Подчинить хаос

- Ты должна видеть меня чаще. Ты должна смотреть на меня, рассматривать так, словно я могу исчезнуть. Твои глаза должны запечатлеть каждую мою черту, а пальцы – желать прикоснуться ко мне. Разве ты не хочешь узнать, как я изменился? Разве не об этом ты думала всё то время, пока мы ехали сюда? Ведь я буду совсем рядом. Я буду совсем рядом, а ты ведёшь себя так несмело. Трусишка Скавронская. Спустя несколько минут до безумия интимного момента в коридоре послышались шаги. Это вернулась девушка на рецепцию. Тот факт, что она тут работает, не избавляет её от желания засунуть свой любопытный нос куда-то. Лучше действительно не попадаться никому на глаза. А охранник скорее заинтересован в каком-то веселье, которое не запечатлеется ни на какой камере. Надеюсь, необходимости просматривать их до конца нашей поездки не будет ни у кого. Ведь если что-то случится, то вся правящая верхушка, сотрудники университета, преподаватели, поехавшие с нами, узнают об этом инциденте. И пусть между нами по факту ничего не было, но подозрения всё-таки падут. А я не хочу этого. Пусть лучше всё остаётся в секрете по максимуму. Нет, верить больше Егору я не стала от этой сцены, но будет сумасшествием кидаться в омут с головой ради такой незначительной цели. Егор удалился в другой коридор. Я направилась следом, не желая стоять, будто статуя, посреди вестибюля, привлекая ещё больше внимания. В зале сбора и ожидания с мягкими диванчиками и столами для настольных игр посетителей был выход на веранду. Дверь оставляли открытой для курильщиков, даже расположили пепельницу там и снег регулярно чистили. Подогрев отсутствовал, потому холод уличный чувствовался всем телом. К тому же, стеклить эту веранду никто не собирался – летом сюда выставляли плетёные кресла из столовой. В отражении стекла я видела лишь собственную озадаченную фигуру, нерешительно сжимающую кулаки. Я не знала, стоит ли идти к нему сейчас и продолжать разговор. По сути, продолжать нечего. Вернее, нет смысла. Есть ведь реплики, после которых говорить что-либо – простое сотрясание воздуха. Его эгоцентричное признание было одной из таких реплик. Сейчас в зале никого не было, ни души. Мне ничего не мешало выйти к нему на веранду, не боясь быть застуканной. Свет от люстры не позволял видеть того, что происходило за стеклянной дверью в полутьме. Вопрос решался только со мной: идти или нет. Как мне реагировать на то, что сейчас произошло? Позволить твориться вещам, пойти на поводу у своих желаний, довериться им или снова поставить себя в рамки и попытаться возобладать разумом над ситуацией? Когда в последний раз это случилось, он получил пощёчину. Я приблизилась к двери, и, прикрыв вокруг глаз руками пространство, вгляделась в улицу. Егор стоял разбитым, но даже это выглядело мужественно. Его спина была сгорблена вместо обычной осанки, плечи напряжены и подняты до самых ушей. Пусть и опирался локтями о деревянную толстую ограду, но всё равно я пришла к выводу, что никогда его таким не видела. Так вот, как он выглядит, когда измучен. Я не знала, что он вообще бывает когда-то таким. Думала, он давно уже заковал своё тело, как и разум, в силки нравственного садизма. Издеваться над другими без сожалений – это одно. Он ведь жесток не без причины – он хочет научить других быть такими же хваткими и жёсткими, как сам. Делает по своему образу и подобию. Так, как умеет, как делает, как знает. Потому что считает, что это самый эффективный и простой способ получать от жизни то, что хочешь. И другого способа он не знает – только труд, усилия и крайности. Выглядит так, будто я оправдываю его, да? Но Егор – человек. И видя его таким, видя его уязвлённые места, которые тоже, вероятно, сочатся моим ядом, я понимаю, что тоже могла причинить ему боль. За пять лет я ни разу не задумывалась над тем, каково было ему. Вернее, задумывалась, но хотела, чтобы он страдал, чтобы он вернул меня, чтобы он был у моих ног, чтобы он сделал первый шаг. Вот такой вот бок комплекса вылез. Мне нужно именно его признание, потому что он причинил мне боль. Я хотела возмездия и справедливости, хотела заставить его пережить те же самые эмоции, которые мучили меня. А жизнь действительно беспощадна и честна. Она беспрекословно выполняет твои желания. Ведь я так алчно желала справедливости, использовала другого парня, а затем и всех людей вокруг. Мне кажется, я бы могла зайти ещё дальше. Меня не пугала перспектива обзавестись каким-то парнем, а после найти ещё одного и ещё. Быть с несколькими, спать с ними. Эта «справедливость» ослабила мои моральные устои, расшатала их или наоборот, раскрыла мне глаза на жизнь, на то, что на самом деле важно в