Подчинить хаос

Я ошиблась, Кость. Я допустила унизительную ошибку, которая тут же сделала из меня её. Я всеми силами отрицала наше сходство, когда его видел даже он. Я отрицала все, что нас могло бы связывать – я могла бы и от Егора отказаться. Попытаться, по крайней мере. Но в итоге сама же поступила так, как не хотела: стала Леной от чрезмерных усилий. Я поняла это, когда ты рассказал мне об отъезде. Я честно держалась два года, видела в тебе любимого человека, проводила с тобой время, становилась лучше ради тебя и изучала то, что было интересно тебе. Знаю, это ненадолго. Знаю, ты не всегда будешь рядом, ты рано или поздно встретишь своего человека. Я знаю, мы с тобой – лишь временное увлечение, опыт, двухлетний романтический опыт. Он должен был закончиться как-то. И вот это случилось. Ты так ненавидишь Егора в глубине души. В тебе борется уважение к нему и личная ненависть. Ты взрослый уже, не семнадцатилетний мальчишка, чтобы хватать меня за руки и говорить ему в лицо, что я твоя. Потому что ты знаешь, что я не твоя. И это ненавидишь ещё больше. Ненавидь меня, ведь ты давно начал это делать. Ненавидь меня так сильно, чтобы возжелать никогда больше не видеть. Презирай меня, как можно яростнее. Негодуй от одного моего вида. Испытывай полное отвращение ко мне и всему моему существованию. Делай всё, чтобы выжить, и никогда не вернуться на путь использованного одеяла. Я не прощу тебе двух вещей, Леонов: быть использованным и использовать других самому. Не вздумай продолжать эту эстафету. Я найду тебя в любой точке мира, если узнаю, что ты решил продолжить мою судьбу. Я могу только надеяться на твоё благоразумие, ведь ты, в отличие от меня, не такой импульсивный и не такой чопорный в упрямстве. Ты лояльный, ты сможешь покончить с этой чередой использования других людей. Я бы так хотела позволить тебе отомстить мне за причинённую боль. Ты сейчас, наверное, испытываешь адскую тяжесть. Она прожигает твою грудь так, словно ты сгораешь живьём. Ты растерян и не знаешь, где берег. Ты запутался, и место, где ты можешь стоять, чтобы ждать рассеивания тумана, - это твоя непоколебимая агония. Ты сможешь. У тебя получится покончить с этим, я в тебя верю, Костя. - Как ты позволила себе использовать чувства Леонова, объясни мне, - ты заставляешь меня вздрагивать своей внезапностью. Даже податливость нейронов не помогает. Ничего не помогает против твоего голоса. Вот так просто ты снова вторгаешься в мою жизнь, хотя сам же говорил, что это всё – лишь моё воображение. Ты ведь решил не подпускать меня к себе. Ты решил быть плохим парнем до конца, чтобы я, наконец, осознала всю свою глупость. У тебя не было другого варианта, как бы подробнее объяснить мне мои ошибки, ведь так? Сколько ни пыталась потом понять твои мотивы, ничего разумнее этого не приходило на ум. Ты снова возомнил себя моим учителем. И как я должна реагировать на это, не подскажешь? Ты делаешь то же самое, что уже делал однажды. Ты пытаешься меня предупредить и оградить, но знаешь, чем это закончится. Ты всё прекрасно знаешь. Сколько ни пытайся меня затянуть в свои сети, я так хочу позволить тебе это сделать хоть раз по-человечески. У нас ведь ничего не было, как у других людей? Наш поцелуй, наши прикосновения, наша страсть, наши встречи – всё это настолько глубоко пронзает мою память, что я хочу высечь это навсегда оттуда. Я хочу тебя забыть и никогда не видеть больше. Но разве ты позволишь? Мне кажется, что ты и в третий раз найдёшь меня, окажись я даже в Малайзии. Куда ни спрячься, мне не скрыться от тебя. Словно ты чувствуешь мой запах или видишь мою душу, которая ранена твоим укусом и до сих пор гноится. Ничьё противоядие не может меня спасти, а наука бессильна. Если ты единственный, кто может меня вылечить, я лучше до конца своего жалкого существования буду лишь тенью, болезненно отравленной твоим укусом. - Ты дрожишь, как осиновый лист. Он стоит напротив в давно знакомой мне манере. Ленивой и расхлябанной – той, в которой не пристало стоять преподавателю такого университета. Он не боится выглядеть передо мной собой таким, как раньше. А я не могу закрыть глаза и выкинуть из головы эту картину. Ты ужасен, Орлов. Ты отвратителен. Как только тебя Земля носит? - Скавронская, - а теперь он говорит тише и устало, - не ломай комедию. - Я ударю тебя снова, если ты скажешь что-нибудь ещё в таком духе. Моя непоколебимая трусость выползала наружу всё больше: я боялась, что сейчас не выдержу этой близости. Она заново раздирает мою гноящуюся рану, и я не в силах этому препятствовать. Только и могу, что убежать. Но разве это выход? - Перестань дрожать, - его небрежное фырканье заставило мои волосы шевельнуться. - Раздражает. - Ты можешь уйти? Он поднимает на меня взгляд, впервые за всё время, что мы стоим посреди лестничного пролёта. Я не хочу заглядывать в глаза и видеть там хоть что-то, похожее на удивление или сочувствие. Просто не хочу ничего видеть в этих глазах. И их самих видеть тоже не хочу. Пусть я буду какой-то «не такой» Скавронской, какой он меня знал, какую он привык видеть. Плевать. Ощущение, что сейчас я одним махом расправилась со своей самой большой ошибкой, заставляет меня сожалеть обо всём, что произошло с самого начала. Я действительно трусиха, не могу даже с собой справиться. Я не знаю, что делать. Что вообще делают в ситуациях, когда осознаёшь, насколько убогим ты был в последние годы? Егор ушёл без лишних слов и взглядов. Он просто поднялся на этаж и скрылся в коридоре. В тишине экзаменационных часов я отчётливо слышала звук его шагов. Даже собственное сердцебиение не так отдаётся в ушах, как этот стук набоек – звук летящих от секиры голов. Телефон разрывался в сумке, а я стояла и с отчаяньем стискивала деревянную планку перил, словно это единственная опора, единственная преграда, не дающая мне упасть в пропасть безысходности. А затем я снова услышала шаги в коридоре. Телефон не унимался. Женские каблуки отстукивали по бетонным ступеням, а я никак не могла прийти в себя. - Катя! – лицо Софьи возникло из общего пастельно-плотного тумана стен лестничной клетки. – Что с тобой? Ты вся ледяная и дрожишь! Господи, да в чём дело? Она крепко обняла меня, до боли стискивая в объятьях. Я слышала звук её зова от волнения. Она что-то шептала мне и возмущалась едва слышно. Но всё, что меня волновало тогда, было никак не связано с ней. Таир появился после звонка Софьи, и уже осматривал моё скудное положение вещей. - Катя, что случилось? Скажи хоть слово. - Не важно, идём в медпункт. Там возможностей побольше. Никакое беспокойство в их голосах не смогло меня так удивить, как Леонов. Он возник передо мной с таким же озабоченным лицом с одной разницей: мрак презрения и недоверия. Он искал меня – этот мрак в его душе. - Скавронская, - голос