Подчинить хаос

- Это вам не школьная поездка. Вы здесь сами за себя отвечаете. Никто за вами не будет следить или утирать вам нос. Потому будьте бдительны. С самого утра начались все эти дурацкие разборки и поучения, потому что, видите ли, у кого-то детство заиграло в одном месте. В первых купе парни решили побеситься, и вот, во что это превратилось. Мне, чтобы добираться до уборной проводника, ведь там всегда чище и условия лучше, пришлось как раз проходить купе с приоткрытой дверью, в которой одна из молодых, но очень строгих практиканток отчитывала студентов. Увидеть лица участников или оратора мне не удалось, да и это, честно говоря, волновало едва ли. С самого утра всё пошло не так. Вернее это началось ещё ночью, когда все должны были спать. Словно дураки, мы с Егором Дмитричем перестукивались через перегородку. Надо сказать, адреналин подскочил от мысли, что нас могут застукать. Я даже боялась, что в какой-то момент тишины Егор вместо того, чтобы стукнуть, зайдёт в наше купе и убьёт меня взглядом. Ну, или прожжёт дыру в моей простыне. Однако он не заходил, а исправно выдерживал паузу и постукивал снова раз за разом: то громче, то тише. Если бы у меня было музыкальное образование, я бы, наверное, даже смогла какую-то мелодию из наших стуков создать. Наутро меня ждал гневный взгляд немного сонной Софьи, но это позволительная плата за ночные выкрутасы. Зато наши соседки вели себя совершенно безлико. Непохоже, чтобы они были в курсе моего приключения. «Я убью тебя, Скавронская, честное слово». «Спи я над тобой, я бы уже тебя ногой долбанула». «Совсем страх потеряла». Я стояла в очереди в уборную, прижавшись спиной к оконному поручню около самовара с кипятком. Софья присылала гневные сообщения одно за другим, поскольку в купе сказать прямо не могла: выставлять напоказ своё негодование перед однокурсницами совершенно не хочется. Я поглядывала в окно за мелькающими стволами деревьев и в телефон, чтобы прочитать входящие. Наконец, вышла очень долго собирающаяся девочка. Мы же всё-таки мажоры слегка, едем нахаляву почти, студенты ведущего вуза по международным отношениям. Так что выглядеть даже в таком месте девушки должны соответственно. По крайней мере, они так считают. Парнишка, стоявший передо мной, зашёл в уборную, и я протиснулась в узенький коридор, готовая, если что, вжаться спиной в перегородку и пропустить прохожих. Думаю, парни не особо нуждаются в уединённом пространстве с водой и зеркалом. А мне можно стоять на том же месте, где раньше, но так велика вероятность увидеть Егора Дмитриевича в проходе вагона. Даже его шевелюра со спины вызовет в теле жутчайший резонанс. Уверена, я покраснею, хотя это не совсем в моей физиологии. В тамбуре слышался разговор мужских голосов, но из-за стука колёс было совсем не разобрать. Мимо меня протиснулся какой-то мужчина самым беспардонным образом, широко открывая дверь. Мне кажется, он вполне мог бы меня ударить ею, если бы я стояла ближе к ней. - Ну, что, уже успели заценить бицуху Орлова? – смех утонул в поскрипывании поезда и стуке колёс, потому что поезд поворачивал. Дверь закрывалась сама, поскольку мужчина уже ускользнул через тамбур в другой вагон. Из-за поворота дверь замедлила свой ход, и я дёрнула на себя ручку, не позволяя ей закрыться. Меня привлекло «Орлов». Говорил кто-то мне незнакомый, а вот те, к кому обращались, были моими одногруппниками. Волков и Шептицкий. Типичные представители нашего универа: слегка ленивые, хамовитые, с дорогими вещами и неплохими мозгами. Полное отсутствие мозгов до четвёртого курса выявляется само собой – тут даже деньги родителей не помогут особо. Получить-то образование получишь, папа пристроит куда-то или мама, но ты всё равно будешь усыхать, искать развлечения на стороне и думать о том, как жаль, что я не пошёл в актёрское, к примеру. Такова участь всех тех, кто думает, что бабло – это всё. Бабло не сможет заполнить пустоту в твоей душе, как пазл, которого не хватает. Оно просто зальёт твоё нутро клеем или наркотой, спермой или какой-то смазкой, табаком или травой. А жизнь-то твоя от этого более осмысленной и наполненной не станет. Лишь коэффициент насыщенности изменится с нуля до ста. Но ты прекрасно понимаешь, что этот коэффициент – херня на постном масле. Однажды на первом курсе, когда все друг перед другом понтовались своими корнями заграничными (мы же историки, так что исследовать свою родословную – это вопрос первоочередной), баблишком родителей, путешествиями за границу и талантом, который так и брызжет наружу на парах, зашёл разговор на тему предназначения и выбора профессии. Процентов тридцать не собирались быть никак связанными с международными отношениями – их скорее родители заберут в политику или в бизнес. Надо ли говорить, что большая часть жалела вообще о том, что не могли выбрать? Можно молчать об этом, скрывать и лгать в глаза, что довольны всем, но, чёрт возьми, всё же видно спустя время. Месяц за месяцем все вокруг видят, как твоё стремление стать грамотным спецом летит вниз по инерции. Пустоголовый шарик. - Да ничего необычного, тело и тело, - о, это Шептицкий. Бесил меня очень долго, пока не научилась воспринимать его слова как чушь апостериори. - Эй, Родик, ты чего? Комплексуешь, что ли? – тот незнакомец, кажется, раздражает ещё больше моего знакомого и в какой-то степени «любимого раздражающего» Шептицкого. – Ты же в зал ходишь трижды в неделю. Такие подробности мне неведомы. Похоже, парни неплохо знакомы. - Меня не особо интересует, что его к нам определили, - голос тонет в скрипе, и слышно, как они хватаются ладонями за поручни, лишь бы не упасть. Сигарета в одной руке, а другой держишь остальное тело – весело, наверно. Эдакий аттракцион в поезде. – Лишь бы эти бабы с ума не посходили. - Родик, ты чего? – а это Волков. – Неужто на зависть пробило? Ты и в купе не особо обращал на него внимание, - похоже, и сам Волков, его друг, не в курсе, что происходит. - А чего на него обращать внимание? – думаю, Шептицкий сейчас так изумлённо изогнул бровь: это в его стиле. - Надоели эти пресмыкающиеся бабы. Вас это не раздражает? А меня раздражает. - Потому что они не перед тобой пресмыкаются? – дверь дёрнулась, и я чуть не получила по лбу. Резко опустив руку, я вжалась спиной в ещё закрытую дверь уборной. И что там этот парниша делает так долго?! Мимо меня, не глядя, протиснулись Волков и тот незнакомец. Шептицкий заходил последним. Похоже, он не курил там, а стоял за компанию. От него не так несло сигаретами, как от первых двух. Я даже нос сморщила и задержала дыхание, закатывая глаза недовольно. - Ты всё слышала? – он замер чётко между мной и перегородкой. Никогда мы не были так близко. Я обычно смотрела на него со стороны, из далека, да и не особо интересовалась им. Характер дрянной, манеры полны наигранности да и в голове сумбур. С какой стати мне обращать внимание только на внешность, когда его нутро я уже изучила? Он отпустил дверь, и она с силой хлопнула. Я вздрогнула и моментально посмотрела на неё. Чёрт, аж сердце ёкнуло. - Твою мать! – я резко положила руку на грудь, кое-как протиснув её между нашими телами. А Шептицкий не сводил с меня взгляда. Только спустя нескольких вдохов я решила посмотреть в ответ. Теперь, разглядывая его так близко, заметила изменения в нём, которые издали не увидишь. Он выглядит не только сонным, но и уставшим, словно что-то его мучает. Какая-то мысль или событие терзает и истязает душу. - Сделаю вид, что не слышала, - опустила руку вниз, стараясь не касаться его. В коридорчик снова заглянули уже прошедший Волков с незнакомцем: - Родик, чего встал? Но Шептицкий и глазом не моргнул, а всё смотрел на меня. Не знаю, что это было с ним такое, но он явно с чем-то боролся. Может, хотел что-то сказать, но обстановка и время не соблаговоляли. - Не упусти её, Шептицкий, - я поняла, что за изменения произошли в нём. – Если она