпеть его снисходительную улыбку становилось уже невозможным. Он не издевался, но столько раз хихикать спокойно и не начать смеяться – уж больно подозрительно. Давно в моей жизни не было такого спокойствия. Его всегда приносил именно Ярослав. Один мужчина будоражил мою кровь, а другой – успокаивал. Мои личные катализатор и транквилизатор. Поэтично-то как. Они такие разные, в разных условиях росли и формировались, а дороги мне равнозначно. Не представляю, что однажды уйдёт из моего круга Ярослав. Что мне тогда делать? Я привыкла полагаться на него, он научил меня доверять кому-то, кроме себя самой. Он разобрал со мной дружбу, симпатию, выгоду и партнёрство – мы долго разговаривали, долго учились проникаться духом самой мысли о каких-то межличностных отношениях, потому что я не умела их строить. Сессия обрушилась в первый же день экзаменов шквальным снегопадом. Добраться до универа было проблемой всех, кто жил дальше общежитий. Метро работало исправно, а вот от метро добраться до корпуса – вопрос потруднее. Софья возмущалась на снег, потом улыбалась, глядя на него, а затем брала под руку Таира, чтобы не упасть в своих платформах на льду. Тем временем мы втроём сдавали один экзамен за другим. Зачётная неделя давно прошла: волна рефератов, докладов, переделок и конспектов подошла к концу. Осталось максимально сгруппироваться, напрячься и сдать эту несчастную пятёрку экзаменов. Отсидеть бы все консультации, задать вопросы, получить билеты и уйти готовиться. В бешеном ритме сдач я забила на собственные эмоции, совершенно не замечала ни Егора, ни блица, ни бешеных фанаток и моих антифанаток – я не замечала ничего, что мешало бы мне достичь желаемого результата. Знаю, что однажды мне это аукнется, но сейчас у меня другая цель. Мы засиживались в читальном зале, ехали домой к Софье, вместе готовили и обсуждали темы, разъезжались, спали, а затем по кругу. Ярослав всё это время оставался в Киеве. Как оказалось, он был недоступен, потому что уезжал за границу. Сначала какой-то там симпозиум в Прибалтике по вопросам неврологии, потом практика у какого-то толкового психотерапевта в Германии, а теперь он приехал в Киев, и здесь проводится курс для повышения квалификации или типа того. Он обычно рассказывал об этом в двух состояниях: либо с невероятным блеском в глазах, либо с неуловимым интересом. Ясно одно: он горит своим делом. И пусть как специалист только развивается, становится на ноги, но у него всё получится. Я уверена. - Тебе нужно отдохнуть, - Ярослав сделал глоток кофе. – На Новый год какие планы? - Раньше думала домой поехать и с тобой встретиться, - я отвечала честно, не видя никакого смысла утаивать правду. Мы сидели вместе с моими друзьями в кафе в единственный выходной между экзаменами и консультациями, назначенными ежедневно, кроме воскресенья. Хотя мне кажется, что за время этой сессии ни одного дня не проходило без шуток Таира и моментальных наказаний с улыбкой от Софьи. Я настолько привыкла к этим двоим, что ежедневная порция их энергии стала мне необходимой. - Видишь, я приехал раньше, - улыбка осветилась на его лице. – Какие планы теперь? - Не знаю. А у тебя есть планы? Он поставил чашку на блюдце и расслабленно откинулся напротив в плетёном кресле с мягкими подушками, бросив взгляд выше моей головы: очевидно, на висящую позади меня на стене картину. Как я успела заметить, пока занимала это место, изображён какой-то натюрморт. То ли футуристичные груши, то ли минималистичные бананы – не разберёшь. Жёлтые пластичные пятна. - Мои планы исключают Украину и страны ближайшего зарубежья, если всё пойдёт хорошо. Или хочешь мне что-то предложить, плутовка? Он усмехнулся и с удовольствием наблюдал за моим смущением. От него я таких подколов не ожидала. Слишком уж не в его стиле. Или я просто отвыкла от него. - Можем вместе встретить, - Таир спокойно уминал своё пирожное и, наконец, покончив с ним, присоединился к беседе. - Что «вместе»? – Ярослав был явно в ударе: слишком уж много интригует и усмехается. - Мы с Софьей хотели встретить вместе, - он нервно дёрнул плечом и отвёл взгляд в свою чашку с кофе. - А родители в курсе? – Ярослав, ё-маё, что за шуточки?! – Шучу. Катьку обязательно берите, нечего ей домой ехать. Он говорил это ребятам, а затем, взглянув на меня, продолжил: - Тоска там – вот, что я тебе скажу. - А ты не хочешь к нам? – Ярослав сразу сказал, чтобы к нему обращались неформально. Он не на работе, да и мы не слишком уж мелкие. Таир чувствовал себя слегка некомфортно в его обществе, но старался делать вид, что на самом деле это исправимо. - А я туда по возрасту уже не вписываюсь, - короткий смешок насторожил мимо проходящую официантку, и она рефлекторно поправила свою форму, искоса поглядывая на Ярослава. - Я бы хотела с тобой Новый год встретить. Не отказывайся. - У меня тоже есть друзья, Скавронская, - он говорит безо всякого серьёзного и обидного подтекста, - как бы тебе ни хотелось