тоже доносился до меня, как сквозь узкую трубку, но дрожать я не перестала, - ты такая дрянь. - Эй… - Я рада, - я уставила взгляд прямо в середину этих мутных глаз, - что ты это понял. А потом были бесконечные проверки. Нашатырь, какие-то вопросы, таблетки. Мне даже прописали ехать домой и отлёживаться до завтрашней консультации. Ярослав, как назло, уехал после воскресенья по срочному вызову, и обо мне заботиться было некому. Если честно, я не хотела никого видеть рядом в таком состоянии. Только один человек должен со мной находиться сейчас, но я слишком его ненавижу, чтобы позволить расслабиться в его присутствии. Никакого доверия, никакой выручки, никаких взглядов. Просто перестань существовать для меня, Егор. Ты ведь так этого хотел, говорил. Исполни, наконец, своё чёртово обещание. - Егор Дмитриевич, как вам курсовая работа Скавронской? Можно делать вид, что нас не существует друг для друга, везде, кроме ситуаций, когда мы вынуждены столкнуться. Скороход с двойным пренебрежением осматривал мою идеально заполненную колонку посещений, потом смотрел мой конспект, а затем и курсовой взял, который две недели назад принял и оценил его ассистент. После победы Орлова, он не унимался и чувствовал себя победителем, ведь я не выполнила его условия. А значит, я не компетентна. Мои пальцы дрожали при выборе экзаменационного билета, хотя Егор не сказал ни слова ещё и даже не посмотрел на меня. - Она в порядке. - Вы действительно поставили ей пятёрку? – его бровь дрогнула, а в интонации слышалось допотопное недовольное удивление. - А кто бы ещё это мог быть? – прежним кратким и хлёстким тоном ответил Егор. - Кхем, - скрыть своё смятение не так просто, да, Юрий Сергеевич? – Берите билет, Скавронская. - Восьмой. - Надеюсь, на экзамене вы обойдётесь без помощи Егора Дмитриевича. Он нарочно сказал это, даже не постаравшись скрыть язвительного укола. Похоже, что все остальные могут списывать, ведь этот исполин не собирается спускать с меня глаз. Не знаю, что он там себе думает, но придраться ко мне нельзя. Если он попробует занизить мне оценку, то я потребую официального пересмотра работы и, если нужно, повторной сдачи экзамена при комиссии. Тогда он не сможет скрывать своё недовольство ко мне за этим властным всеядным взглядом. Здесь, безусловно, вы царь, Юрий Сергеевич, пока нет лиц, стоящих выше. Не забывайтесь. Я отправила ему предупредительный недовольный взгляд и добилась того, чтобы он перестал нанизывать каждый мой орган на шампур и поджаривать на открытом огне посреди этой аудитории. Как раз вовремя ему позвонил кто-то важный, и он вышел из аудитории ответить. Орлов, следящий за тем, чтобы никто не списывал, мерно расхаживал между рядами, останавливаясь то сзади, то сбоку. Он ведь чует, когда списывают, что и где лежит, кто и куда смотрит. До сих пор помню удивление нашего исторического класса, когда он объявил об этом. - Скавронская, - я вздрогнула: он оказался так близко и совершенно неслышно, - с каких пор геополитическое превосходство связано только с экспансией? Думайте головой хотя бы на экзамене, раз уж на блице она оказалась бесполезной. Он сказал это на всю аудиторию, поставив под удар внимания и себя, и меня. А ещё унизил заодно, напомнив о том инциденте. « - Даже не думай сдаваться. - Я не думаю. - Это я уже заметил». И, тем не менее… Он только что помог мне? Он ведь указал мне на мою ошибку? Экспансия – основной способ достижения геополитического превосходства, это так. Только вот деталей я не помню. Стоит перестать думать о Скороходе, его ассистенте и о том, что это последний экзамен, если никто не испортит мне малину. А там смогу, наконец, расслабиться и уделить внимание своему нутру. Оно нуждается в уборке гораздо больше моей квартиры. Следующее утро после последнего экзамена я встретила в квартире Софьи. Вчера мы долго сидели, распивая собственноручно приготовленные слабоалкогольные коктейли, заедая пиццей радость и сопереживая героям сериала. Так и уснули на мягком ковре с подушками перед экраном. Ночью кто-то выключил телевизор, закрыл ноутбук и выключил стереосистему. А ещё убрал остатки еды подальше от нашего совместного спального ложа. Я проснулась от лёгкого неуютного ощущения внизу живота. Стресс сказался и на женской физиологической сущности. Ну, надо же начать раньше, а не день в день, как обычно это бывает. Теперь придётся посетить ванную Софьи и позаимствовать очень нужный предмет личной гигиены. Из-за этой подготовки совсем не уделяла себе внимание и проигнорировала сигналы организма накануне. Софья мирно располагалась под боком Таира. Когда он успел перебраться к ней поближе, не знаю, но эта картина заставила меня улыбнуться. Хотя он и лежали в близком контакте с её спиной, положив руку на талию, но мне всегда казалась именно эта позиция очень интимной. В ней гораздо больше духовной близости, чем в любом другой. Какое-то чувственное признание – ощущение было таким, когда смотришь на неё со стороны. Может, не стоит отмечать с ними Новый год, а уехать домой на пару деньков? К Рождеству я уже буду тут, и его мы обязательно встретим вместе. Традиционно наготовим двенадцать блюд, наплевав на всякий пост, возьмём какой-то кровавый сок типа гранатового вместо узвара, сделаем кутю из риса с мёдом, орехами и изюмом. Правда, я не знаю, как Рождество отмечают в их семьях, но не похоже, чтобы они слишком этим запаривались. Никто из них никогда не затрагивал тему религии. Тогда будем готовить и сидеть у меня. Может, ещё Ярослав прибудет к тому времени – ведь в моём доме он будет чувствовать себя комфортнее, чем здесь. Софья вздрогнула и прижалась грудью к ковру, словно пряча свою душу. Таир сквозь сон ближе притянул её к себе и уткнулся носом в волосы. Как же мне повезло с ними. Как же им повезло друг с другом. Они невероятные, мои друзья. Канун Нового года прошёл в лёгких спазмовых болях в животе, потому от поездки домой меня отговорили, да и с билетами большой напряг, а вот уборкой в квартире пришлось всё же заняться. Скорее от желания хоть чем-нибудь заняться, а не испытывать просто так эту тупую беспощадную боль. Потому в ход пошла не только генеральная уборка, но и генеральная стирка. Я вывернула шкаф с одеждой, затем шкаф с книгами, стол с конспектами – я выворачивала всё наизнанку, словно желала докопаться до какой-то немыслимой правды. А она всего одна: я не чувствую своего места. Мечусь, как загнанная зверушка, потому что не чувствую себя в себе. И вот в какой-то момент я осознала, что сижу среди запущенной стадии бардака в полном одиночестве, кромешной тьме и тишине. Тридцать первого я, как всегда, написала пожелания себе через год. С самого утра, разбуженная звонком Софьи и разговорами соседей, решила не запускать себя, а разобраться сейчас. От разбросанных всюду вещей