заставила тебя отвлечься от всех этих девиц, то она, должно быть, стоящая. Он изменился в лице и, возможно, немного покраснел. В этом узком коридорчике освещения нет, потому все эмоции на его лице читались неточно. Потому не буду предполагать, что именно он испытал. Смущение или удивление. - Это тебя не касается, Скавронская, - он сделал шаг в сторону, наконец, покидая меня и это уединённое пространство. – Но спасибо. Похоже, я угадала. Иначе с чего ему говорить такое о девушках? Тот, кто любит ярких девушек, запоминающихся, эффектных внешне, похоже, наконец, нашёл эффектную и внутри. Интересно, какая она? Он действительно об этом думал, когда смотрел на меня? Или она похожа на меня. Мы ведь уехали, она в Киеве, скорее всего, осталась. Неудивительно, что он тоскует по ней. Избегать Егора оказалось удивительно легко. Он сидел в купе у Сухарева. Потому я спокойно могла мелькать в коридоре, не опасаясь ничего. Впрочем, злоупотреблять этим не стоит, потому Софья периодически затаскивала меня в купе за шкирку. Идти к Таиру она не собиралась: ни одна, ни со мной. А к Шептицкому и Волкову наши соседки не собирались. Вот мы и сидели по своим купе. На вокзале нас ждал автобус, в который нужно погрузить все свои вещи, - он-то и отвезёт нас к нашей гостинице. Из поезда выбиралось много людей. Многочисленный багаж угрожал то голове, то локтям, то ногам. Волоча свои чемоданы на колёсиках, барышни ловко щебетали на украинском или суржике и тыкали заманикюренными пальцами в свои телефоны. На фоне общего ажиотажа наш вагон студентов и преподавателей выделялся. Ехали, в основном, молодые практиканты и специалисты, потому внешне и не увидишь различий между нами. Мы с Софьей выбрались из вагона последними. Я жуть как ненавидела находиться в общей толкучке этих коридоров, чтобы выбраться отсюда поскорее с багажом и глотнуть свежего воздуха. Таир встретил нас на улице, помогая опустить вещи. Шептицкий и Волков шли чуть ли не впереди всех, громко смеясь и обсуждая что-то с Брянцевой и Кривогуб. В середине нашей растянутой шеренги неспешно шли Орлов с Сухаревым, тоже общаясь и изредка усмехаясь. Остальных я знала только в лицо, разве что. Нескольких парней заметила только сейчас – это участники блица. Лично мы не спарринговались, но как-то общались. Имена бы их вспомнить ещё. Мы попрощались с проводником и направились следом за другими студентами. Большой автобус, поданный специально для нас, уже загружался багажом. Водитель занимался им лично. В помощниках выступили преподаватели-мужчины, которые поехали с нами. - Иди и занимай места, - Софья взяла мою сумку в руки и кивнула на открытую дверь. Сопротивляться не стала – и так руки болят нести на предплечье такую тяжесть. Среди этих мелких вошек, которые хотят поскорее избавиться от багажа, которые толпятся и гудят, мне было крайне паршиво. Выпутываясь из одного тупика людских тел, я задевала плечом всех, кто хотел протиснуться поближе к багажному отделению. А кому-то и на ноги наступила. Извинялась, конечно, но вины всё равно особой не чувствовала. Скорее с моральной точки зрения бросала неловкие «прошу прощения». Ведь взрослые люди, а ведут себя как… - Стадо, - я тихо шикнула на них, бросив раздражённый взгляд через плечо. По щеке чиркнуло что-то холодное. Свистящий звук застыл в ушах. Я сделала шаг назад и испуганно уставилась перед собой. Из-за недосыпа реакции в теле замедленны и ослаблены. Щека удивительно жгла. Помимо мороза, который сковывал кожу и волосяной покров, меня обдавало ироничным жаром, словно острием ножа порезанное лицо. Егор пристально смотрел на меня. Но от меня не скрылась усталость, поразившая его тело. Знаю, чувствую то же самое. Не притворяйся, что ты бодр и полон сил. Но он не притворялся. И всё же выглядел лучше моего. Может, он привык спать так мало, или умудрялся в перерывах между моими ответами немного дремать. Но всё же он рядом. Хотя ночью мы были гораздо ближе. Ночью мы были ближе, чем за последние пять лет. Но говорить нам сейчас не о чём. Как и раньше, всё, что бы ни сказал один из нас, будет лишь словами. Останется ими. Порой мне кажется, во взгляде куда больше эмоций, чем в словах. Взглядом труднее обмануть. И всё же он смотрит на меня так внимательно, изучает и пронизывает. Он ведь не мог этого делать ночью, он не мог видеть меня, мою реакцию, смущение, гнев или восторг. С начала этого года он вообще меня не видел. Так что имеет полное право рассматривать столько, сколько душе угодно. Я не сочту это сталкерством или извращением, потому что это Егор. «Ты будешь передо мною отчитываться. Ты будешь делать всё, что я скажу. Потому что я Егор». Не дурак ли он, говоря подобным тоном? Да, тот ещё дурак. К чему эта надменность, когда ты и так знаешь свой потолок во влиянии на меня. Стоять вот так долго – слишком подозрительно. Я опомнилась, когда шум за спиной стал усиливаться. В автобусе не так много сидит людей. Надеюсь, никто не видел этой заминки между нами. Разумеется, ещё не всё знают, что Егор Дмитрич – ассистент преподавателя, но, учитывая размеры внимания, уделяемого ему обычно, эта новость не за горами постигнет всех участников поездки. Поэтому мне лучше смыться отсюда. А ещё лучше не сталкиваться лишний раз с ним. Не искать встречи. И не ловить его взгляда. Лучше мне не смотреть на него или не видеть его вовсе. Я села на восьмую по очереди от водителя пару кресел, расположив у окна свой рюкзак. Спина слегка беспокоила, потому что я захотела взять с собой ноутбук. А он вместе с косметичкой составлял почти три четверти наполненности рюкзака весом, который смогу поднять. И ещё там еда лежит, чтобы перекусить в дороге. Осталось печенье, яблоко и банан. Егор Дмитрич стоял около переднего входа автобуса вместе с Сухаревым и курил. Они о чём-то лениво общались, поглядывая в сторону студентов, толпа которых редела. Всё больше их перемещалось внутрь салона автобуса. Потому мне рано или поздно стало невыносимо слушать болтовню. По моему настоянию, впереди расположились Софья с Таиром. Пусть хоть в автобусе побудут вместе. Мне не так одиноко – наоборот, хочу поспать. Наушники в уши, никаких соседей и благой сон. Прекрасно, не правда ли? Лицо Егора мелькнуло между сидениями так, что я могла его видеть. Из-за вспышки яркого пятна и бледно-зелёных глаз среди тёмных кресел, я бросила взгляд из-под наполовину прикрытых век туда. А он тут же нахмурился. С каждой секундой в его взгляде прибавлялся вес. В какой-то момент он стал невыносимым. Можно подумать, это от меня зависело? Нечего было так резко своё бледное лицо разворачивать сюда. Это особенность зрительных рефлексов. Но всё же видеть его лицо снова и не испытывать чувственного трепета в груди или наоборот, антагонистической дрожи, гораздо приемлемее. Правда, какой он тогда вывод сделает обо мне после того, что было ночью. Не думаю, что на самом деле меня это волнует. Похоже, должно волновать по закону жанра, но не волнует. Либо я просто хочу спать. Из-за усталости организм ввёл аварийный режим, отключив все лишние функции. Смущение и стыд – одна из таких. К тому же, Егор никак не выказал своё отношение к тому, что было ночью. Он не заикнулся ни разу об этом. Он даже ничего не говорил мне с самого утра. Мало того, что мы не оставались толком наедине, чтобы поговорить, никто из нас не искал этой встречи. Так что, похоже, всё хорошо. Несмотря на такое столпотворение молодёжи приблизительно одной возрастной группы, в автобусе было тихо. Никакой экскурсии, никакой болтовни, никаких песен и веселья. Нам пришлось рано проснуться, потому многие досыпали сейчас. Софья с Таиром о чём-то шушукались сначала, а потом замолчали и стали слушать музыку в наушниках и смотреть в окно. А пейзажи действительно были поразительные. Едва выехав за город, мы почти сразу увидели игру рельефа. Трасса пролегала между возвышенностями и низменностями, мягко обволакивая их. То справа, то