другого. Ярослав предпочитал смотреть вокруг меня, но не в упор. Когда он смотрит в глаза, в его словах есть двойной смысл. Это стало негласным правилом уже давно. Он всё-таки психотерапевт. Его особенность профессии подразумевает видеть людей насквозь. Но я так рада, что он чувствует предел, когда можно вмешиваться вглубь людей. Я рада, что научила его, показала предел, который он может постигать как друг. Всё-таки есть вещи, которых ему не следует знать. Это только моё, девчачье, личное. Оно для меня как энергия. И сейчас Ярослав смотрел мне в глаза с таким теплом, словно он снова разгадал и предсказал какое-то событие, о котором я ещё не успела сообразить. Он ведь может видеть то, что я не в силах. Потому меня всегда бросает в дрожь от таких его взглядов, ведь я не догадываюсь, что за ними может скрываться. - Ничего подобного, - я тряхнула головой, стараясь отогнать наваждение догадок его подобного взгляда, - не оправдывайся. - Кать, а, может, хватит отмечать Новый год с тем, с кем ты не хочешь быть? – он не давал мне никогда толком отвлечься: всегда должен показать, чем оборачиваются мои слова. Не показать – так намекнуть. А сейчас и вовсе решил прямо сказать. Но на самом деле я ему благодарна. За всё, что он делает для меня. – Сначала семья с многочисленными родственниками, потом Леонов, теперь я. - А что ты? – он задел меня за живое, и в горле явственно ощущалось негодование. Да, смириться с тем, что ты из разряда «с кем я не хочу быть», - это уже чересчур. - Да ничего подобного, Ярослав, - Софья решила поддержать меня, но она тоже всё поняла. За этим столиком все всё поняли. - Ты сама прекрасно знаешь, - тем не менее, он не посмотрел на мою подругу, а продолжал возлагать на мои плечи свой обременяющий взгляд. – Если мы дальше будем так продолжать, то ты наступишь на те же грабли. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то в сторону снова. Интересно, если бы он чувствовал при этом смущение и уязвленность, это вписалось бы в его личные чувства по отношению ко мне? Слова ведь – чистая правда. Ярослав знал меня лучше меня самой, потому проследить логику за столько лет знакомства уже можно. Но я боюсь навязывать его образу в моём сознании какие-то посторонние чувства. Просто боюсь втягиваться в эту рутину эмоциональных зависимостей, угождать в собственный капкан совсем не хочется. Ведь каким бы тёплым, прекрасным, желанным мужчиной он ни был, это всё равно не то. Потому что он не Егор. Я понимаю, что Ярослав стал бы ещё одним Леоновым, пошёл бы по той же тропе, по которой пошёл Костя. А я не хочу снова потерять друга. Эта потеря слишком болезненно бьёт по мне. Боюсь, что от потери почти пятилетней дружбы с Ярославом мне точно не оправиться. Тот факт, что видеть в нём именно своего мужчину мне страшно, не значит, что его потеря не сразит меня наповал. - Я не хочу становиться его заменителем. Его голос тогда отчётливо был слышен даже в этом слегка гудящем кафе. Даже если все за нашим столиком молчали в тот момент, нигде не звонил телефон, а в динамиках играла лёгкая музыка, я всё равно услышала его приглушённый голос. Он был расстроен. Нет, не так. Он был подавлен, очень сильно угнетён тем, что сказал. Он позволил себе произнести вслух эти слова – должно быть, они давно его терзали, раз даже при произношении он не смог скрыть свои эмоции. Он ведь профессионал в этом. Почему-то здесь профессия не помогла. Слова плотным туманом обволакивали мой разум ещё очень долго. Я и не заметила, как лёгкий разговор в дружеской компании перешёл в тяжкую петлю на шее. И сколько ни пытайся отогнать наваждение, сколько ни пытайся забыть эти слова Ярослава, я ещё долго буду помнить их. Слишком уж они больно ударили, слишком уж резко он открыл мне истину. Иногда с лихвой ненавижу его профессиональные привычки, готова до увечий на его теле снизойти даже, лишь бы он перестал подвергать меня ежесекундному самоанализу. Согласна, разбирай меня, как по книжке, но не говори вслух. Это же ранит. - У нас поездка от профкома организуется, - заявил Таир. – Брянцева на нашу группу выбила семь мест. Мы шли после практически приятного целиком отдыха в кафе и наслаждались зимним воскресеньем. Снег уже давно стал привычной нормой для каждого дня, лишь чёрные стволы деревьев ужасно сильно контрастировали с ним. Оттого и казался таким прекрасным и желанным этот снег. Было в нём что-то философское и немыслимое, незаметное обычным человеческим глазом. Потому я любила с потупленным, углублённым в себя взглядом рассматривать эти стремящиеся вверх ветви, сидящих на них или летающих в небе птиц и бескрайние городские снежные просторы. - Пока она со своей подружкой или ещё какой-то пижон не забрал, давайте забронируем? – он выглядел довольным и воодушевлённым идеей. – Поедем в Карпаты, покатаемся на лыжах почти нахаляву, ну? - Звучит неплохо, - я сморщила нос, чтобы мороз перестал его сковывать. - Езжай, Катерина. Говорю, тебе отдохнуть