не осталось и следа. К обеду пришлось бы заехать в гипермаркет и докупить какую-то мелочь, о которой мы забыли, на стол. Типа салфеток и подсвечников. Софья хотела свечи на столе и что-то в праздничной цветовой гамме. Но, пожалуй, единственное, что она стопроцентно могла получить в этой гамме, – это моё раскрасневшееся от мороза лицо. - Прости, что ты там одна блуждала и отстаивала очереди, - она уже вернулась на кухню, едва открыла мне дверь, и дальше повышала голос, - потому что один небезызвестный имбецил совершенно забыл это купить с самого утра прежде, чем приехать ко мне. - Эй, - недовольный «имбецил» подал голос из гостиной, - я тут, между прочим, всё слышу и стол сервирую. В жизни ничем подобным не занимался. - Ну, всё бывает впервые, - я прошла к нему в верхней одежде с остатками снежной крупы на плечах и шапке, широко улыбаясь. – Разбирай. Там всё, что ты не купил, и расставляй. Будешь учиться. - Есть, мисс, - он отдал честь и залился смехом. В его голосе тонули слова ведущего какой-то новогодней передачки, а я чувствовала себя полноценной, наконец. - Что у вас тут за веселье? - Софья показалась из кухни слегка насупленная. Будто мы тут бездельничаем, пока она трудится. А затем прошептала на ухо: - Выглядишь довольной. - Не без этого, - я ответила в её же манере, следуя за ней на кухню и стягивая с себя верхнюю одежду, пока на стенах и на полу не осталось растаявшего снега с моего пальто. – Просто убралась дома, потому чувствую себя полностью чистой. - Это правильно, - она кивнула и продолжила нарезать грибы, - а то ты нас изрядно напугала тогда. - Мы же говорили уже об этом, - возвращаясь к той теме, я сразу мрачнела. - Знаешь, Кать, - начала она, - ты действительно жестокая. Использовала человека, а потом без объяснений выкинула на улицу в стужу. Ты обрекаешь его… - Он справится, - с твёрдостью произношу, растирая руки от холода, - он сможет это преодолеть. Не думай, что Костя – слабый парень. В его голове все пазлы сойдутся, как надо. Но для начала он должен забыть меня. - Ты надавила на самое больное, понимаешь? – она развернулась с ножом в руке. – На мужское самолюбие. Ты сравнила его с тем, кого он уважает и презирает одновременно. Я бы тебя ни за что не простила после такого. Но с другой стороны, я не он, так что не могу гарантировать. - Давай закроем эту тему. Не хочу портить настроение, - я вышла в прихожую, чтобы повесить одежду. – Тебе чем-нибудь помочь? Мы запекали мясо с овощами, делали традиционные салаты, выделывались с подачей нарезок. Таир периодически приходил и что-то забирал с холодильника, а иногда и нагло умыкал прямо с нашего рабочего стола, уходя с победоносным смехом. - Ещё что-нибудь украдёшь, и я тебя поколочу, понял, Трава? В такой обстановке я чувствовала себя куда уютнее, чем дома. Сейчас там, наверное, полнейший бедлам. Собралась вся большая семья. Апостол Пётр покинул свой универ, Варя с мужем приехала, да ещё и какие-то родственнички небось свалились на голову мамы. Хотя думаю, старшая сестрица помогает ей готовить, ведь они вдвоём теперь хозяйки, правда, в разных домах. Но на нашей кухне руководит всё-таки мама. В гостиной наверняка сидит отец с Петькой и ещё с кем-то из приезжих, обсуждая рабочие моменты или Кубинскую революцию, к примеру. В доме стоит невероятная духота от маминой готовки, несмотря на прекрасную функционирующую вытяжку. Я невольно улыбалась, вспоминая все эти моменты нашего обычного семейного Нового года. Кто бы мог подумать, что спустя столько времени я буду скучать по этому раздражающему хаосу. Когда родители узнали, что приезжать я не собираюсь, а останусь тут отмечать с друзьями, они особо не препятствовали. Либо понимали, что рычагов давления нет, либо к ним собирался приехать кто-то действительно многочленный, что мою комнату решили отдать. Я, кстати, так и не знаю, что с ней сделали и сделали ли что-то. Наверное, на случай, если вернусь, там всё оставили, как было. Только убираются раз в неделю, чтобы поддерживать в чистоте. «Не будет тебя и Паши. Он с тобой не связывался?» Они говорили, что последний раз Пашка звонил им в ноябре из Лиссабона с видеосвязью. Он загорел за лето и вообще был каким-то очень повзрослевшим. Подумать только, что это тот самый Пашка, с которым мы ходили в клуб послушать выступление музыкальных групп, что ему нравилась вокалистка, а он так и не осмелился ни слова ей лично сказать. Этот человек прикрывал меня во всём, а иногда и не боялся распустить язык. Не подстава, нет, скорее урок. Таир принёс мне телефон со словами, уже дважды разрывался, а он не слышал. На третий звонок я ответила: номер незнакомый. - Ты что, адрес сменила? Я даже стушевалась от неожиданности. Ни «привет», ни «я такой-то», а сразу… - Или ты голос брата забыла, а, мелкая? – он звучал действительно не так, как я помнила. Надо же, а ведь только думала о нём. - Ты что, приехал в Киев? – не верю собственным словам. - Я приехал к твоему дому. Под дверью стою, - и правда, очень тихо у него там. А голос с лёгким эхом разносится. - Я так понимаю: если ты не открываешь дверь, то ты не дома? - Что бы ты делал, если бы я домой уехала, а? – вместо радостного удивления пришла злость на его необдуманную глупость. - Ждал бы тебя тут, пока ты не приехала? – его смех искажался связью, но всякая злоба прошла моментально. Я так по тебе соскучилась, Паш. - Приезжать не собираешься? Мне окоченеть тут от холода? - Ну, ты же с тёплых стран приехал, так что не умничай. Знал, где родился, - я засмеялась. - Рад слышать, что ты смеёшься и не грустишь, - он остановился, и между нами повисла неловкая странная пауза. – Так где ты отмечать собралась? Ребята не были против ни Пашки, ни ещё одного голодного рта. Всё равно мы много наготовили, и это пришлось бы кому-то съесть. Да и в этой превалирующе женской компании не хватало сильной мужской руки, потому Таир даже хотел поехать со мной. «Оставайся с Софьей, вдруг ей помощь будет нужна». - Я бы её не бросил, - он сказал мне это в прихожей, когда я уже натягивала шапку на голову, так, чтобы она не слышала на кухне. – Но ты лучше нас надолго не оставляй. Не знаю, как воспринимать это, что именно он имел в виду, потому не стала уточнять на всякий случай. - Я захвачу что-то съедобное, чтобы ты не таскал еду из холодильника, - помахав ему на прощанье, я вышла за дверь. Пашка действительно сидел под моей дверью, опустив голову на руки. Едва завидев меня, поднимающуюся по ступеням, он с трудом поднялся на ноги. Они затекли, потому его улыбка была кривой, но всё равно любимой. Я так по тебе соскучилась, чертёнок. До безумия соскучилась по одному твоему виду. - А ты подросла, что ли? Мы вошли, всё ещё подкалывая друг друга, и перекидываясь лёгкими репликами. Для серьёзных разговоров было не время и не место. - Дай