слева, очагово размещались посёлочки. Неудивительно было увидеть и одинокие дома на склоне. Из трубы густо валил дым, а протоптанные дорожки очерчивали владения. Всё-таки люди живут в таких условиях при любой погоде. Даже не знаю, есть ли у них водопровод, не то что электричество. Было бы интересно посетить такой дом, узнать, каково в нём жить. Если не приживусь в Киеве, свалю в такое одинокое местечко. Я засыпала долго и нудно. Музыка в наушниках то и дело сменялась со спокойной на энергичную, а мозг подкидывал удачные образы. Фантазия совсем не вовремя решила разойтись. Наклонив голову вправо, я выглянула в проход. Егор Дмитрич сидел тоже с краю, позволив другу умоститься у окна. Сухарев, похоже, спал, судя по тому, как его голова исчезла за верхушкой сидения при его-то росте. Егор же сидел, ссутулив плечи, и смотрел в телефон. Что-то клацал там или читал. Пока непонятно. Он повернул голову влево, уставившись на дивный горный пейзаж какого-то очень высокого относительно нашей трассы пика. Я дёрнула головой, скрываясь за плечом Таира и его головой. Пожалуй, мне действительно стоит попытаться уснуть. Музыка пропадала из памяти. Я теряла строки, куски мелодии из внимания. Клюя носом, совершенно забыла, что так может затечь шея. Подвернув свой меховой воротник дважды, откинулась в кресле поудобнее. Так и уснула. Автобус резко качнуло, и я чуть не стукнулась лбом о сидение впереди. Выставив руку перед собой, я проснулась. Весьма экстравагантно. Что-что, а с дорогами в Прикарпатье всё очень сложно. - Кать? – Софья привстала и показала мне своё лицо над сидениями. – Мы остановку делаем. Не хочешь размять ноги? - Нет, - я поджимаю недовольно губы, всё ещё слушая клокот своего сердца, - мне бы поспать, ага. Отвечать что-то успокаивающее ни она, ни Таир не стали. И правильно сделали. Я сейчас злая. Лучше меня не будить. Дело даже не только в том, что сон прервали, а в том, что я не настроена на нужный лад. Когда просыпаешься сам, то твой мозг при полной амуниции: в хорошем настроении, полон сил и идей совершить то, что ты запланировала. А вот когда так будят внезапно, ни на что не надейся. Я лично в таком состоянии могу брякнуть очень циничные слова, даже не буду раскаиваться. Не важно, высплюсь я потом или нет, сожалеть о содеянном не стану. Я же жестокая, безжалостная – в этом заключается моя тёмная сторона. Не посылаю проклятья никому, не злюсь за просто так, не презираю – я просто делаю человеку больно, не сожалея об этом. Это весьма устрашает, но нужно принимать себя и такой. Иногда очень кстати быть беспощадной, не видеть предела и идти напролом. Но только иногда. В итоге таких смельчаков, как я, проснувшихся и желающих поспать всё равно, не было больше. Несколько человек действительно спали в автобусе, даже не ёкнувших на той ужасной кочке. Переключив на более спокойную песню, я осмотрелась по сторонам. Где мы хоть? Автовокзал какой-то. Люди вокруг, автобусы поменьше размерами и городская структура. Пятиэтажки, уличные дороги, деревья рядами. Здание автовокзала – двухэтажная прямоугольная коробка, процветшая типовой советской архитектурой хрущёвского периода. Оконные стеклопакеты, как в старом спортзале, сблокированные группой по десять штук, пять на пять. Навевает тоску, да и только. На улице в районе передней двери в просвете между сидениями показалась шатенистая шевелюра Егора. Он небрежно взъерошил волосы и как-то озадаченно усмехнулся Сухареву. Тот язвительно улыбнулся и залился смехом. Похоже, сон пошёл ему на пользу. Выглядит более живым, если это вообще возможно. Они оба курили и что-то обсуждали, гораздо веселее, чем до отъезда автобуса. Он снова сделал так – обернулся к автобусу и поймал мой взгляд. На этот раз я не хотела что-то вкладывать в выражение лица. Слишком сонной и разбитой себя чувствую после неудачных попыток доспать утреннее и проснуться таким кощунственным способом. Не докурив, Егор направился куда-то в сторону, оставляя Сухарева в одиночестве. Тот, похоже, был совсем не против. Возвращался Егор уже без сигареты. Порядочный мужчинка: выбрасывает в урну отходы своих вредных привычек. Он вошёл в автобус недовольной и дерзкой походкой, пройдя мимо собственного сидения. Я смотрела, как всё ближе становится этот образ бывшего практикантишки, как он вырисовывается всё больше из-за этих сидений. Вот уже и грудь полностью прочерчивается. И пусть внешний вид его далеко не милостивый, мне всё равно приятно видеть его так близко. После того случая перед автобусом, когда молния его кармана резанула мою щеку, как мы столкнулись взглядами, как между нами висело это неловкое молчание, мне хотелось побыть в другой ситуации. Пусть он будет злиться, кричать на меня, ругать, отчитывать – да что угодно, лишь бы испытать что-то другое, а не привычное молчание и тяжесть. Знаешь, как трудно терпеть твой взгляд? Ты ведь специально делаешь его таким весомым, чтобы я держала себя в тонусе, чтобы не видела в тебе никого, кроме ассистента преподавателя. Ты сотрудник университета, в котором я учусь, и между нами не может быть ничего, выходящего за рамки этих отношений. Не важно, что там было раньше: да будь мы хоть трижды женаты, мы обязаны следовать институтам взаимоотношений в обществе такого уровня. Но что ты сейчас делаешь, а? Егор уселся в кресло, соседнее ко мне через проход, засунув руки в карманы. Видимо, курить в мороз – не так уж и весело. Мучайся, вредитель. Ненавижу куряг. Он смотрел на меня так внимательно, словно ожидал чего-то. Но говорить с ним я не намерена. Не хочу, да и не буду начинать общаться. Это смущает меня. Мне хватило тех взглядов. Просто скажи что-то, чтобы исчезло это напряжение. Я хочу увидеть твою другую сторону, но при свидетелях раскрывать рот первой не стану. Мало ли кто может проснуться. Что тогда делать? А так это похоже на какое-то ребячество и издевательства со стороны ассистента. Зная, какая ты сволочь, никто не удивится этому. Егор резко дёрнул провод, и из моего уха со свистом вылетел наушник. А это, между прочим, больно. - Ты смотрела на меня, - в ответ на моё гневом перекошенное лицо произнёс он. – Зачем? - Это не запрещено, - я успокаиваю поднимающуюся бурю в груди, чтобы не дать сонному лицу спасть окончательно. Иначе точно не усну уже, пока не раздобуду кровать. - Ты стучала мне в стенку, - не унимался Егор. Он говорил так спокойно и взвешенно, что я тоже успокаивалась. Если его это волновало, то он прекрасно разыгрывал недотрогу всё это время. – Зачем? - Это тоже не запрещено, - а я не могла ему сказать ничего другого. У меня не было реалистичной альтернативы, после которой я бы не сожалела о сказанном. Есть вещи, о которых ему всё-таки лучше не знать. Я не хочу слушать его нотации, а он не хочет слушать о моих глупостях. Пусть тогда всё останется в таком лёгком недопонимании. - Ты меня избегаешь. Зачем? - я бы задохнулась от возмущения, если бы не помнила, что в автобусе есть спящие люди, будить которых не в моих интересах. – Если скажешь, что это не запрещено, - только-только открыла рот, чтобы что-то соответствующее ответить, - я пущу слух о том, что случилось в лицее. Нет, да как он смеет меня этим попрекать! Сам ведь… Кто из нас больше пострадает ещё, слышишь? Это ты в этом университете один семестр, а у меня здесь имя и авторитет. Такие слухи не смогут мне повредить так сильно, как ты того желаешь. Тоже мне… Но с другой стороны, он ведь не расскажет правду. А что если он извратит их? Кто-кто, а этот демагог сможет всё выкрутить так, как ему выгодно. А у меня один семестр остался – только диплом написать и сдать. - Это шантаж, - возьми себя в руки, Скавронская. В дверях слышался гул. Студенты собирались заходить и занимать свои места. Водитель уже сел за руль, а я даже не заметила этого. Только шум общих голосов и вернул меня в реальность. - И это тоже не запрещено, - ухмылка Егора так сильно запечатлелась в моей