надо, - Ярослав положил руку мне на плечо и по-свойски тряхнул, - сменить этот скупой антураж на что-то более близкое тебе. Ты же любишь снег. - Люблю, - я кивнула в ответ, позволяя ему по-прежнему обнимать себя. – Поедешь со мной? - Я не студент, - он улыбнулся и начал озираться по сторонам с особой прытью. – Красота тут какая! - Зато я могу узнать, где это будет и как добраться, - эта идея нравилась мне куда больше. Почему-то с ним хотелось провести много времени в качестве компенсации за упущенные годы. А то вижу его крайне редко, совсем истосковалась. – Поедешь с нами. - Если там места будут, ага, - он хмыкнул, осматривая очередной мурал, изображённый на торце типичной хрущёвки. – Это студенческая… - Ой, перестань, - я со смешком ткнула его в бок и вырвалась вперёд, чтобы не получить ответный тычок. – Тоже мне, «студенческая поездка». Ты так отпираешься, будто я тебя к брачной ночи без брака принуждаю, честное слово. Я засмеялась, шествуя вперёд спиной и глядя на своих улыбающихся друзей и озадаченного Ярослава. Но он собрался быстро и в долгу не остался: - Ну, да, смахивает немного, - его короткий ехидный смешок и сощуренный взгляд заставили меня смеяться ещё сильнее от этого нелепого и хитрющего вида. - Тебе тоже не мешает развеяться, - пожимаю плечами, разворачиваясь лицом вперёд и подстраиваясь под ритм компании. – Развеешь мою обиду на тебя. - Манипулируешь мною? – он бросил быстрый взгляд, а затем спокойно продолжил: - Посмотрим. Если не влепят никакую конференцию в Скандинавии или на Балканах, то поеду. - Пораньше бы узнать за эти семинары, чтобы место забить, - я вздохнула и подставила лицо морозу и днепровскому ветру. Всё-таки любить зиму – это что-то очень близкое и личное. Она невероятная. Пока все любители тепла, цветущих поколений магнолий и желтеющей листвы, зябко озираются по сторонам и горбятся, как последние старики, я расправляю плечи, подставляя лицо ветру. Когда он дует, холодный, промозглый, свирепый, в голове становится так просторно. Словно нет никаких рамок, нет пределов, нет границ для сознания. Я могу думать об одной вещи, о двух, о трёх сразу. А могу не думать вообще, наслаждаясь этим уединением с самой собой. Вы часто слушаете себя, внутреннего себя? Вы давно слышали рвущегося наружу ребёнка внутри вас? А животную натуру давно чувствовали? Вы симбиоз всех природных вех. Вы можете всё. Потому от холода, от этой белоснежной чистоты перед глазами, мне становится удивительно спокойно. Буддийские монахи олицетворяют медитацию с водой – будь, как вода. Спокойным и умиротворённым, гибким и пластичным, прозрачным и зеркальным. Насколько я помню, это действительно их учение. Мне же нравится другой подход, полученный экспериментальным путём. Зима озаряет нас дважды в год. И пусть так сложилось исторически, пусть когда-то Цезарь повлиял и не только он, пусть это всё было и имеет место быть в хронологическом порядке становления года именно так. Но разве не чудо, что мы можем наслаждаться снегом дважды в году? Вначале и в конце. Словно нам дан шанс подумать, как мы хотим этот год провести, а затем подвести итоги. Это чудо. - Можно сходить в профком и договориться, чтобы выделили одно место для постороннего лица, - Софья выдернула меня из раздумий и прервала повисшую паузу в компании. – Может, желающих не так много в какой-то группе, и Ярослава впишут как какого-то экономиста-международника, к примеру. - Экономиста? Тогда я точно не поеду. Его смех разливался по всей улице, казалось. Мы смеялись тоже. В эту минуту морозная лёгкость и спокойствие пробрали не только меня, но и небезразличных мне людей. Всё-таки вот так гулять по Киеву посреди тяжёлой и безумно длинной сессии – очень весело. Мне так не хватало ощущения беспечности и расслабленности. Хоть Ярослав и говорил мне перестать напрягаться, но мне невдомёк, что не так со мной, пока не сменю привычный режим жизни. Ты приехал и изменил мою жизнь. Снова. Спасибо. Я выписывала новые и новые слова ежедневно, погружаясь в собственные размышления. Не могла найти конец мысли, переходила на другую. Теряюсь в этих хитросплетениях подсознания так, что совершенно не чувствую себя. Не знаю, что именно меня подкосило. Я даже не заметила, как это случилось. В один момент я вдруг потеряла землю. Она ушла из-под ног так легко, словно ничто не держало. Я очнулась, когда сдала четвёртый экзамен. Сданный лист с письменным ответом на три вопроса словно был осадочной версией химический реакции, которая незаметно проходила в моей голове. Я потеряла нюх и не заметила, что в одночасье лишилась чего-то очень важного – того, с чего началось всё это забвение. В носу то и дело пульсировало отягощённое чувство притупленных нервных окончаний, словно что-то блокировало полноценный анализ окружающего мира. Я не могу полностью понять, что происходит, где я нахожусь и как добралась сюда. Мы держались всей группой в вестибюле, удачно расположившись на пустующих диванчиках. Спустя