мне только в душ сходить, и я заобнимаю тебя до полусмерти, сестрёнка, - он уткнулся носом мне в макушку, а затем скрылся за дверью ванной. Чёрт возьми, Паш, ты откуда такой грязный? И как ты в Киеве оказался? Ты так изменился. Я тебя едва ли узнала, хотя всю жизнь ты был рядом. Я знаю каждую чёрточку твоего лица, знаю каждый звук твоего голоса, знаю все твои характерные эмоции. А ты приехал, и я едва ли узнала тебя. Меня так и рвут на части эти мысли – столько всего нужно сказать. - Выглядишь озабоченной небось, - крикнул он из ванной. – Перестань думать о том, что бы мне за вопрос задать. Я хихикнула – он всё такой же гадёныш, от которого хочется либо спрятаться, либо с которым хочется бороться. Вот уж не думала, что в этом году вернусь ещё в свою квартиру. И надо было ему без звонка приехать. Хотя я всё равно не позволила бы ему прийти в таком виде к Софье, принимать её ванну. Это ведь не мой дом, так что, какой бы она ни была гостеприимной, злоупотреблять этим всё же не стоит. Я сидела на диване, вытянув ноги и просматривая новостные сообщения на ноутбуке. Он грел мне ноги, ведь в квартире прохладно, а обогреватель не успел нагреть достаточно комнату. Поёживаясь, я переключалась с новости на новость, видя в каждом слове напоминание того, что меня мучило ещё на днях. В голове слишком много свежих воспоминаний. Пожалуй, лучше будет всё-таки немного остудить голову. Стакан воды должен помочь с этим. «Судьба – не дура, зря людей сводить не станет». Снова на глаза попалась именно эта фраза. Я прикусила губу, справляясь с наваждением тонкой плёнки воспоминаний перед глазами. Нет, довольно. Вон из моей головы. Хватит меня мучить, я не собираюсь тебя понимать. А с какой стати вообще мне понимать тебя? Я ведь не обязана. Никто не заставлял меня ни понимать тебя, ни принимать тебя. Обычно это только моя инициатива, тогда с какой стати сейчас… я пытаюсь повесить на тебя ответственность за свои же решения? Опять делаю это, да? Опять сбегаю от себя самой. Чёрт, когда же это прекратится. Вроде бы решила, что надо покончить думать о тебе, что нет в этом спектакле роли для тебя, что мне не нужно фальшивить. Хреновая из меня актриса, если я в своих чувствах нечестна с собой. Как же ты, должно быть, прекрасно видишь мою ложь. Наверное, будь у тебя стеклянные глаза, они наверняка треснули бы от обилия того вранья, что ты видел от меня. Противно быть такой. Противно врать себе самой и стараться видеть то, чего нет, и не видеть того, что буквально ослепляет меня. Я, наверное, круглая дура, раз всё так просто решила для себя. Не видя никакого другого решения искупить свои грехи, изменить, я просто поменяла Север и Юг. Всё это время во всех сферах жизни то, что делала, это скрывала себя. Беспокойное чувство, «я не я» - это лишь показатель того, насколько сильно я погрязла в этом взрослом мире сплошного лицемерия и неправды. Ведь все взрослые в большинстве своём хотят казаться лучше, скрывают свои сущности за улыбками, натягивают на лица радость, когда хочется реветь в голос и рвать на куски всё вокруг. Ярость, тоска, разочарование – я больше не хочу скрывать их. Не хочу видеть в себе отражение тех же взрослых, что ходят рядом. Я не хочу быть, как они, трусливой врушкой. Это не в стиле Скавронской, разве не так? Каким бы детским не казался тот лепет, раньше во мне было куда больше смелости по отношению к своим чувствам. Я не боялась быть непонятой, не боялась быть собой, не боялась открывать душу. Проще говоря, я не боялась мнения других. Потому мне нельзя было причинить боль оскорблениями. Скажи мне, что я уродина, посмотри с презрением – не возымеет должного эффекта, потому что у меня другое мнение. Сейчас с возрастом кое-что поменялось, но суть могла бы остаться прежней. А я усугубила: изменила суть, оставив оболочку прежней. Ну, не поверхностная ли девчонка я после этого? Мне бы в детсад с такими поступками. Там за это ругают хотя бы, там прививают это. Или это ещё с семьи идёт. - О чём задумалась, мелкая? – Пашка заглянул в гостиную, вытирая волосы полотенцем. - Я устала жить так, как живу. Подумала, что раньше я была честнее с собой. Лицо брата вытянулось, словно он ожидал услышать, что угодно от меня, но только не это. Похоже, сначала он хотел вернуться в ванную, но передумал и направился ко мне, устраиваясь рядом на диване. Его тяжёлый вздох совершенно обезоруживал. Пашка закинул голову назад, оставив мокрое полотенце лежать на плечах. - И давно ты себя такими мыслями мучаешь? – его голос, до этих пор бодрый и радостный, сник. Теперь, словно зияющая дыра от выстрела, он был полон усталости. – Меня нет рядом, чтобы ты могла это обсудить с кем-то. - Ярослав месяц назад приехал. - Это не то, Кать, - он положил руку поверх моей ладони, замершей на тачпаде. – Кровные узы – материя другого уровня, ты разве не знаешь? - Что прикажешь мне делать, Паш? Что мне делать с собой, если всё кажется сплошным враньём? - Я не стану тебе ничего приказывать. Это твоя жизнь, мелкая, - он сжал мою ладонь, не смея смотреть в глаза. – Но не думай, что ты права всегда. Это не так. Все ошибаются, Кать. - Я знаю, но легче мне не становится, - стискиваю кулаки, зажимая внутри узлом свою разрастающуюся печаль. – Мне кажется, что это шутка, что я сплю или что это какая-то дурацкая проверка. Словно, чтобы пройти уровень, мне нужно встретиться с монстром. И этот монстр – мои собственные потайные страхи. Я сама для себя самый сильный враг. Так банально и так очевидно, но всё же я оказалась неготовой к этому. - Егор здесь, - спустя мгновение с губ срывается эта новость и зависает в прохладном молчании квартиры. - Что? – ладонь Паши вздрагивает, и он смотрит на меня с недоверием. – Кто здесь, ты сказала? И где? Понимаю твоё беспокойство. Наверняка злишься, что я не позвонила, и боишься, что мне снова грозит прошлое. Оно нависало надо мной уже долго, достаточно долго, чтобы дать мне возможность собраться с силами и выступить против. Это ведь одно из двух: либо я его, либо оно меня. - Егор, - целый год закончился, а он снова вернулся. Как и думала, произносить его имя вот так просто – словно оскверняю свой рот. После нашей последней встречи пять лет назад у меня выработался рефлекс отвращения к этому имени. – Он аспирант в моём университете. Семинары ведёт по одному из предметов. - И ты мне только сейчас об этом говоришь?! – Пашка швырнул полотенце на диван, чтобы хоть как-то высвободить злость. Его костяшки пальцев белели, а кровеносные сосуды яростно топорщились от негодования. - Я думала, что покончила с ним, - лёгкая досада зерном произрастает в груди. – Я думала, что раз у меня есть Костя, Софья с Таиром, Ярослав, то я смогу пережить его повторный визит. - Переоценила свои способности? – ироничный тон острием чиркает по уху, и я