памяти, что, даже когда он встал, развернулся спиной и сел на своё место, я всё ещё видела её перед собой, будто чёрно-зелёные точки перед глазами, если их долго и сильно тереть. Софья с Таиром разместились впереди, по очереди бросая недоумённый взгляд на меня. Выглядела я так себе: встревоженная и абсолютно не сонная, какой должна быть по идее. Софья развернула своё лицо и наклонилась к ущелью между креслами. - Что-то случилось? – она говорила тихо, чтобы никто лишний не услышал. - Вроде того, - я посмотрела на то место, где сидел Егор несколько минут назад. Сейчас там сидел какой-то парень и играл на планшете в гонки. – Орлов меня шантажировать вздумал. - Чего? – её брови реактивным ранцем взметнулись наверх: теперь и Софья встревожена. - Да ничего такого, - я попыталась её успокоить. – Просто бесится, что я уделяю ему внимание, а я делаю это неосознанно. - Твой поступок ночью тоже был неосознанным? – и вот вместо тревоги на её лице ирония. – А мне ты говорила совсем другое. - Да не только это, - я отмахнулась от неё и снова посмотрела по сторонам: ближайшие к нам соседи вроде бы были заинтересованы своими делами. – Сказал, что я его избегаю. - А то это не так, - и снова эта самодовольная ирония в её преобразившихся чертах. – Таир, я тебе расскажу позже. Мы ещё не всё. Да, можешь слушать музыку нормально, а не однобоко. Она улыбнулась ему и коснулась ладони наверняка: этого жеста не видела, но её плечевой сустав однозначно дрогнул. - И что дальше? – Софья обернулась ко мне вновь. - Сказал, что если я снова скажу, мол, это не запрещено (я на предыдущие замечания отвечала так), то он пустит слух, что было в лицее между нами, - к концу фразы я максимально приблизила лицо к ущелью между креслами, чтобы точно никто, кроме подруги, меня не услышал. - Может, его это волнует, – Софья поджала губы и обернулась, стараясь уловить шевелюру Орлова над креслами, – раз он решил поговорить с тобой. - Да он влетел сюда, как ошпаренный, сел рядом, выдернул наушник и заявил сходу «зачем ты смотрела на меня». Как вообще на такое можно нормально реагировать? – я чувствовала, как кровь приливает к лицу. Сна не было не то, что ни в одном глазу, ни в одной клетке тела. - Понаблюдаем за ним, - вдвоём думать над поведением Егора проще, мне кажется. Но поспать мне сегодня так и не удастся в пути. Я ведь на отдыхе. Не стоит заморачиваться на счёт того, что происходит вокруг и кто меня окружает. Этот состав вещей – лишь маленькая неудобная неизбежность. Думаю, тонны снега и склоны для невероятного спуска стоят того. Тем более я так давно не каталась. С тех пор, как приехала в Киев, в первую же зиму, я попала на Протасов Яр – Карпаты местного разлива, проще говоря. Как первокурсницу и активного участника блица, Верган притащил меня сюда вместе со «старичками» игры. Тогда-то я и познакомилась с ними всеми поближе, завоевав какую-то часть симпатии в их сердцах. Мне очень хотелось влиться в эту компанию, она мне нравилась, потому я прикладывала усилия, чтобы быть замеченной. Да и в сфере, куда я хочу пробиться, жажда выделиться – как раз самое неизменное и незаменимое оружие. Почему бы им не научиться пользоваться? Ведь, когда я выпущусь, возможно, эти самые люди будут уже потенциальными работодателями для меня. И хотя я больше хотела научиться кататься на лыжах, но из них никто не собирался их брать напрокат. Кто-то пришёл и вовсе со своими сноубордами, так что мне пришлось подчиниться общественному давлению. И я не пожалела, что обучилась кататься именно на борде. В тот день, кстати, с нами был и Верган-старший. Он представился Александром и просил называть его полным именем. Я так поняла, что эта формулировка нравится ему больше, потому было забавно всякий раз наблюдать, когда он откликается на зов и выглядит немного рассредоточенным. Что-что, а катался он чертовски здорово. У меня аж дух захватывало, когда он спускался по трассе для профессионалов. - Чего стоим? – он подъехал ко мне и опустил шарф, чтобы говорить удобнее было. – Ты с Лёшкой пришла? Как зовут? Какой курс? Он взял свой борд подмышку и поднял мой, перехватив точно так же, как и свой. - Катя, первый курс, - он кивнул в сторону более плоского спуска, который предназначался для новичков. – Я не умею кататься. - А учиться ты не собираешься? От того, что ты тут стоишь, кататься лучше не станешь, - он усмехнулся и отвернулся в сторону трасы профи, где сейчас спускались его знакомые. – Что, хочешь себе хребет размозжить, Серёга? Я же предупреждал тебя не выпендриваться. Он засмеялся, но останавливаться не собирался. И хотя говорил очень громко, его собеседник всё равно расслышал бы с трудом. Потому тот самый Серёга уже направлялся к нам. - Давай расквитаемся, Верган, - кажется, он был тоже воодушевлён и переполнен адреналином. - Прости, дружище, но я собираюсь научить Катю кататься на борде, - а теперь этот Серёга, кажется, заметил меня. За высоким Александром, за его пуховой курткой, двумя бордами подмышками заметить меня было непросто, судя по всему. - Ладно-ладно, девушка – это святое. Но ты не сможешь прикрываться ею вечно, - дьявольски наглая усмешка исказила лицо того парня в маске. - Если ты собираешься свой хребет сложить в четыре части, то надень шлем хотя бы, - снисходительность скользнула по лицу Александра. - Ох уж эта твоя забота, Верган, - Серёга приятельски хлопнул его по плечу, - до добра не доведёт. Не перетруждайтесь там. Взмахнув рукой, Серёга поправил шапку, натянул маску и поехал к другим ребятам. Верган-старший выглядел довольным. Похоже, такие дружеские знаки внимания ему очень нравятся. - Не обращай внимания. Мы знаем друг друга ещё со школы, - он тоже поправил свою маску. – Значит, ты в «блице» участвуешь. И как тебе? Много игр отыграла? - Три, - я подняла сползающую шапку со лба, - больше не вытянула из-за сессии. Мне нравится блиц, напоминает наши лицейские ответы на кафедре. Правда, мы не так сильно валили друг друга, но всё же оппонирование достаточно близко к этому. Не скажу, что трудно, но в правилах есть лазейки. - Ага, пользуешься хитростями? – он явно был доволен моим ответом. - Разумеется. Это ведь преимущество. - Три игры для новичка – это достаточно. Не зря же тебя Лёшка сюда привёл. Может, мне прийти и посмотреть на твою игру как-то? - Да нет, не нужно. У вас же наверняка работа. - С этим всегда можно что-то придумать, Катя, - Александр подмигнул мне и стал оборачиваться по сторонам, перекидываясь парой слов со своими знакомыми. Надо признать, он здесь был завсегдатаем – знал очень многих людей. Это в какой-то степени позволяло мне чувствовать себя в центре внимания. С тех пор каждую зиму я приезжала сюда кататься на борде. Иногда сталкивалась здесь с Верганом-старшим, иногда – с младшим, а иногда – с их друзьями. Надо сказать, ребят с блица тут хватало. Похоже, это был курорт для всех интеллектуалов нашего круга. Каким-то родным в итоге стал этот Яр. Даже не верится, что почти в центре Киева есть такое место. Пока я предавалась воспоминаниям о своём, пока воскрешала в памяти все уроки от Александра и предвкушала сегодняшнюю катку, в салоне автобуса разгорался спор. В наушниках я не могла этого заметить, пока вскинутая резко рука к верху не привлекла моё внимание поверх сидений и голов пассажиров. Высунув голову в проход, я увидела, как Егор, Сухарев и с пяток парных сидений студентов впереди отчаянно спорили с ними о чём-то. Десять человек на двоих. Не совсем справедливо. Хотя если так подумать, это же Егор – он даже преподавателя укатал в пол на игре. Пф, а тут студенты. В чём хоть суть спора? Вытащив один наушник из уха, я прислушалась. Влезать в какой-то спор не было желания. Вообще творить какую-то фигню, выделяться и привлекать чрезмерное внимание я не хотела. Пусть и немного скучаю по играм, всё равно не стоит лезть на рожон. Обзавестись недругами даже в поездке – как-то уж слишком