время подтягивались студенты на часовой экзамен. Четверокурсники сдавали в утреннее время, а третьекурсники в дневное. Вот теперь сквозь этот шум даже мыслей в собственной голове не разберёшь. Если бы я хотела есть, пошла бы с Софьей и Таиром на улицу. Но я «хочу побыть одна». - Ты бледная и ледяная, - она касалась моих рук и вздрагивала. – Может, тебе чай принести? Мы можем купить и тут поесть. - Не стоит. Вам бы побыть вдвоём хоть чуть-чуть, - я притянула к ушам уголки губ, чтобы хотя как-то настроиться на нужный лад, но выходило из рук вон плохо. Этим лишь подстёгивала их переживать за меня. Моих друзей. - Отдохнёте от меня, - и они оба понимали, что я говорю это совершенно осознанно. - Не занимайся самоистязаниями, Скавронская, - её подчёркнутая строгость остро резанула мой слух, и взгляд с нарочито лицемерного превратился в напряжённый. Ведь Софья, как всегда, чувствует жареное. Она бьёт наотмашь, но всегда попадает в цель. – Мы скоро будем. Они ушли тоже напряжёнными, хоть я и пыталась как-то состроить мину при плохой игре. Вышло хреново, как видно. Я не хотела общаться ни с кем, а то и дело подскакивал кто-то из одногруппников, предлагал то покушать, то спрашивал что-то по экзамену. Эта чушь меня не раздражала – она до обидного меня ни капли не трогала. Уж лучше бы я злилась, честно. Куда лучше испытывать эмоции, а не ощущать чужеродный блок на собственных нейронах. Словно кто-то медленно перекрывает мне кислород из баллона, а я под водой. Опустилась, чёртов дайвер, справляться со своим страхом. Вода пульсирующей жилкой стискивала меня и вжимала в себя, утягивая на дно невероятным колчаном замутнённого мрака. Я чувствовала эту ошеломляющую мощь отовсюду и была лишена твёрдой опоры. Паришь себе в невесомости, безнадёжно надеясь хоть как-то выжить. Если бы не этот костюм, если бы не это снаряжение, если бы не инструктор, я бы ни за что не решила попытаться. В моём состоянии преодолевать страх – всё равно что лишиться рук и ног и пытаться идти. Если бы я могла силой мысли избавиться от всего, что мне не нравится, то, пожалуй, осевой баланс Земли давно уже сдвинулся, и Северный полюс стал бы Южным. Я бы запутала и без того непростую жизнь людей. А что, разве на самом деле это не так? Ведь вспомни, что ты сделала, Скавронская, сколько людей оказалось по одну руку с тобой и изменились. Сколько из них пострадало от твоей безучастности или наоборот, чрезмерного усердия? Пытаться выбраться из сдавливающих тисков тумана, наверное, слишком даже для меня? Могу ли я мечтать о том, чтобы когда-то изменить это самое состояние? Я до ужаса боюсь воды. Боюсь оказаться без земли под ногами. Боюсь уйти так беспардонно и не вернуться. Из сгущающихся силуэтов людей, наполняющих вестибюль, перед глазами оказался расплывчатый образ Леонова. Как ни странно, лишённая чего-то важного, я чувствовала к этому человеку абсолютное и безграничное ничего. Он не вызывал во мне ничего, кроме лёгкого червя недоумения. Ему ведь здесь делать нечего – надо бы об экзамене думать, а не передо мной крутить своим фейсом. - Мы можем поговорить? – кажется, не только глаза, но и уши немного заплыли лёгкой формой прострации. Я повесила сумку на плечо и, плотнее укутавшись в пальто, последовала за своим знакомым. Мы шли молча, друг за другом, совершенно не разговаривая, словно посторонние. Если честно, этот факт казался мне до ужаса неинтересным. Что есть он, что нет его. - Я не решился подойти к тебе тогда, - и с каждым словом его голос всё отчётливее слышался. А возможно, это потому, что я прошла мимо него, когда он открыл дверь небольшой лекционной аудитории, всегда открытой для внеучебных занятий. Хотя в ней должны были студенты ждать своей очереди сдавать устный экзамен, но в этот раз она пуста. – Ты была хороша. Его слова должны хоть что-то задеть во мне, но никакого эффекта. Самое удивительно, что эта «безучастность» меня ни капли не волнует. Словно сам факт того, что я чуток ненормальная, не дошёл импульсом до мозга, кто-то испортил пути передачи информации. - Ты была чертовски хороша, кто бы и что тебе ни говорил. Его лицо снова возникает прямо перед глазами, он берёт мою ладонь в свои руки и со знакомой мне прытью согревает. Его глаза лишь на долю секунды расширяются от осознания, что я безукоризненно холодна. - Для меня ты самая лучшая. И почему я не сомневалась даже, что он скажет нечто подобное. Леонов присутствовал на игре, досидел до конца, даже дружков привёл. Возможно, тех же самых, которые со мной тогда здоровались и которым он представлял меня. Мною, наверное, и хвастаться было приятно. Надо же, четверокурсница, умная, обаятельная и симпатичная с характерной жёсткой фамилией. И звук такой, словно лезвие конька скользит по льду. Соответствующий характер – жёсткий и хлёсткий, как сатира. Молниеносная реакция на каждый поступок человека и действие в соответствии с этим поступком. Я ведь быстро меняю мнение о человеке, если