вздрагиваю от этой негативной ауры брата. - Оказалось, - не нужно акцентировать внимание на этом, Кать, он просто злится, - что я поступила точно так же, как поступили со мной. Только с Костей, - я прикусила нервно губу, решаясь сказать ещё одну новость: - Я его бросила. - Это не должно тебя волновать, - Пашка прожигает меня холодным яростным взглядом. И хотя я понимаю, что он зол, что он беспокоится за меня и имеет на это полное право, но толку от этого немного. – Тогда почему ты бледная? - Мне пришлось заставить его меня возненавидеть. Это единственный путь, чтобы он вырезал из своих мыслей… - А ты эгоистка, сестрёнка. Какое ты право имела так поступать? – он успокаивался и снова походил на моего брата, но эта его внешняя отстранённость меня пугала. Уж слишком в этом поведении Пашка похож на меня. Я ведь веду себя точно так же, когда вызверюсь на кого-то за его тупость. И сразу морда кирпичом, безразличие сочится изо всех дыр, жестокость и прямолинейность активизируется. - Я считаю, что я права. - Ты всегда так считаешь. А в итоге делаешь другим больно. Да и себе заодно, - вот она, хвалёная скавронская жестокость. - Я была на его месте, Паш. Я знаю, о чём говорю, - но абсолютно не уверена, смогу ли вести диалог со своими же характерными привычками у другого человека. И даже если это Пашка, с которым мы спорили на разные темы, обсуждали историю и любое событие. - То есть, по-твоему, Егор должен был сделать так, чтобы ты ненавидела его? – он сел вполоборота, поджав ногу под себя. – Вы так должны были расстаться, а не то, что вычудила ты, да? Он прав. Если так посмотреть, то чего я добилась своими поступками в результате? - Не знаю. - Тогда как бы ты хотела расстаться четыре года назад с ним? - Пять. - Не важно, - он ведёт диалог, и это мне нужнее всего. Как Ярослав, Пашка был лучшей копией моего скептицизма, которую только можно найти. – Ответь на вопрос. - Мы бы всё равно расстались, - я пожимаю плечами и опускаю голову, вспоминая собственные размышления пятилетней давности на эту тему. – Тогда с Егором Дмитричем рассталась, потому что мы бы перестали видеться толком. - И ты решила поставить точку в этом всём, правда? Не замечаешь иронии? – он закинул голову назад, давая мне подумать. – Ты решаешь всё и всегда. У тебя патологическая нужда контролировать всё, что происходит. Ты лидер, когда им должен быть он. В моих ушах прозвенел резкий выстрел. Я так долго отказывалась воспринимать действительность, довольствуясь её крохотными кусочками, а посмотреть объективно боялась. Ведь если взлететь повыше, можно увидеть всю ту хронологию своих поступков. Это ведь не нормально, да? - Будь я на месте Егора, твоё бы решение принял за чистую монету, - Паша продолжал говорить, видя на моём лице мыслительный процесс, - и ни в жизни не подпустил бы к себе. Раз ты такая умная, то учись на своих ошибках, а не на чужих… Обидные вещи, правда? Я тоже не думал, что буду тебе это говорить в канун Нового года. Но ты ведёшь себя так, словно только ты одна решаешь, как вертеться этой планете. Твоё эго не так явно бьёт в глаза, но оно очень сильное, Кать. Я думал, самостоятельная жизнь позволит тебе стать взрослее, научит слушать других, ведь здесь никто не будет класть тебе в рот ложку с кашей повкуснее. Ты сама по себе, потому для выживания должна научиться социализироваться. А в итоге ты выбрала путь наименьшего сопротивления – ты стала жёсткой. В комнате повисло молчание, а в голове разрывались, как фейерверки, его слова. Нет сомнений в том, что он прав. Пашке нет никакой выгоды задеть за живое. И не потому, что он мой брат, а потому что мы слишком давно не виделись, и боль – это последнее, что хочется причинять друг другу. Не важно, в каком вы родстве и состоите ли в нём вообще, после разлуки хочется только радоваться воссоединению. Пусть и кратковременному. - Я не хочу этого, - мой шёпот нарушает и без того единую структуру тишины квартиры. - Этого никто не хочет. Иди сюда, - он пододвинулся ближе и обнял меня привычно, направив голову себе на плечо. – Я не представляю, как тебе было больно всё это время, но ты не должна закалять свою рану в сталь, только чтобы впредь не было больно. Разве нельзя использовать эту слабость, чтобы позволить себя защищать? Я с пелёнок знаю твой боевой характер, но ты иногда бывала такой милой, что обезоруживала меня. В этом тепле я чувствовала себя действительно защищённой. Ничто вокруг не имело значения, пока рядом был Пашка, готовый спрятать меня от всего на свете и быть на моей стороне. Разве это не чудо, иметь такого брата? Разве он так сможет? Разве так смог бы Костя? Кто-нибудь ещё в этом мире способен быть таким, как мой брат? Защищать меня, прижимать к себе, гладить по голове и лепетать какой-то воодушевляющий бред, чтобы убаюкать все-все мои переживания. Мне страшно, что такого со мной никогда не случится, что не будет такого человека, готового за меня отдать жизнь. Я даже не знаю, готов ли кто-то пожертвовать своим временем для меня. И от этого мне становится очень тоскливо. - Знаешь, сколько моих одноклассников смотрели на тебя абсолютно зачарованно? – он говорил тихо, поглаживая меня по волосам. Его грудь и шея дрожали от вибраций голосовых связок, а тело пахло моим гелем для душа. – Ты ходила со своими дерзкими хвостиками, бантами, отстаивала честь подруг и защищала их от мальчиков, а потом так мило улыбалась какой-то безделушке, что очаровывала их всех. - Правда? Почему ты раньше этого не говорил? – я роптала так же тихо, как и он, не смея нарушить эту удивительную атмосферу. - Потому что в этом не было необходимости, - он тронул губами мой висок. – Теперь ты выросла и споткнулась, а я приехал тебя поддержать, как всегда. Я ведь твой брат. И правда. Это же мой брат, который меня защищал в школе от слишком драчливых мальчишек. Это же мой брат, который гулял со мной вечером, потому что мне было скучно. Это же мой брат, который иногда водил меня по кружкам. Он ездил со мной в домик дедушки, отпрашивал у родителей, врал им и прикрывал. Это же мой брат. Мой Пашка. - Спасибо. - Пока наш дом разносят очередные мамины родственнички, нам с тобой, как двум «отшельникам», надо держаться вместе. Я не позволю тебе плакать в одиночестве. Не позволю тебе упасть и не встать. Я стискивала свой свитер с силой, чтобы не дать слезам потечь. Эта искренность меня буквально вышибла из седла. Я уже отвыкла от этой самоотверженности, которую кто-то мог проявить так смело ради меня. На это способен только мой Пашка. Сколько не ищи свою точку опоры, а в этой квартире я привыкла быть одна и давать волю слезам и эмоциям. Вот уж когда рефлекс оказался некстати. - Мне так не хватало тебя, Паш, - приводя голос в норму, говорила я. - Мне тоже тебя не хватало, Кать. Пашка был идеальным братом для