необдуманно. - А как же национально-освободительная война! – этот повышенный тон я услышала даже при том, что из другого наушника разливалась Нина Симон своим невероятным глубоким голосом. – Разве это не доказательство того, как украинцы всегда боролись за свою независимость?! - Во-первых, - Егор жестом остановил всех желающих воскликнуть что-то ещё, - термин «украинец» возник когда и что он под собою подразумевал? Во-вторых, о какой независимости идёт речь в семнадцатом веке? Всё, что тогда заботило любого человека, проживающего на территориях центральной Украины – это крепостное право и сельское хозяйство. - Мы совсем потеряли дух единства и воли к победе и независимости, - не унимался тот студент-оратор. - О какой независимости он талдычит? – Сухарев не без тонкой иронии обратился к Егору, но тот пожал безразлично плечами, уставляясь в окно. - То есть хотите сказать, что весь оплот повстанческого движения казачества на территории Украины с 1591 года – это чушь собачья? Теперь я поняла, почему с десяток студентов, впереди сидящих, были так коллективно обурены. Не знаю, кто они такие, но позволить себе такие мысли, верить в них, считать их истиной – уже перебор. Разве человек не должен подвергать сомнению разные доводы? Это ведь непроверенная информация. Есть факт, что в таком-то году было такое-то восстание под предводительством такого-то человека. Это факт, и он не изменится. А вот отношение людей к этому факту нельзя придумывать. Да и доверять письменным источникам тоже особо не стоит, ведь, как известно, историю пишут победители. - Разве не с украинского повстанческого движения началась известность казачества? - и того студента активно поддерживали все, кто мог говорить и вставить хоть какой-то более-менее сочный факт. Вообще-то это не моё дело. Да и встревать я не хотела. Но молчать и слушать этот бред мне как-то тошно. А эти ассистенты так аморфны, что совсем расстраивают. Мне кажется, я просто хочу сбагрить свою накопившуюся негативную энергию от недосыпа на этих людей. - Нет, - я говорила громко, как позволял мне мой голос, попутно закладывая наушники с телефоном в карман куртки. Встав с места и пройдя ровно три пары сидения, я уселась на свободное место перед Орловым и Сухаревым. – Вообще-то слово «казак» территориально растягивалось от Тихого океана до Дуная, так что приписывать это явление как наше украинское достояние – сплошное враньё. Вот тут-то и начались все распри. Удивлённый взгляд Софьи с Таиром, которые не собирались в это вмешиваться, как и останавливать меня. Внимательный взгляд от обоих ассистентов на мою мордашку. Да и все противники тоже теперь рассматривали меня, словно впервые увидели. - О, ты же Скавронская, - а вот и первая пташка, которая меня узнала. - Ты же в блице участвовала? И начались шепотки отовсюду, даже среди тех, кто не заинтересован в споре. Просто всё внимание внезапно сфокусировалось на мне, потому что я заняла сторону Егора и Сухарева. Но дело не столько было в них, сколько в самом случае такой недальновидности от студентов ведущего университета с исторической направленностью. Быть такими ограниченными – ох, как это позорит. И к тому же, мне ужасно хотелось преподать кому-то урок, побыть циничной и жёсткой. - Да я и сейчас там участвую, - не поведя и бровью, ответила, глядя в глаза задавшему вопрос немигающим взглядом. Можете трындеть обо мне, сколько влезет. Раз вам не о чём больше посудачить, то с удовольствием стану объектом ваших сплетен. Можете перемыть мне все косточки, чтобы солей больше не было. Пусть они блестят, вы ведь очень трудиться будете, я права? - «Казак» означает «вольный, как птица», - видимо, это был ещё один контраргумент на какой-то факт этих двоих. Да и девушка явно слегка стеснялась такого внимания. Но высказывать своё мнение мне куда проще, нежели под пристальным взглядом Егора Дмитрича, правда? - Насколько помню, - намеренно растягивая слова в ленивой манере, говорила я, закинув глаза к потолку, - исконное значение этого слова лежит в несколько другой полярности и звучит как человек, который отделился от своего народа. Иными словами изгнанник или разбойник. - Разбойник и изгнанник – разные вещи, - парнишка, сидящий через проход лицом к моему лицу, бросил ежесекундно. - В русском языке даже слово «язык» имеет несколько значений, - апеллировала веско я. – Одним из таких ты сейчас несёшь полную чушь. Он, как и некоторые его единомышленники, тут же вспыхнули от негодования и моей наглости. Я знаю, что далеко не ангел. Но вы даже со мной справиться не можете. Куда уж вам до полемики на уровне с Егором? - «Казак», - неумолимо продолжала я, игнорируя все зрительные нападки, - это разбойник, грабитель, изгнанник. Синонимы я могла бы подбирать вплоть до нашего приезда. А тот факт, что теперь моё нутро победоносно вскипало от радости, красной лампочкой мигал в напоминаниях. Наконец, негативная энергия нашла выход. Но все эти студенты придерживались явно другого мнения, и самым гуманным было бы оскорбить меня как-то очень колко. Думаю, кто-то не прочь дать мне леща даже. - Что ты… - «Краткое описание о казацком малороссийском народе» Петра Симоновского, - Егор давно не смотрел на меня, а слушал, уставившись в окно, но, похоже, решил вмешаться. – Оно, конечно, на церковнославянском, но понять всё же можно при желании. Его непревзойдённая милая с садистским оттенком улыбка озарила салон. Я аж поёжилась от этого образа – давно не видела на практике этой мины. Лучше бы ещё столько же не видела. Говорю вам, приятного мало от этого сверкающего образа. Я ведь знаю, что за гад скрывается за ней. И этого гада ты когда-то любила. - А мы читали Бартольда! - И Яковенко! - О Гумилёве вы слышали? – а вот это было даже неприкрытое нахальство, которое ни я, ни Егор стерпеть не смогли, тут же отправив студенту по холодному взгляду. - Это который считал казаков народом? – я знаю эту саркастичную усмешку: не важно, что ты заявил до этого, но от её вида чувствуешь себя полным идиотом. - Или который посвятил себя стопке неоправданных и подверженных критике теорий? Чего только стоит его концепция этногенеза, - сжав недовольно губы, я уставлялась в каждого взглядом, желая получить немой ответ на свой вопрос. Впрочем, мне хотелось только увидеть реакцию. - Факты поданы бессистемно, да и факты ли это вообще, - подхватил Егор, проделывая то же самое, что и я. – Скорее предположения, основанные на личных домыслах. Он мифотворец. Так о каком казачестве, о каком народе идёт речь? Формально считать казаков народом можно. Но мне так лень вспоминать различия между понятиями народа, этноса, нации и национальности, что я просто буду продолжать блефовать. Судя по тому, что разговор зашёл в тупик, можно расслабиться и насладиться видом справа. Поскольку я сидела на левых креслах, то видела одну местность. А теперь и другую могу рассмотреть. Правда, за время полемики пейзажи уже давно поменялись, и теперь я понятия не имею, насколько далеко мы от тех мест. А сна в моих глазах ни на йоту не осталось. От мысли, что сейчас я разговаривала играясь, мне становилось до ужаса легко. Классное ощущение превосходства и адреналина поражало меня в самое сердце. Всё-таки нельзя не любить блиц. Нельзя его разлюбить, однажды поучаствовав, однажды победив. Даже мой последний проигрыш с этим засранцем, сидящим позади, никак не сможет преуменьшить моей страсти к этим спорам. Всё-таки есть в этом что-то удивительное, что заставляет меня чувствовать себя на порядок выше, умнее и легче. Я не чувствовала на себе ни одного взгляда Орлова. У него нет ни одной причины смотреть на меня, потому я была абсолютно расслаблена. И музыка в наушниках приятно убаюкивала и настраивала на полноценный снежный лад. Мне просто хотелось ощутить лёгкую морозную дрожь по коже, вдохнуть чистый горный воздух и полежать с раскинутыми руками, глядя в белоснежное небо. Погода сегодня, как