он хочет скатиться в моих глазах. Позволяю ему быть тем, кем он хочет казаться. Дьявольское великодушие. И ради чего, казалось бы? Ради каких-то жалких и никому не нужных людей? Они даже себе не нужны, потому что не ценят ни жизнь, ни усилия, которые другие затратили ради того, чтобы они стали такими. Бессердечные, эгоистичные твари. - Я не знаю, что мне тебе ответить, - мой голос звучит привычно: похоже, он единственное, что не претерпело изменения после этого злополучного блока нейронов. – Честно говоря, я даже не знаю, как вести себя с тобой. - Поэтому ты меня избегала? – он срывает с языка инициативу, чем выдаёт своё беспокойство. Сколько ни выгляди нейтральным, Леонов, а ты не умеешь контролировать речь, едва увлекаешься чем-то. - Я не делала из этого представление, так что и побегом не особо это считаю. Мне надоело, - я нарочно остановилась, чтобы он перестал сдерживать в своих глазах сокрытый огонь то ли веры, то ли надежды, и стал выглядеть по-мужски. Из нас двоих хотя бы один должен походить на нормального человека. – Мне надоело видеть в тебе себя прежнюю. Ты моя ошибка, Леонов. Наверное, я должна извиниться. Честно говоря, я давно подумывала, чтобы поговорить с Костей, но не находила в себе ни желания трогать эту тему, ни смелости выйти из собственной зоны комфорта. Окружила себя Софьей, Таиром, Ярославом, сессией, работой, кучей информации… И всё ради чего? Чтобы спрятаться и никогда больше не видеть эту гнетущую ауру разочарования. Он ведь действительно напоминание о моей ошибке. Я поняла это, как только перестала бояться смотреть на свои чувства сквозь призму невероятных цветовых иллюзий. - Ты о Кравец? Или об Орлове? – я совсем не думаю сейчас о твоих чувствах, Леонов. За это тоже прости. Дай мне вывариться в собственной жалости к частично потерянным органам чувств. - Не ставь меня с ним даже в одном предложении. Я и так не могу простить ему его выходку. Не усугубляй. - Тогда я буду делать это столько раз, чтобы ты возненавидела его и больше никогда не посмотрела в его сторону, - раньше бы эта уверенность меня, наверное, испугала или взбесила бы. Раньше, хех. Смешно. - Окажи милость, - и он понимает, что его реплика и внешний самоуверенный вид не произвёл ни капли своего эффекта, - перестань за меня бороться. Впервые за этот разговор я так снисходительно смотрела ему в глаза. Если бы могла улыбнуться, был бы очень эпичный момент насмешки, но улыбка мне сейчас не по силам никак. - Я ошиблась, Кость, ты знаешь это, - мой голос, должно быть, успокаивает его закипающую злость и несогласие. Протест наверняка так и рвётся из груди, но под мягкостью моего голоса он не осмелится. – Что ты, что он – напоминания о человеке, с которого всё началось. Я не хочу иметь к этому хоть какое-то отношение. Слова сорвались прежде, чем я успела отдать им отчёт. Здесь и сейчас происходит то, что раньше мне доводилось только представлять. Наконец, я высвобождаю наружу свои мысли. Они, лишенные полноценных чувств, – лишь предлог, не так ли? Ведь я озвучила те мысли, которые в агонии писала в своём дневнике очень давно. Думаешь, осознание моей подлости по отношению к тебе, Леонов, - это всего лишь мимолётное событие здесь и сейчас? Я рада, что ты уезжал, ведь уже тогда я видела всё, к чему приведут эти отношения. А в твоих глазах мечется понимание и страх, и ты не знаешь, чему отдать предпочтение. - Ты… мне не всё рассказала? – его голос слегка дрожит, и руки выпускают мою ладонь. Вот так, поддайся пониманию. Сейчас ты бежишь, как загнанная овечка, от страха. Ты ведь скорее представишь, что я лгу сейчас, чем признаешь мою ложь всё это время? Ведь тогда это станет самым ужасным твоим кошмаром – ничего правдивого у нас не было. - Я не хочу бередить прошлое, - понимай меня, чёртов ублюдок. Ты же не такой жалкий, верно? Я бы не выбрала тебя тогда в качестве средства для лечения своей раны. Это слишком жестоко, чтобы быть правдой. Это слишком нечестно, чтобы так поступала та, кто борется за справедливость. Это слишком неправдоподобно, чтобы я поверил в это. Ты ведь так думаешь, да, Леонов? Могу дать руку на отсечение, что ты думаешь именно так. Потому подчиняйся моим правилам, поверь в то, что я лживая. - Скавронская, я чего-то не знаю? – его голос повышается. – О ком речь? Ты меня за дурака держишь? Правильно, злись. Злись на меня, потому что злость – это всё, что у тебя может остаться ко мне после всего, что я натворила. На что-то другое я просто не имею права. - Я не держу тебя, Леонов, уже давно, - и эту злость буду поддерживать. Только сначала хочу сказать тебе то, что действительно чувствую: – Спасибо, что уехал тогда. И я рада, что ты сам подошёл. Мне хотелось попросить прощения у тебя и поблагодарить. Я сделала то, что хотела, и ты тоже. Давай впредь не будем вот так разговаривать. Прости меня, Костя, что ты стал игрушкой в моих руках. И за эти слова тоже: - Мне не хочется тебя видеть, - я чувствую, как свинцом