меня. Вредным, противным и несносным в детстве и таким, как сейчас, повзрослев. Что бы я делала без него, а? Новый год прошёл быстро в общей суете голосов, криков, тостов и обсуждений. Мы рассказывали о том, как нам учится, как мы гуляем, как работаем и дружим. Пашка показывал фотографии и видео со своих путешествий. Как оказалось, он был не на одном континенте. Я-то думала, он только по Европе собирается путешествовать. А он побывал в Марокко, Алжире и Тунисе. Все эти страны надо пересечь с Испании, чтобы побывать в древнем Карфагене. И хотя от него мало, что осталось, но он хотел пройтись по древней земле. - Нет, я мог бы, конечно, по воде отправиться в Тунис, - отвлёкся на нас Паша, - однако море мне тогда приелось уже. Путешествия по воде – немного не мой путь транспорта. Он засмеялся, продолжая говорить о морской болезни и какой-то странной фобии затонуть, подобно Титанику. И пусть это не то место, да и не такое судно ходит до Туниса, но тем не менее. Поездка в Карпаты, о которой мы заикнулись, а потом и выложили всё как на духу, пришлась брату по вкусу. - Путешествуй, сестрёнка, - одобряюще кивал он, - обязательно объезди страну, это твой дом, а потом выходи за пределы. - А сам-то объездил страну свою, а? – я подкалывала его с безупречной улыбкой, зная, что это его слабое место. - Мне это незачем. Я уже давно вышел за пределы. Для меня теперь весь мир – дом, - он улыбался так же безупречно. Загнал меня в ловушку, подлец. Хотел, чтобы я прокололась, потому и сделал этот выпад, а я даже не заметила. Старею, что ли, хах? Ещё и подмигивает! Вот засранец. - Что-то ты совсем расслабилась, сестрёнка. Или это алкоголь так на тебя действует, что ты слабая и невнимательная? Я ведь могу тебя вокруг пальца обвести, как раз плюнуть. Да, в этом он весь. Не даёт мне отдышки, не делает поблажек. Всегда трезв и рассудителен. Всегда режет без ножа. Всегда бьёт в уязвимое место, чтобы я оставалась крепкой и сильной, чтобы я оставалась собой, верной себе и своему нутру, ведь кровь людская – не вода. Он уехал спустя неделю нового года. Киев быстро приедается, если ты привык видеть что-то вроде набережной Туниса. В этот раз, он признался, поедет в Скандинавию. Сейчас там холодрыга, снег, ветер и морской бриз, леденящий кожу. - Хочешь со мной? Тебе понравится там, - он говорил серьёзно, хотя и играл. Знает ведь, что мы уже места в Карпаты забронировали. – Забудь об Украине, покатаешься в Скандинавских горах. Там высота чуть больше, но на самый пик тебя вряд ли кто-то пустит. И я в их числе. Он говорил о Норвегии, о культуре, о праздниках и безумном холоде, который я так любила. О том, что мысли мне всё-таки нужно прочистить, ведь зима – как раз то самое время, моё время, чтобы заняться уборкой своей головы. Я смотрела на фотографии в гугле и не верила, что могу там оказаться. Даже начала интересоваться вопросами визы, потому что поверила в это. Несколько дней я просиживала перед ноутбуком и смотрела карту Норвегии, читала о транспорте там, изучала новости и следила за погодными изменениями. Тот факт, что поеду я туда с Пашкой, меня странно радовал. Лёгкое предвкушение вводило меня в состояние безупречного счастья и беззаботности. - Пошевеливайся, Колосов. И хватит курить без конца! На вокзале было очень шумно и многолюдно. В зимнее время, горнолыжные курорты забронированы за месяц и больше. Подумать только, что все эти люди купили билеты так давно, оказались здесь все вместе по счастливой случайности. А теперь вынуждены провести кусочек вечера, ночь и кусочек утра друг с другом. Странная штука всё-таки эта судьба. Ведь как бы она ни распорядилась, люди всё равно делают хоть что-то. Они живут, существуют, дышат и платят за эти богатства своим временем. Ведь счётчик-то с обратным отсчётом. С каждой секундой времени всё меньше, и от этого так страшно. Я поджала губы, с силой сцепляя челюсти. Из рук выпала варежка и билет со студенческим. Я даже не заметила, глядя прямо перед собой на этот рой копошащихся людишек. «Какие же вы мелкие», - так я думала. А ещё ничтожные, жалкие, бессильные и беспощадные. Так распоряжаются своим временем беспечно. Я стала закусывать не только губы, но и щёки изнутри. Почему-то от мыслей, что жизнь быстротечна, что всё проходит и сменяет друг друга, мне стало действительно страшно. Потерять вот так то место, за которое борешься с упоительным трудом, очень обидно. Забывать тех, кто тебе дорог, очень грустно. Оставлять тех, кому дорог ты, слишком трудно. Эти мысли не дают мне покоя с самого начала года. И хоть я и загадала очень важную вещь, не могу распрощаться с мыслями о времени, которое каждому отведено. Что будет, если я потеряю то, что имею, тех, кем дорожу? Что будет, если одним утром мне скажут, что я никогда не увижу своих родителей, братьев и сестру, своих друзей, бывших и настоящих, своих любимых людей когда-то или сейчас? Что будет со мной, если я вдруг останусь ни с чем? Что будет, если случится что-то со мной? Что будет с моим сознанием? Я ведь никогда больше не смогу думать, потому что от меня ничего не останется. Это страшно. Это очень страшно. Остаться вот так ни с чем и совершенно одной. Остаться наедине со своими мыслями и невозможностью даже их произнести про себя. Это безумно страшно. Это безумно горько. Это безумно. - Растяпа, - его голос прозвучал за спиной, - билет потерять вздумала? Он обошёл меня вместе со своим другом и протянул мне. Выглядел так же, как я его обычно помнила, но теперь после этих всех печальных мыслей стало страшно потерять его. «Нам ничего не принадлежит по праву». «Всё проходит». Я помню все эти цитаты, сказанные ещё до моего рождения, но почему же сейчас мне так паршиво от осознания этого? Ценить что-то, любить это, дорожить и заботиться – разве это нечто постыдное? Разве желать принадлежать кому-то и сохранять чьи-то чувства – это хуже смерти? Разве быть униженным – хуже смерти? Разве быть собой… Что хуже того, чтобы не быть собой? Какую жизнь ты будешь проживать, если играть чужие роли вместо своей собственной? Ай, что же это за пронизывающая мгла обволакивает мою голову раз за разом? Почему всякий раз, как я думаю о безысходности человечества, мне становится настолько паршиво в собственном теле? Я не могу сконцентрироваться и быть собой, потому что не вижу ориентиров для своей души. В таком состоянии я не понимаю, кто я. В таком состоянии я совсем слабая и беспомощная. В таком состоянии, где я не я, а лишь оболочка Скавронской, позволено ли мне делать глупости? Можно ли положиться на интуицию и ситуацию и быть тем, кем хочет быть кто-то сверху? Разве судьба не даёт те препятствия, с которыми лишь мы вправе справиться? Если отталкиваться от этого, я хочу попробовать побыть не Скавронской, а просто Катей. Побыть простой девушкой, студенткой