нельзя, кстати, для катания. Кто-то упоминал, что нас отвезут к гостинице, сбросят балласт в виде наших вещей, покормят, а затем отвезут к месту, где мы будем непосредственно кататься. До него десять-пятнадцать минут автобусом. Лучше так, чем идти пешком. Некоторые из нас ехали со своим снаряжением, потому крайне неудобно. Мне же оставалось просто насладиться этим прекрасным временем в таком отдалённом от Киева и от дома месте. Наконец-то зима добралась и до меня. Горы и снег – две мои слабости - вместе. Я должна быть ужасно счастлива. Но пока не прибуду на место, не переоденусь, не получу свой сноуборд, счастье будет только химерно маячить на горизонте между склонами. - Ты отлично притворяешься, - Софья шепнула мне на ухо, когда я собиралась спускаться по ступеням из автобуса, чтобы выйти наружу. - В каком смысле? – обернувшись к ней, бросила я. - Вы, похоже, спелись с Орловым, - мои брови слегка дрогнули в изумлении, - так подхватывали мысли друг друга. С каких пор вы так дружны? Пока Таир забирал наши вещи из столпившейся давки глуповатых селёдок, мы с Софьей стояли неподалёку и вполголоса общались без лишних ушей. - Ничего подобного. Просто вели беседу, - я чувствовала, что от моего внимания что-то ускользало, но слишком уж наслаждалась своей свободой от негатива и радостью воплощённого желания поучаствовать в полемике. - Вашу «беседу» наблюдал весь автобус, - Софья поджала губы и с беспокойством посмотрела на мою реакцию. А я, чёрт возьми, даже не знала, как реагировать, потому что тупо забыла, кто мы такие на этом рейсе. Никто ведь не знает, что нас связывало с Егором. Никто не знает, какие у нас отношения. Никто даже не слышал, наверное, о нашем спарринге, кроме одногруппников. Но Шептицкий, Волков, Брянцева и Кривогуб разместились где-то в конце автобуса. Мне не было до них дела, а им – до меня. Так с какой же стати всё вот так перевернулось? Как я вообще могла забыть о том, где мы находимся? Одержимая жаждой мщения за упущенный сон, я решилась пойти на нечто столь безрассудное даже под угрозой быть раскрытой? Абсурд какой-то. Даже не верится, что это наяву. Подожди, а жалею ли я? Не сказала бы. Наоборот, чувствую некую завершённость и прекрасную лёгкость. Чем паниковать, лучше подумай, что могут эти трещётки с парой извилин узнать? Ну, увидели они, как мы отстаиваем общую точку зрения. Что в этом такого-то? Они вон, всей оравой твердили, что казаки – представители движения за независимость Украины, хотя такого понятия как «Украина» тогда не существовало в территориальном плане. Разве это значит, что у них оргии или гарем всем скопом? Нет. Тогда с какой стати им надумывать… Да и что если надумают? У них нет ни доказательств, ни свидетельствований. Им нечего противопоставить нам, кроме собственных домыслов. Это превратится в сплетни, но, опять же, репутация ни моя, ни его не пошатнётся только из-за россказней студентов. Нас же не застукали целующимися. Я не выходила из его номера, а он – из моего. Так что всё в порядке до тех пор, пока мы держим дистанцию. К тому же, каждый из нас может вывернуть любую ситуацию с самым нежелательным исходом в свою пользу. Так что нет смысла беспокоиться. Это бесполезно, лишь тратит время и силы. Моей улыбке и беззаботности Софья с Таиром радовались больше, чем сонному или задумчивому виду. Потому я решила не заботиться о том, что будут думать другие. В конце концов, это их проблемы, чем отягощать свой мозг. Мне же остаётся только размышлять над тем, идти сначала на трассу для новичков в качестве разогрева или сразу лупануть на профессиональную. Ветер нещадно полоскал мои щёки. Дикие рези оставляли бы следы на коже. Здесь порывы гораздо сильнее, чем на Яру, потому буквально после первого спуска для новичков (я всё-таки перестраховалась), решила натянуть балаклаву. Хорошо, что термобельё додумалась надеть. Благодаря ему теперь не замёрзну и не околею от такого ветра. Горнолыжный подъёмник сейчас отвозил меня к пику профессиональной трассы. Под ногами на высоте десятка метров опускались ловкие людишки, маневрируя между разными препятствиями и выступами, кто на лыжах, а кто на сноубордах. Я же не могла дождаться, когда и меня, наконец, постигнет эта восхитительная жажда скорости, свиста и пластики. Пейзаж вокруг был просто непередаваемый. Проглядываемые на высоте окрестности кружили мне голову. Повезло, что здесь сидения с цепью. Не упадёшь случайно, по крайней мере. Каждую секунду моё тело пронзало то или иное восхищение. То горный вид, то снеговая шапка на ели, то вираж какого-то лыжника – всё это делало меня невыносимо счастливой. В такие моменты я бы рада поделиться своим счастьем с Софьей и Таиром, но те катались на трассе для новичков, потому как госпожа Трава не лыжница и не сноубордистка. Интересно, если бы я приехала сюда с парнем, тоже хотела бы с ним медленно спускаться по склону, или всё равно бы единолично нарезала виражи по сложным маршрутам? Мне вообще хотелось бы попробовать спуск для спортсменов. И ещё научиться прыжкам разным, чтобы в полёте крутить винты какие-то. После того, как Верган научил меня стоять на борде, маневрировать и чувствовать своё тело вплоть до кончиков ресниц, я не могла больше позабыть это трудно объяснимое словами чувство свободы и грации. Что бы он сказал сейчас, когда увидел мой прогресс? Я бы хотела прокатиться с ним наперегонки или посоревноваться в виражах. Всё-таки он мой учитель, так что с ним было бы интересно вместе спуститься. Дрожь в коленях выдавала мою слабую физическую подготовку как для такого напряга за один день. «Мало того, что ты не выспалась, Скавронская, так ещё и заставляешь меня в минуса работать ради твоей эйфории?» Уверена, моё тело так и думает. Темнело здесь всё-таки не так быстро, как в Киеве, но кататься сегодня вечером нам запретили. Во-первых, первую ночь стоило бы провести за каким-нибудь общим столом и весельем. Во-вторых, мы все после поезда, потому внимательность снижена. Не стоит рисковать собственным опорно-двигательным аппаратом ради адреналина. Завтра, нам сказали, мы с самого утра приедем сюда. Сразу после завтрака и лёгкого отдыха сможем насладиться этими вершинами в полной мере. А для тех, кому надоела эта гора, могут отправиться на склон покруче. Он через дорогу буквально, только для профи, так что я бы хотела завтра направиться туда. Как раз не будет никаких любопытных взглядов. Не многие решатся туда пойти, потому что в компании друзей не все катаются хорошо, а разделяться такие вот маленькие сообщества не любят. Потому это мой шанс без лишних глаз насладиться одиночеством, снегом и горами. Душа очистится, голова. Будет так хорошо, уже предвкушаю завтрашний день. - Чего ты такая довольная? – Софья спокойно уплетала кашу ложку за ложкой, особо не распыляясь на разговор. Её катка как раз очень сильно обессилила. - Завтра пойду на Дол, - с радостью в голосе заявила, - там трассы только для профи, и проходят возле леса. - М-да, ты вся так и светишься, - чувствую, кто-то послезавтра будет стонать от крепатуры. - Скавронская, - на свободный стул напротив меня уселся парень, которого я помнила как игрока в блиц, но не могла вспомнить имя. То ли Миша, то ли Гриша. - Пойдём кататься на Дол завтра? Там трасы для профи только. - Иди с кем-то другим, - небрежно произнесла я в ответ. Его голос напомнил мне имя. Оно уже вертелось на языке, но вот всё никак не могла вспомнить. И кататься с ним мне совершенно не хотелось. Чувство, что он не совсем тот человек, с которым это вообще стоит делать да ещё и на сложной трасе. – С чего вдруг я? Ты же меня не жалуешь особо. Пусть слова и вырвались прежде, чем я вспомнила, но всё равно это правда. Крюков Дмитрий. Тоже международник, только учится в другой группе. Клеился ко мне после игры, когда я его соперника заклятого разнесла. Помню-помню. Он тогда ещё благодарил меня, комплиментами сыпал, а потом я сказала