наливаются органы, начиная с кишечника. Стоять с ровной осанкой и развёрнутыми горделиво плечами непросто, когда твоё нутро скручивается от этого признания. - Что ты за чушь несёшь? Совсем охренела, что ли?! – правильно, ты должен быть в ярости. Ведь я использовала метод кнут-пряник-кнут. Ты должен быть неистовым. – Я не говорил тебе, что ты можешь идти. Едва я развернулась на четверть в сторону двери, он схватил меня за запястье. Эти его сцепленные горячие пальцы, разжиженная в жилах кровь моими словами и внешним безразличием – он буквально ошпаривал меня. Запястье пронзительно горячило, но прерывать контакт я не собиралась. Уши уже горели от его исступленного яростью взгляда, ведь своих глаз прожигать ему я не дам. - Ты останешься, пока я не разрешу тебе идти. Что ты скрываешь? И что это за пафосные прощальные речи? Ты научился играть обычного студента. Общение с младшими сделало из тебя типичного парня. Удивлена, что нет ни мата, ни слэнга, а ведь должны были быть. Твоё окружение – это ведь мажоры. Ты сменил полярность, Леонов, но я рада, что ты, наконец, вырвался из моей тени. Я резво выдернула руку и отступила на шаг, не меняя ни внешнего слегка незаинтересованного облика: - Ты всегда уважал меня. Уважай до конца. - Я тебя любил, - он снова вырывает последние звуки моей фразы, чтобы высказать досаждающие собственные мысли. - Я рада, что ты говоришь об этом в прошедшем времени. - Ты никуда не пойдёшь, - на этот раз он сжимает моё плечо, но уже не так остервенело, - пока мы не закончим разговор. Я закончила свой разговор, а ты, видимо, не умеешь делать акценты на нужных словах. Всё такой же. - Костя, во что ты превратился? – я небрежно дёргаю плечом и вырываю руку из пальцев. – Ты покрываешься коркой ярости из-за меня, хотя я никогда не смогу оценить этого пожертвования. Ты пытаешься причинить мне боль, чтобы затем приласкать. Делай это с кем-нибудь другим. А следующее надо сказать жёстко, презренно, безжалостно: - И не унижайся в моих глазах. Если ты сломаешься от такого, то сможешь потом восстать из пепла. Ты должен пройти этот путь, чтобы высечь меня из твоей головы. Хватит того яда, которым я уже отравила тебя. Хватит с тебя моего безрассудства. Ты слишком много пережил того, чего не должен был, по моей вине. «Давай впредь не будем вот так разговаривать». - А кто виноват в том, что я теперь такой? Из-за кого я поехал в эту Чехию? Кто сделал меня таким, а? – он не надрывает голос негодованием или отчаянием, но и то, и другое я отчётливо слышу в интонации. Так и должно быть, Леонов. Продолжай это испытывать дальше, чтобы возненавидеть меня. Хватай меня за руки, да, чтобы добиться хоть какого-то ответа. – Кто стал причиной, что я поступил сюда? Не скажешь мне, а, Скавронская?! Ты провоцируешь меня своими эмоциями, но я банально не могу их воспринять, потому что мои сенсоры неисправны. Мои нейроны отказываются работать так, как запланировано. Кто-то испортил пути передачи информации. И этот кто-кто – я сама. - Тогда поблагодари меня, - чувствую, что голос становится прохладно-высоким, даже надменным, - и поставь свечу в церкви за моё здоровье. Но Леонов лишь сильнее сжимал меня за плечо, причиняя настоящую физическую боль. Меня сейчас не пугали синяки, но он этого не знал. Я забочусь о своём внешнем виде. И если его лёгкая истерика не задела моё нутро, то уж физическое процветание должно было бы. Так он думает наверняка. - Отпусти меня, - он лишь сильнее сжимал. Его пальцы дрожали от ярости и бурлящей крови, словно так от меня можно добиться более человечной реакции. Вынуждена тебя разочаровать. – Отпусти, Костя. Он молчаливо прожигал мои глаза зверской яростью, продолжая сжимать плечо. Стоя в такой непосредственной близости, мне должно было стать неловко. Но на лице ни малейшего признака на смущение или покраснение. Я уверена в себе, словно абсолютно лишена рассудка. Честно говоря, в таком состоянии на чистом адреналине я, пожалуй, и со страхом своим могла бы встретиться лицом к лицу. Опуститься в морскую толщу с чётким осознанием, что могу быть раздавлена, съедена или умерщвлена отсутствием кислорода. - И что вы здесь забыли? Его голос раздавался так же далеко, словно Костин впервые. Но он и был в непосредственной близости, а этот – у самой двери. Она даже не скрипнула. Я не слышала ни как поворачивается ручка, ни как щёлкает язычок. Честно говоря, слух у меня сейчас так себе, так что удивляться нечему. Он вошёл в аудиторию, но прислонился плечом к дверному проёму в стене и сложил руки на груди. Либо его это веселило, либо злило. Уверена, его лицо, как всегда, непроницаемо грубое и высокомерное. Победа не позволила насмехаться, потому что мы даже не виделись с той игры, с того прощания его с Ярославом у главных дверей университета. - На выход, - и снова его голос раздаётся такими же преподавательскими нотками. Я вырвалась из пальцев Леонова и развернулась к двери. Егор стоял точно так, как и думала. И