четвёртого курса факультета международных отношений, ранее болезненно влюблённой или бойко зависимой от этого человека, стоящего передо мной? Могу я побыть просто собой, какой мне хочется быть? Хотя бы разочек? - Ладно, отдам за тебя, - Егор спрятал билет в карман тёплой куртки – она была большой, потому мне показалась тёплой априори, - идём. Я бы так хотела, чтобы он взял меня за руку сейчас и повёл за собой, словно маленькую девочку, девочку, которая принадлежит только ему. Это действительно то, чего я хотела, просто следуя за ним шаг в шаг по платформе этого вокзала. - Егор Дмитрич, а вы Скавронскую не видели? – Егор поставил мою сумку на пол в купе и кивнул на сидение, на котором расположилась Брянцева. - Она за моей спиной, протри глаза, - он дёрнул рукой, чтобы все увидели мою приметную лавандовую куртку, которую я купила с Софьей совсем недавно. «Ты в своём пальто собираешься ехать? Тебе не жалко городскую топовую вещь тянуть на горнолыжный курорт? Дурная ты, Катька», - Трава очень любила моё пальто, даже искала такое в интернете, но, увы. Пока Егор прятал мою сумку, я стояла в проходе, неловко прижимаясь то к двери купе, то к поручням у окна. Его забота была так приятна, хотя думать, что в ней вряд ли нечто сверх особенное есть, уж слишком. Похоже, я что-то упускаю из вида. Он ведёт себя так, как должен вести себя учитель в подобной поездке. Правда, нам не по пятнадцать лет, но и мне может быть трудно нести сумку. Ладно, к чёрту эти мысли. Я прошла в купе, когда Егор молча вышел, даже не удостоив меня взглядом. На столике лежала накрахмаленная салфетка, моя варежка и билет, поднятые им на платформе. Сзади проходили люди, а Брянцева со своей подругой суетливо располагали свои вещи в купе. Софья молча сидела на другом сидении с телефоном в руках и смотрела на меня украдкой. Объяснять, что это было, мне неудобно при свидетелях. А выгнать их – как-то уж слишком подозрительно. Наверняка подслушивали бы. Да и в коридоре сейчас многолюдно: все с багажом возятся, провожающие создают давку и хаотичное движение в два направления. «И что это было? Галантное поведение». Я сняла куртку, повесила её на крючок и вместе с уведомлением о сообщении достала телефон из кармана. «Надо бы пароль поставить, чтобы наши соседи ни сейчас, ни в будущем не могли прочитать ничего. И звук выключить», - это не было ответом на её сообщение, но Софья тотчас же принялась менять настройки. «Сделаю. А ты пока расскажи, что это за выражение лица на тебе. И что вообще между вами произошло на платформе, что он решил тебе помочь?» Его помощь – не самое удивительное в этой ситуации. Здесь всё подозрительное, даже тот факт, что он едет с нами. Но помогать мне действительно необязательно. Даже смотреть на меня, замечать меня. Он снова решил играть со мной в игры? Чего бы я ни хотела от него, прикосновений, внимания или объятий, это не значит, что я получу это по своему желанию. «Я уронила билет, а он поднял билет. Вроде бы ничего такого». «Почему ты уронила билет?» О чём же я думала тогда? Что же меня так ошарашило, что я уронила билет? Ах, да. Точно. Люди и весь мир снова заставили меня впасть в эту свою секундную хандру от безысходности и ограниченности во времени. Я думала, что могу потерять это всё, его, Софью с Таиром, Пашку, Ярослава, семью. «О жизни думала. Внезапно выпал». «Снова ты думаешь о времени и о потерях?» Ты видишь меня насквозь. Ты знаешь меня очень хорошо, Сонь. Можешь злиться на это обращение, но оно делает меня как-то особенно близкой к тебе. Словно ты планета, а я лучик Солнца, который хочет добраться до тебя и согреть. Не отталкивай меня и не убегай. «Да. Нахлынуло, даже сопротивляться не могла». «Ты никогда не можешь этому сопротивляться. Но что будешь делать, если узнаешь, что Егор будет спать за стенкой? Мне очень интересно». «Что? Как за стенкой?» «Таир только что написал, что Егор будет спать на второй полке в купе за нашими спинами». «Что он вообще делает в их купе? Пусть валит к своему другу». «Там одно место было, их же трое. Да и следить, чтобы парни ночью дел не натворили, надо». «Но почему именно он?» «Из всех старших, кто едет, авторитетом у нас пользуется Егор. Сухарев же ведёт не у нас. Думаю, логика была такая». Сразу стало так неспокойно и тревожно. От мысли, что за моей спиной располагается Егор, что он сидит, говорит, дышит, мне стало очень некомфортно. Надеюсь, что это пройдёт, иначе я не усну сегодня. Вечер усугублялся мраком и звёздами, пока поезд мчал по рельсам. От мирно убаюкивающего стука колёс мне становилось спокойнее. Аня (Брянцева) решила расположиться внизу, потому уже застелила свою постель и расположилась там вместе со своей подругой Машей (чьё имя я терпеть не могу), пролистывая журналы и что-то шёпотом обсуждая. За весь вечер они нам не сказали ни слова, даже не смотрели в нашу сторону. Уминали какие-то печенюшки, запивали чаем с термоса и не переставали вполголоса трещать о каких-то вещах. Мы с Софьей договорились, раз Таир спит на нижней койке, то пусть и она спит рядом с ним через перегородку. А я расположусь наверху. Сердцебиение приходило в норму всё быстрее от подобных мыслей, потому в какой-то момент мне стало совершенно неважно, кто и где спит. Тот факт, что при первой мысли, когда узнала об этом, я захотела держать его за руку во сне, как-то размылся из памяти. Не знаю, чем эта поездка обернётся для меня. Я ведь чётко решила изменить свою жизнь к лучшему, перестать сбегать от реальности и быть собой. Может, все эти мысли на вокзале были не просто так? Может, нужно было, чтобы Егор поднял мою варежку с билетом, чтобы он увидел меня потерянной (или какой я там была), чтобы он помог мне внести вещи в поезд, чтобы отвёл к моему купе и спрятал их? «Это в любом случае не должно тебя подкупать. Не вздумай в этом состоянии влюбиться. Ты ведь сейчас уязвимая для любых эмоций. Быть честной с собой, не врать, испытывать то, что положено испытывать, на самом деле очень небезопасно». Я понимала это всё, Сонь, прежде, чем решиться на этот шаг. Но и сейчас до конца не могу сказать, что готова быть собой просто так. Я боюсь увлечься чем-то и забыть о своих словах. Видишь, я говорю о своих страхах. Это хороший признак. В одиннадцать свет приглушили до минимального. Можно было только силуэты различить, но ни о каком чтении не было и речи. А персональные светильники у изголовья были крайне неудобными, чтобы читать вдвоём. Потому Маша полезла на свою койку, ловко, словно обезьяна, доставая телефон. Какое-то время Брянцева тоже сидела с телефоном в прежней позе, а затем легла по-человечески, укрываясь одеялом. В купе уже потеплело, потому обошлось без шерстяных одеял. В белых простынях Брянцева выглядела как-то по-домашнему нелепо. Но всё равно было в ней что-то