то, чего не стоило. «Слушай, твоё лицемерие у меня уже наслаивается на ушах. Давай ты не будешь играть благодарную принцессу? Тебе самому надо было победить Смирнова». С тех пор Крюков больше не подходил ко мне. Он не говорил мне ни слова ни разу с той моей победы, даже когда я ушла из блица и вернулась. Он ходил на мои игры, но остался таким же молчаливо скапливающим гнев и обиду. Я не видела смысла провоцировать его на выяснение всяких отношений между нами, ведь его чувства – исключительно его и только его решение. Не собираюсь марать руки об это. - Потому что ты здесь единственная, кто катается на борде так круто, - даже без увеличительного стекла видно лесть. Ну, в самом деле, что ты несёшь. Или ты узнал, что я рассталась с Леоновым, и решил попробовать? Не понимаю я твоих мотивов, Крюков, ой, не понимаю. - Сори, Дим, но с тобой на опасную трассу я точно не пойду, - последний кусок мяса был отправлен в рот, и как бы я надеялась, что это была и последняя реплика диалога. - Ты мне не доверяешь? – он не выглядел каким-то скрытным или замышляющим что-то дурное, но всё же ехать с ним я не собиралась. Хотя бы потому, что на таких трассах мне проще одной. Я отвечаю только за себя, и нет нужды с кем-то общаться, ждать чьего-то спуска, развозить или утирать сопли. Я приехала отдыхать, а не таскаться с парнями. Моя бы воля, я бы сократила время общения в коллективе до минимума, предаваясь уединению с горами и снегом. Когда ещё удастся насладиться этим великолепным воздухом? - Вот когда задают такие вопросы, то доверие уменьшается в геометрической прогрессии, - и хотя я говорила совершенно беспристрастно, Крюкова это злило ещё больше. - Ты же бесстрашная, Скавронская. Думаешь, никто не видел, что ты сегодня выделывала? - я понимаю, Дим, что у тебя есть какие-то свои цели, которых ты добиваешься очень рьяно. Но мне сейчас не нужен никто рядом. Я даже рада, что Софья с Таиром поехали вместе, и мне не нужно уделять им внимание. Они мои друзья, но ещё они пара, которой тоже необходимо уединение. Я просто играю по правилам друзей. – Ты же не такая, как все. - Чего? – я вскинула брови недоумённо, будто бы мне послышалось. В самом деле, что ты сказал сейчас, Крюков? Я сто лет не слышала этого выражения в свой адрес. Не нужно только мне признаваться сейчас в каких-то чувствах, прошу тебя. Не порти мой отдых. Дай мне побыть эготисткой преспокойно. Катерина Скавронская нуждается в восстановлении собственных сил. Мне просто необходим глоток свежего воздуха, а не этот загазованный, пропитанный смогом Киев. - Ты же ломаешь систему, - первый штамп, - потому и споришь с преподами, не подчиняешься беспрекословно приказам. Ведёшь себя так, словно тебе нет дела до учёбы, но всё равно имеешь одни пятёрки. Второй штамп. - Последний раз одни пятёрки у меня были в седьмом классе, - губы растягиваются в ироничной улыбке. - Я не об этом. - А я об этом, Дим, - пожалуй, посмотреть ему в глаза, в конце концов, было бы самой лучшей затеей для убеждения. – Даже если я в твоём понимании супергерой, это не значит, что я добровольно пойду на опасную трасу с тобой. - Чем я тебя не устраиваю? – я ведь не имела в виду ничего такого, на что можно обижаться, а он всё равно злится. – Или мне с нами Орлова позвать? Вы же так «спелись». Ему бы ты доверилась? Софья слегка ударила меня коленом под столом. «Я же тебе говорила, дурочка». Но самое важное сейчас – правильно отреагировать. Мало ли, что случилось там. Всё зависит от восприятия этого происшествия другими, от степени их развращения. - Может, перестанешь фантазировать? – голос был упрямо спокоен. – Я не пойду никуда с тобой: ни на трассу, ни на свидание. На лице Крюкова мгновенно вспыхнула ответная реакция: я попала в яблочко. - И Орлову я бы тоже не доверилась, если тебе так это интересно, - даже его фамилию произнести смогла беспристрастно. Софья права: я действительно стала лучше играть на публику. - Почему? Что за тупой вопрос, Крюков? Серьёзно. Но ответить на него всё же нужно правильно, в соответствии со своей правдоподобной реакцией до этих пор. Иначе выкажу ложь, даже если это не так. Эмоциональностью чрезмерной тут ничего не оправдаешь, как ни старайся. - Потому что это Орлов. Разве нужны ещё какие-то причины? – я задержала на мгновение непонимающий прохладный взгляд на собеседнике и, взяв поднос в руки с грязной посудой, удалилась. Кто бы мог подумать, что Крюков станет ко мне клинья подбивать. Я понимаю, что когда-то стала для него оплотом какого-то супергероя в юбке, но чувство олицетворения божества для мужчины – как-то уж очень унизительно. Это крайняя степень восхваления лишена вообще каких-либо личных, даже плотских, утех. Быть музой – я ещё понимаю, но вот эти жертвы, вся эта любовь-морковь и слюнявчик на груди – не для меня. Он может выглядеть дофига крутым, этот Крюков, может покупать себе новые гаджеты ежемесячно, носить шмотки дорогие, улыбаться всем девушкам и строить из себя неприступную скалу разврата и похоти, самолично выбирающей жертву. И какой в этом смысл, если я знаю, что скрывается за этой бронёй? - Ты не считаешь, что должна объясниться? Я узнала бы этот голос в любом искажённом виде. Повеяло таким однозначным холодом. Нет сомнений: он явно в гневе. Знать бы ещё от чего. Не мог же он слышать нашего разговора с Крюковым. Совать нос не в свои дела – немного не в его стиле. Так что узнать бы, по какому поводу удостоилась подобного внимания от того, кто сам утром приставал ко мне с расспросами, какого хрена я постоянно смотрю на него. - Добрый вечер, - я остановилась и развернулась нормально. В вестибюле никого не было, кроме охранника, который уставился в свою газету. Даже девушка с рецепции отошла поужинать. – И в чём же на этот раз? Слишком много он вообще требует от меня в последнее время. Если это ещё повторится, то точно начну задумываться над значением всего этого ералаша. - Ты обсуждаешь меня с кем попало? Я не думал, что ты готова упасть в моих глазах. Вот как. Выходит, слышал всё же. А мне казалось, что его не было поблизости нигде. Ну, ладно. Ничего такого плохого не говорила. Камень в огород не кидала. С чего вдруг так наезжать на меня? - Вас это не должно задевать, Егор Дмитриевич, - я намеренно правильно сказала отчество, намекая, мол, не шутки с вами шучу. – Ведь чем вы дальше, тем меньше вероятность, что мы столкнёмся. Разве не этого вы добиваетесь, - сделала характерную паузу, - чтобы я не влюбилась в вас? - Прибереги эту лживую отстранённость для своих сверстников, - а он говорил так же холодно и безлико, как обычно. И столь же обычно пронизывал меня своим взглядом, словно на шампур надевал. – Я вижу, когда ты лжёшь. Вот и что мне заявить на это? - Увы, ничего более характерного, для вас у меня нет. - Ты не сможешь меня избегать здесь, как на сессии. Егор подходил чуть ближе, снижая так же и тембр голоса. На расстоянии вытянутой руки он стоял, совершенно не отвергая ни моего существования, ни моих слов, ни этой атмосферы, накалявшейся между нами. Хотя, надо признаться, атмосферы как таковой не было. Он был холоден и отдалён, а я старалась никак не реагировать на него. Ни улыбкой, ни злостью. Либо во мне закончились чувства, либо они дремлют, либо не та обстановка, чтобы нервничать. - Мы виделись на экзамене, - безапелляционно произношу я, опуская утешительный взгляд в пол. – Разве мы должны видеться по какому-то особому графику? Он тяжело вздохнул. Мои волосы дрогнули от его дыхания, и я сразу поняла: сейчас что-то будет. Он явно недоволен моими словами и поведением. Не оправдала его ожидания. Ну, надо же. - Ты должна видеть меня чаще, - он говорит так, словно констатирует этот факт мне в сотый раз с какой-то небрежной усталостью, но не таким прохладным голосом, как раньше. – Ты должна смотреть на меня, рассматривать так, словно я могу исчезнуть. Что он… О чём он говорит? Я была изумлена. Подняв взгляд, увидела перед собой Егора. Он действительно так близко, а моё нутро с неимоверной скоростью набирает обороты сердечного ритма. Ещё секунду назад я была спокойна, как трепетная лань, а сейчас уже напоминаю кипящую воду. К лицу приливал жар. Егор смотрел на меня в упор так, словно хочет запомнить меня, словно он говорит не для меня, а для себя. - Твои глаза должны запечатлеть каждую мою черту, а пальцы – желать прикоснуться ко мне. Да что он творит, твою мать? Я не знала, как на это реагировать? Он не может быть серьёзен. Это же Егор. За весь день он вёл себя так странно, но я и не могла предположить, что это всё закончится таким образом. Какую чушь он мне тут вталкивает? Что? Смотреть на него? Запоминать образ? Желать прикоснуться? А сам-то ты делаешь то, что хочешь, а? - Разве ты не хочешь узнать, как я изменился? – чёрт, я краснею. – Разве не об этом ты думала всё то время, пока мы ехали сюда? Ведь я буду совсем рядом. Сердце предательски ухнуло, и я ощутила, как внутренности язвенно лопаются. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Ты придурок, Егор. Какой же ты конченый придурок. Это же надо мне такое сказать именно сейчас? Когда я весь вечер планирую быть счастливой от одиночества в горах, ты мне навязываешь какую-то ересь чувственную. Я не должна ничего к тебе испытывать. Я не хочу к тебе прикасаться. Я не хочу тебя наблюдать перед собой. Я не хочу тебя запоминать. Мне надоело хотеть этого вхолостую. Ты противен мне своим эгоцентризмом и надменностью. Хватит того, что я испытала. Чёрт, а я ведь была готова ко всему, приезжая сюда. С самого Нового года я была готова поставить крест на этом всём. Я была готова забыть и окончательно расстаться с тобой, вспомнила бы все техники Ярослава, приняла бы предложение Пашки, завалила бы себя работой, учёбой, дипломом. Да пофиг, чем угодно, лишь бы не лицезреть тебя больше назначенного расписанием. Какого же ляда ты мне сейчас ломаешь эту установку? Я ведь загадывала желание быть счастливой в этом году, исполнять свои мечты и становиться лучше. Какого же… ты вот так заявляешься передо мной… требуешь чего-то. Я ведь не железная, болван. Долго не смогу прикидываться равнодушной и безучастной. Ты не сможешь долго видеть моё непроникновенное лицо. Так перестань меня мучить, дьявол тебя дери. Хоть в этот раз оставь меня в покое, когда я решила просто быть собой и наслаждаться своими чувствами в самом их сочном проявлении. Блин, если я так решила, то по идее не могу противиться слезам, если хочу дать им волю. Дурацкая установка на честность. Аж бесит. И надо было тебе устраивать сцену прямо сейчас, вначале поездки. Дурацкий практикантишка. - Я буду совсем рядом, - он не отводил взгляда, а я не находила смелости посмотреть в ответ, - а ты ведёшь себя так несмело. Трусишка Скавронская. Чёртов Егор! Я подняла взгляд с теми полувлажными глазами, которые были. Не знаю, чего так растрогалась, что вообще меня подкосило. Я сломалась так просто, даже не осознавая, верю я его словам или нет. Он ведь не сказал ничего особенного: только то, как мне стоит себя вести, и ничего о том, что сам испытывает. Как всегда, ты как всегда ведёшь себя так эгоистично, Орлов. Ты труслив не меньше моего. Между нами повисло молчание. Похоже, мне нужно было бы что-то ответить, но в горле застрял ком, мешающий хоть звук произнести, не то что целое слово. Я мучилась этим, застывшими в глазах слезами, истерикой, подкатывающей где-то в районе грудной клетки. Как же ты меня мучаешь, Егор. Прошло столько времени с тех пор, как я испытывала нечто подобное, а ты всё так же мучишь меня. Ты имеешь всё такую же власть надо мною. Я ненавижу тебя за это, за то, что ты не понимаешь, как сильно мне достаётся от твоих поступков, как сильно мой мозг привык к тебе. Он привык ловить твои взгляды, искать тебя, желать оказаться ближе. Мне кажется, мой мозг любит тебя всего-навсего. Но мозг – это ведь не вся Скавронская. Я не могу просто так взять и расшибить себе лоб об эту фразу, просто потому, что мне так кажется. Я не стану. Его ладонь мягко объяла щеку, которая ещё утром резанулась его молнией. И хотя следа не осталось, но он всё равно пальцами провёл эту невидимую черту. Один раз. Ещё один. И ещё. Словно стирал вытекающую кровь ласковыми движениями. Кровь, видимую только им. Порез, причинённый только им. По коже миллионами мурашек разбегались разные ощущения: от негодования до смущения. Я всего лишь хотела, чтобы ты перестал меня провоцировать и проверять на чувства к тебе. Я ведь знаю, что это проверка и не более. Ты ведь себя любишь больше всего на свете. Подтверждаешь это поступками, что я перестала сомневаться в этом. А теперь? Что за эгоистичная жажда быть любимым мной? Перестань это делать. Его пальцы медленно проводили по скулам. Каждую клеточку, каждый сантиметр внимательно затрагивая, я чувствовала, как загорается сильнее лицо и как сильно окатывает ледяной водой всё остальное тело. Кажется, будто пряди волос тоже горят от его прикосновений. Кончиками пальцев он обводит контур уха, не произнося ни слова. Такое молчание было самым приемлемым дополнением к ласке. Слова тут были излишни. Со слезами на глазах я не решалась снова поднять глаза. Но он не смотрел на меня. Он смотрел на мои скулы, когда гладил их. На щеку. На ухо. Кажется, это он запоминал меня, смотрел, что изменилось во мне со времени нашего разрыва. Мы ведь так давно не оставались одни и не рассматривали друг друга с таким усердием. Гортань удивительно тесно сжималась, словно чьей-то железной хваткой, и я ощущала жгучую потребность в холодном воздухе, обязательно болезненно резанувшем лёгкие. Мне бы уличного мороза сейчас да снега, откинуть в сторону все предрассудки и догадки. Мне просто это нужно. И плевать, что можно заболеть. После этого откровения мне не страшен ни один вирус. Я бессмертна, если его ласка имеет хотя бы сотую часть правдивых чувств. Вздох Егора, будто раскатом грома, разносится по вестибюлю. Опустив голову, он последний раз проводит по скуле и убирает нехотя руку. Егор молчит, но я чувствую эту повисшую тягость между нами. С каждым мгновением она становится все немыслимее и невыносимее. С воздуха она просачивается в лёгкие, усугубляя состояние нашего тела до самой крайности. Оно будто парализовано. Я не могу отойти от этого ритуала. Слишком всё как-то нереально для того, кто только недавно чувствовал себя живее всех живых от яростных порывов ветра в лицо на склонах. В ногах заметная дрожь и отёчность. Судорогой сводит конечности. Ступни ледяные – я даже в колготках чувствую эту ни с чем не сравнимую стужу. И мелкие противные покалывания исходят изнутри, откуда-то из мышц около костей. Густая кровь, словно томатная паста, сахарится в районах грудной клетки и мозга. Мне невыносимо представлять, что это всё произошло на самом деле. До ужаса невыносимо. До потери рассудка. Я отказываюсь верить в то, что он смотрит… Чёрт, он смотрит на меня так хрупко, что я сдаюсь. Я просто адски сдаюсь под этим взглядом. Я просто не могу сопротивляться его искренности. Мне так хочется верить, что это всё не выдумка, что это не мой глюк, что это не сон. Явь. Чёртова, блядская явь пронзила меня в самое сердце тогда, когда он окликнул меня и приказал объясниться. Не нужно было верить тому, что он тогда сделал. Не нужно было принимать это, как есть. Я слабохарактерная, вероломная девица. Ядовитые пары какой-то ели наверняка въелись в мой мозг: мне ведь кажется, что он стоит и смотрит на меня с такой щемящей грудь нежностью. Мне ведь кажется, что Егор так близко, что можно прикоснуться к нему? Господи, в которого я не особо верю, скажи мне, что это галлюцинация. Я прошу тебя. Разуверь меня в том, что я вижу. Скажи, что мои глаза мне лгут. Скажи, что это всё моё желание, всё выдумка. Я справлюсь с этим, но не с правдой. Скажи мне, что это мираж. Иначе я сойду с ума от счастья и неуёмных сожалений.