лицо его было таким же, как и думала. Непонятно: либо насмешка, либо злость. Он ведь скрывает чувства умело. Да и не подпустит он меня к себе после того, что было тогда в кабинете. Я ведь глупая студентка Скавронская, бывшая лицеистка, ни разу не выросшая и ничего из себя не представляющая. По крайней мере, я внушала себе именно такие его мысли, чтобы не привязаться к этому образу. Он действительно опасен для меня, потому нечего создавать дополнительные погожие условия для чего-то немыслимого. «Я должен соответствовать твоим представлениям, Скавронская, чтобы ты снова не влюбилась». Вот именно поэтому я позволю ему сыграть то, что он хочет. А он хочет одного: не дать мне попасться на его удочку. Ведь в океане много рыбы, не так ли? И тот факт, что одна и та же рыба оказалась дважды у твоего берега, всего лишь судьбоносная шутка, не более. Я поравнялась с ним, опустив руку на ручку двери. - Ты остаёшься. Слышать так близко его голос, у самого уха, было слишком новым ощущением. Словно глоток воздуха из прошлого, словно я прежняя Скавронская, которая вздрагивает от каждого мгновения, проведённого наедине с Егором. И не важно, сколько бы ни было у нас противоречивых моментов, мы целовались, мы прятались, мы были до одури счастливы в своём непонятном никому безумии. Мы лишены всяких моральных устоев касательно друг друга. Мы чёртовы влюблённые с неуёмными грёзами, амбициями и гордостью. Сколько бы ни пытались отгородиться друг от друга, всё равно не можем. Я не могу. Я не могу так больше. Не могу разыгрывать собственные мысли ложной кашей. Сейчас ты просто положил сверху моей ладони свою, и я поняла, что больше так не могу, а ледяная ручка двери показалась мне раскалённым железом: ты тоже холоден. - С тобой мы поговорим ещё. Волосы вздрогнули от его дыхания, и всё стальное нутро, казалось, добралось до лёгких. Дышать становилось труднее. Я делала частые вдохи, но никак не могла выдохнуть. Чувствую себя загнанной в угол. Тонущей в твоём чёртовом пруду. Зачем ты снова нашёл мой берег? Зачем ты пришёл в то место, где я спокойно жила до тебя? Ты сделал это снова, и теперь я не могу тебя игнорировать. Почему бы тебе просто не делать вид, что мы незнакомы? Мы можем играть, спорить, ненавидеть друг друга – мы всё это и так делали. Нам не привыкать. Какого лешего ты тогда снова оказываешься и касаешься меня своими жидкоазотными кистями? Я касаюсь жарким лбом прохладной деревянной двери и прикрываю глаза. Надеюсь, что со спины Леонов не видит моё безрассудство. Я не смогу держать лицо, просто не смогу. Распинаясь тут перед ним, перед собой, что он моя ошибка, что Егор моя ошибка, что оба напоминают мне об этом, о Лене, о том, что я становлюсь похожей на неё, играю по её же правилам… Мне невыносима сама мысль, что хоть кто-то узнает об этом, что придётся рассказать, как сильно меня мучит это грёбаное прошлое. Оно вышло из-под моей Земли, из подсознания, и я просто не знаю, что с ним делать. Слишком трудно, слишком горячо расправляться с этим самолично и без защитного обмундирования. Потому я хочу опуститься в водную пучину, чтобы она повергла меня и остудила. Я хочу отправиться на Северный полюс. Я хочу снег. Поэтому я тогда поехала в деревню, выбралась тем утром в лес и лежала в снегу. Потому что мне нужно остыть. Это душит меня. Твоя рука. Она ледяная, и эта бредящая стужа обволакивает меня уже не сталью. Она давно отлегла от лёгких – теперь твой холод меня остужает. Что ж ты за человек-то такой, Егор: то обжигаешь меня дьявольским огнём, то остужаешь своими же руками. Я не понимаю тебя и боюсь подпускать ближе. Не хочу втягиваться в то, от чего даже не могу избавиться до конца. - Леонов, за дверь, - он отвернул голову, а у меня от его голоса всё равно волосы дрожали. Он говорил так пренебрежительно, словно собирается меня здесь распять своим неистовым гневом. - Я не оставлю вас наедине, - уверена, он знает, что наши руки до сих пор соприкасаются, потому Егор опускает её и отходит в сторону. - Мне всё равно, - он снова холодеет. Его лицо покрывается другой коркой: безразличия. – Если ты хочешь слушать подробности, можешь остаться. - Уйди, Костя, - сдавленный голос прорывается наружу, потому что Егор нарушил и без того нарушенное единство моих нервных окончаний, доведя сначала до точки кипения, а затем до состояния вечной мерзлоты. - И не подумаю, - ты горишь и пытаешься вывести меня из моего состояния стужи. Понимаю, Леонов, но даже не представляешь, как мне здесь сейчас комфортно, в этом холоде. В его холоде. Дай мне силы, Егор. Ты ведь можешь сделать так, чтобы я больше не задевала этого человека. Я ведь должна попытаться снова его оттолкнуть, сделать так, чтобы он больше не подумал взглянуть на меня своим влюблённым взглядом. Я не хочу, чтобы он заботился обо мне, не хочу мешать ему жить дальше, не хочу становиться камнем преткновения его судьбы. Я достаточно натворила дел, чтобы перестать гордиться своим