этой жизни. Тело – это просто тело. А мы так боремся за всю эту структуру, за свою девственность, за чистоту и непорочность физическую, а голову забиваем всяким смрадом. И куда же девается славно известный стыд, когда мы заполняем свою голову комплексами и стадными инстинктами, чужими мыслями и штампами? Нет ничего ужасного в том, чтобы любить секс, чтобы иметь фетиш, чтобы желать какой-то ситуации или нескольких партнёров. Но это же табу, не так ли? Можно подумать, засирать свою голову стереотипами – это не лишение девственности, не безжалостное насилие над своим мозгом. Люди ограниченны и оттого глупы. Егор закурил, чем оторвал меня от бесцельного созерцания его спины. Нужно быть честной с ним. Я ведь хочу выяснить всё для себя. Почему же мне нужно стыдиться своих чувств? Что в них такого? Что он с ними сделает? Они ведь мне принадлежат, они моя заслуга и ответственность. Высмеять ему их не удастся, пока я сама не позволю. Так что краеугольный камень этой ситуации – это я сама. Морозный воздух приятно резанул мои ноздри, а затем и лёгкие. Гортань неприятно обожгло холодом, и я закашлялась. Порыв ветра всколыхнул лёгкие гардины. Я даже сквозь тапочки ощущала хрупкую трещащую древесину. Она скрипела и кряхтела под моим весом. Минус на улице, должно быть, большой, но мне слишком жарко, чтобы ощутить что-либо, кроме прохлады. Егор даже не обернулся: он по-прежнему стоял спиной ко мне и спокойно докуривал сигарету, периодически стряхивая пепел в рядом стоящую пепельницу. Лунный свет мягко рассеивался по снежным насыпям в окрестностях пейзажа. Горный массив полутонами расплывался вдали. Из-за концентрированного морозного воздуха, глаза неточно видели дальнее окружение. Зато Егора вот я видела отчётливее некуда. В своей водолазке он выглядел крайне неуместно в такую температуру. Белесый свет фонарей распадался на очаги, следующие вдоль дорог для проезда машин. В масштабе горной гряды это выглядело как гирлянда для новогодней ёлки. Так магически прекрасно, что захватывало дух. Я подошла и стала рядом, так же опираясь в деревянный массивный поручень. Егор не шелохнулся ни разу. Он знал, что это я. - Почему я должна тебе верить? Этот вопрос не крутился на языке вовсе. Я вообще не знала, что говорить. Кроме решения идти сюда, у меня не было никаких дальнейших пунктов плана. Я решила довериться тому, что чувствую, хотя бы раз. Я решила сделать так, как пожелала: быть честной и следовать за своими желаниями. Не просто детские прихоти и капризы, а осмысленные желания, за исполнение которых я готова отдать что-то ценное. И сейчас за этот вопрос, за возможность поговорить я готова отдать очень многое, потому что я впервые увидела слабую сторону Егора, которую он сам позволил мне увидеть добровольно. Он знал, что я пойду за ним. Он знал, что я увижу. Он ведь знает меня, пусть и не так хорошо, как раньше. Но мои привычки неизменны, и ему хорошо известны. Это не разыгранная партия, в которой я заведомо проигравшая сторона. Может ли быть, что он действительно решил побыть со мной собой? - Потому что ты не можешь иначе, - он не скрывает своей изнеможённости в голосе. Да, я не могу иначе, ты прав. Иначе меня бы здесь сейчас не было. Сам факт моего местонахождения рядом с тобой говорит о некой незавершённости и моём любопытстве. А я не люблю аморфные вещи, ситуации и поступки. Я люблю ясность и чёткость. - Тогда почему ты позволяешь этому случаться? – мой голос звучит приглушённо и осторожно. Меня пугают те мысли, которые превращаются моментально в слова, ведь, по сути, я сейчас не раздумываю над ними. Я просто хочу говорить это и говорю. – Мы ведь знаем, чем это закончится. Последние звуки едва вырываются из горла. Застревает ком, и я изо всех сил стараюсь подавить рвущийся крик отчаяния наружу. Мне до ужаса обидно и больно. Старая рана, которую я так долго выхаживала, заделывала, заживляла всякими средствами, разрывает стежок нитки за стежком навстречу вот этому человеку. А ведь он просто рядом, даже не касается меня. Одного взгляда на него мне достаточно, чтобы снова ощутить старый болезненный укол. Я стискиваю со всей силы челюсти, чтобы не выдать ни всхлипа разочарования и тоски, потому что сейчас не время и не место демонстрировать эмоции. Войдя сюда, я решила продолжить диалог, а не рыдать без конца. Ещё чуть-чуть, прошу тебя, побудь сильной, Кать. Ещё чуть-чуть, пока не доведу разговор до точки. - Никто не знает, чем это закончится, - его рука плавно скользит к пепельнице и с таким усердием стирает в щепотку пыли остатки сигареты, - потому что ещё не конец. Иди внутрь, замёрзнешь. Глядя на размозжённую до первобытного состояния сигарету, мне стало ещё