обаятельное. Софья пролистывала в телефоне очередную книгу, которую уже дочитала, но хотела вспомнить в деталях один момент, потому и искала его. А я же, сидя рядом с ногами, чувствовала тепло не поездного отопления, а её квартиры. Когда бы я в ней не была, она всегда встречала и провожала меня приветливо. Как можно это не полюбить? «Давай ложиться уже. И не нервничай насчёт Егора. Он не в купе, так что засыпай спокойно». Это должно было меня утешить, но едва ли. Егор не спал, где-то шлялся, а я должна спокойно засыпать. С какой стати? Как это вообще взаимосвязано? Но, тем не менее, Софье наверняка хотелось поскорее вытянуть ножки и лечь. Или она хотела просто уснуть, чтобы выспаться получше. Завтра ведь нас ждёт ещё ранний подъём и поездка на автобусе несколько часов, как минимум, наверняка. Устать успеем, а терять лишний день на сон вместо того, чтобы опробовать склон, я не хочу. Надо тоже поскорее уснуть. Чистые простыни пахли так приятно. Вспоминаю, как ехала в Киев ночным поездом тоже. Правда, то был плацкарт, но это не важно. Сейчас было такое лёгкое чувство дежавю, когда не знаешь, что тебя ждёт, но ты намерен получить своё. Заблаговременно достала из рюкзака наушники, чтобы, как в старое время, перед сном послушать музыку и предаться фантазиям. С музыкой нет моих тонн мыслей, нет никаких абстрактных слов из ниоткуда, нет ничего важного и насущного – есть только фантазия, порождённая смыслом музыки и текстов. Есть яркие образы, которые вспыхивают, словно спичка, и потухают так же быстро, как меняется аккорд. Я вижу слишком много, чтобы запомнить, но, тем не менее, я это вижу, это красочное кино. На койке особо не сожмёшься в клубочек, ноги не раскинешь, не поворочаешься. В поезде ты вообще не особо свободен в своих действиях. За перегородкой был лёгкий гул, слышать который я не могла. А вот когда кто-то стукнул сильно, ощутила своими коленями. И испугалась так, что вытащила наушник. В глазах моментально загорелась злость: я тут так расслаблена, релаксирую, медитирую почти, а там кто-то совсем не заботится о чужом уюте. Время спать уже, а они… Там же Егор? Чёрт возьми, это Егор Дмитрич такое устроил? Интересно, а он в курсе, что я тут? Жаль, что я не знаю азбуку Морзе, можно было бы обозвать его как-то. Хотя это не слова благодарности, которые мне следовало бы сказать ему, но почему-то подразнить его казалось очень весёлой затеей. Или не дать ему поспать. У меня-то есть наушники. Софья тоже с ними, так что выспится, если не будет касаться перегородки. Я стукнула коленом в ответ, но не так яростно, как хотела бы. Всё-таки это поезд, наши соседки спят, а там, возможно, тоже люди спят. Тем более Таира будить не хотелось. Он ведь тоже ощутит или услышит. Нужно веселиться тише. Стук. Теперь возле плеч где-то. Рукой стукнул, но не так сильно, как я. Будто локтём. А, может, он просто не может поместиться на койке? Егор Дмитрич ведь не коротышка. Да и не дистрофик. Ха-ха, это было бы забавно, посмотреть, как он мостится на верхней койке, когда все в купе спят. Ему ведь нужно не только залезть наверх, поместиться там, но и сделать это предельно бесшумно. Если проснутся студенты, ничего смертельного не случится. Но тогда придётся терпеть их ночной бубнёж. Или ещё какую-то выходку. Я стукнула в ответ дважды костяшками пальцев, а затем снова и снова. Каждый раз выбирала другие комбинации стуков. Я всегда слышала в фильмах, как передают послания с помощью этой морзянки, но никогда не пыталась запомнить сама, поэтому просто имитировала. А Егор Дмитрич знает азбуку Морзе? - Ты спятила, Скавронская? – голос Софьи снизу грозно прошипел. – Я тебе по голове постучу. - Прости, - прошептала ей в ответ, высовывая голову к ней вниз, - я думала, ты с наушниками спишь. Софья не стала говорить ничего дальше, иначе бы окончательно проснулась с нашим разговором. А так есть возможность ещё уснуть и даже забыть это маленькое ночное происшествие. Главное, что наши соседки спали. А мне казалось весёлым всё, что происходит. От оптимистичной, энергичной музыки в наушниках мне становилось хорошо и легко. Как тогда, в тот день первого числа этого года, когда я вместе с Пашкой доедала какой-то салат на кухне, пока наша парочка спала в гостиной. Мы сидели и шушукались вполголоса, чтобы не разбудить их. Всё вокруг казалось очень удобным и родным. В какой-то степени уместным даже. - Ты не думаешь бросить это всё, Кать? – я посмотрела на него с удивлением и застывшей на губах улыбкой. – Егора в смысле. - Бросить, говоришь, - отложила ложку, - да я постоянно об этом думала, но чем дальше, тем сильнее это всё походит на бегство. А мне надоело быть трусихой. - Что будешь делать, если он поедет в Карпаты с тобой? Что будет, если вы останетесь одни? – голос Пашки был лёгким и светлым, если голос вообще может быть таким. Он говорил несерьёзно о серьёзных вещах. Оттого мне становилось не по себе только чуточку. - Даже если это случится, - я запнулась, поднимая стакан с водой и пристально осматривая отражения на гранях стекла, - то подчинюсь тому, что происходит. Игнорировать его я не собираюсь, но и искать встречи – тоже. Пусть всё происходит так, как должно быть. Я хочу быть счастлива, Паш. Если он тот, кто поможет мне стать счастливой, то вскоре мы это узнаем. Судьба ведь не ошибается? Я улыбнулась и сделала глоток воды, глядя на дно стакана. Перестукиваясь сейчас, под покровом ночи, этот жест напоминал что-то раздражающе-милое. От этого никакой сон не лез в глаз. Я просто лежала, слушала приятную партию фортепьяно, саундтрек с какого-то сериала, прижимала ладонь и колени к перегородке, чувствуя любые вибрации. Факт, что за этой перегородкой был Егор, неоспорим. Его стук так раздражал и возбуждал меня по-особенному, не оставляя никаких сомнений, кто автор. И судя по всему, он догадался, кто здесь такой наглый. Ведь со всего купе лишь я одна такая отчаянная, которая может жертвовать сном ради какой-то игры. Брянцева не станет жертвовать цветом лица и здоровьем век ради такой забавы. Это ведь только Скавронская тут дурочка, правда? Пожалею ли я о том, какое решение приняла? Смогу ли сдержать слово и выполнить всё до конца? Хочу ли я на самом деле этого или хочу сбежать? Не знаю, но в этом ночном перестукивании есть что-то, ущемляющее моё сердце до одичавшей крохотной боли. Такой тянущей, вязкой, как кровь, муки. Она словно плетёт нити из структуры моего сердца, стягивает их, скручивает и завязывает узелки, заставляя меня изводиться безумием. Я кручусь вокруг своей оси на койке, сминая простыни. Мне жарко, а эта подушка совсем не такая мягкая, как я привыкла. Она быстро греется от моей головы, а мне надо какое-то холодное средство. Моя подушка всегда холодная, оттого я так легко засыпаю. А это подобие мне не нравится. Я не могу уснуть.