положением в его жизни. - Перестань вести себя, как ребёнок, - я развернулась к нему лицом и одарила непривычным высокомерно-уничижительным взглядом. - Ты слишком много требуешь от меня, Катя, - не вздумай поникнуть, слабак. Не вздумай вот так просто принять свою судьбу проигравшего. Не смей ставить на себе клеймо, идиот! Он сел на парту нарочно, скрестив руки на груди. Он ждал, что будет дальше, ждал объяснений моих после этой сцены с Егором. Он ждал от меня слишком много. Тогда ты не оставляешь мне выбора, Леонов. Хочешь стоять на своём, быть упрямым до конца? Я приму твоё решение и сотру до минус бесконечности свою заботу о тебе, чтобы и духа моего в твоей жизни не осталось, чтобы ты и не вздумал предаваться приятным воспоминаниям обо мне. - Ты так хочешь меня добиться? – сталь, недавно сдавливающая мои органы, вовремя исказила голос. – Ты жалок, Леонов. Столько лет меня знаешь, а так и не понял, что я терпеть не могу настойчивость. Меня нужно брать, как он, - указываю пальцем на стоявшего сбоку преподавателя, - безразличием. Сможешь так, а? Ты сможешь меня презирать? Язычок щёлкнул, и я вышла из аудитории, не дожидаясь ответа. Всё было написано на его лице, мне не нужно устное подтверждение того, в чём он слаб. Он должен стать сильным, забыть меня и перестать возиться с прошлым. Он не должен искать меня в коридорах университета. Он должен идти дальше. Разговор слишком затянулся: меня, наверное, уже ищут. Даже не звонили – телефон молчал. И в коридоре пусто и тихо, потому что идёт экзамен. Если наши работы уже проверили, то нужно пойти узнать результат. В вестибюле никого не было. Значит, уже ушли в кабинет. - Как ты позволила себе использовать чувства Леонова, объясни мне, - его гнев разливался по всему вестибюлю так, что даже охранник у двери обратил на нас внимание. Снова слухи пойдут, если это выяснять тут. Хотя и выяснять как бы нечего. Это моё дело, и я его закрыла. Не стоит рвать только что наложенный шов, Егор Дмитриевич. - Это не место для обсуждения, - идя вперёд, произнесла я, пытаясь просто избежать разговора. Его шаги раздавались сзади: похоже, он действительно нацелен поговорить со мной. – Я не обязана перед вами отчитываться. - Ты будешь передо мною отчитываться, - мы свернули на лестничную клетку. – Ты будешь делать всё, что я скажу. - С какой ста… - Потому что я Егор, - он нарочно это сказал с такой твёрдостью, что даже эта бетонная лестница треснула бы наверняка при таких усилиях. - Это ничего не меняет, - он шёл рядом, но держал дистанцию, не прикасаясь ко мне никак. – Ваше имя не должно ничего менять, даже если вы так хотите. На площадке, едва мы поравнялись, я посмотрела ему в глаза с надменным осуждением и продолжила подниматься пролётом выше. - Не должно, - он не сбавлял темпа и без одышки преодолевал ступень за ступенью, - но меняет, Скавронская. Иначе откуда эта дрожь по телу? Ты дрожишь, как осиновый лист. Я остановилась, так и не наступив на ступень, посреди пролёта. Пальцы всё это время скользили гладко по перилам, потому я даже не заметила, как они стали дрожать. Мне не было холодно, но отчего-то стало жутко. Если какие-то органы чувств неисправны, то я могла бы не заметить, что стала дрожать? Это просто невнимательность или сбой системы? Мы стояли посреди лестничного пролёта. Я сжимала деревянную планку перил, уставившись себе под ноги, и отчаянно стискивала челюсти, чтобы взять контроль над ситуацией. Егор прислонился к противоположной стене в непосредственной близости, сложил привычно руки на груди и смотрел на меня. Похоже, мы здесь задержимся, да? Что ему казалось интересным или необходимым в тот момент рассматривать, я не переживала. Сама мысль, что со мной что-то не так, делала каждую секунду тягучей, как паста. Я бы вырезала с удовольствием моменты из своей жизни, чтобы никогда их не помнить. Хотела бы я избавиться от всех поцелуев, от всех объятий, от всех страстей и прелюдий ради того, чтобы оставаться в трезвом уме. Я хотела бы забыть сцены в кабинете истории на третьем этаже, сцены в кабинке мужской уборной, сцены за лицеем, поход на его встречу в кафе, тот ужин в их с Леной годовщину, его звонок с угрозами, свой обморок в такси, вследствие которого он оказался в моём доме. Я так хотела бы забыть всё, вплоть до пережитых эмоций и полученного опыта. Никогда не хотела бы вспоминать то насилие в лифте. Я даже ту пощёчину в Новый год не хочу помнить. Я хотела бы забыть и первую встречу в клубе. Раз и навсегда. Почему мне не позволено хотеть изменить прошлое? Хотеть избавиться от него мне тоже запрещено? С какой стати, если это прошлое причиняет такую нестерпимую, необузданную боль? Если это прошлое возвращается раз за разом, захлёстывает меня, словно цунами. Я вижу его издалека, но ничего не могу сделать. И каждый раз это цунами повергает всё вновь воссозданное, построенное с таким трудом, в щепки. Что будет, если после очередного цунами, от меня останутся одни щепки?