хуже. Егор ушёл медленно, но останавливать его я и не подумала. В пепельнице остался один табак, примеси и ошмётки разорванной бумаги. Вот, чья судьба уже свершилась. Выполнила свою миссию, и конец для неё. Теперь ты, сигарета, точно знаешь, чем всё закончится, когда это свершилось уже. Но между нами с ним ещё ничего не произошло, значит, это ещё не конец? Ветер лёгкими дуновениями улёгся где-то у подножья вершин. Гостиницу опутывал промозглый зимний мрак из тишины и сурового блаженства. Поблёскивающий снег умиротворял мою потребность в видении чего-то земного. В последнее время мне так не хватало сил земли, надёжности и твёрдости под ногами. Но теперь я вижу перед собой столько опоры и заведомо уверена в том, что происходит сейчас. Стояла тихая зимняя ночь. Гул из гостиницы разносился лёгким эхом, но гораздо ярче в ушах звучало его «замёрзнешь», брошенное без обычного пренебрежения и отвержения. Когда он вот так принимает меня за человека, я не могу игнорировать его. Минуты тянулись очень долго, но заходить внутрь не хотелось. Скавронская – любитель холода, зимы и снега. Но этот вид на горы именно сейчас – бесценная драгоценность. Не хочу ни секунды терять ни её, ни оставшегося запаха сигарет Егора, ни его едва ощутимого духа. Здесь мне так отчётливо кажется, что мы близки. Не хочу уходить и лишать себя даже мгновения этого ощущения. Упрямая, словно баран, я стояла, обнимала себя руками, скрестила ноги, сжималась, как могла, и невероятно дрожала. Но даже при таком раскладе возвращаться в тепло, где смешаны запахи людей, духи людей, мысли и энергетические потоки, не хочу. Там я потеряю эту нить, условно связывающую нас. Она недолговечна, скоро совсем исчезнет – достаточно лишь лёгкого дуновения ветра. Но ещё чуть-чуть я хочу побыть наедине с тобой, насладиться этим моментом. Дверь открылась, и я дёргано обернулась. Стиснутые челюсти дали слабину, и зубы застучали, словно пулемётная дробь. - Я же сказал идти внутрь, - его лицо особо не выражало никаких эмоций или я их просто не видела в полумраке. Обернувшись лицом к горам, я попыталась вернуться в то смиренное состояние, в котором холод физический отходил на второй план, уступая психическому удовлетворению. Наедине с Егором это получалось с трудом. Внутри всё тоже дрожало, но не от холода. От близости тело трясло ещё активнее. - Почему ты меня не слушаешь? – его голос сквозил усталостью. Он подходил ближе. Чужое дыхание скользнуло по волосам. Он мягко провёл ладонями вдоль моих рук, подходя всё ближе и заключая в объятья, пока я лопатками не ощутила его грудь. Волна жара хлынула откуда-то из поясницы и щекоткой прошлась до шейных позвонков. Подбородок Егора касался верхушки правого уха. Лёгкая небритость раздражала кожу, но прерывать эти объятия было выше моих сил. Ладони Егора согревали мои собственные. Словно большая батарея, он стоял сзади и отдавал накопленное в гостинице тепло только мне одной. Впервые вместо знакомого пламени мою леденевшую стать объяло нечто не такое опасное и смертельное. Хрупкое и ласковое тепло пробивалось изнутри меня – оно отзывалось на такое отношение. Никогда раньше, ни с кем раньше я не испытывала ничего подобного. - Это так приятно, - грудной голос, который я совершенно не узнала, прорывался из той же впадины, что это хрупкое тепло, - твоя забота. Ведь это впервые. Эти слова меня ничуть не смущали. Я чувствовала необходимость сказать это, словно признать, обозначить вслух, проверить, реально ли это ощущение. И оно оказалось не выдуманным. - Дура ты, Скавронская, как ни посмотри, - его шёпот поверх моей головы вызвал смущённую улыбку. – Ты замечаешь только ту заботу, которую уже невозможно скрыть. Почему-то слышать что-то другое в этой ситуации мне казалось невозможным. Я стояла и улыбалась уголками губ, абсолютно не двигаясь. В какой-то степени потерять эту интимность момента стало моим страхом. Что-что, а выносить одиночество теперь казалось непосильным. Возможно, я просто устала от притворства, ото лжи, от противоречий, разрезающих мою грудь и тело на неравные куски ежедневно. Если я позволю Егору занять важное место в своей жизни, потеря станет слишком болезненной. Не уверена, что смогу пережить её и выйти из ситуации с гордо поднятой головой, как в прошлом. Хотя моя гордая голова тогда – заслуга апостолов и Ярослава, дедушкиной дачи и зимы. Если бы не совокупность всех этих факторов, где бы ты была сейчас, Скавронская? Что бы ты представляла из себя, ты знаешь? Даже думать об этом очень неприятно. - Как только мы уедем отсюда, ты снова станешь настоящим гадом? – я прикусила губу, стараясь отвлечься от жалких мыслей о потере. Егор такой. Сволочь. Идиот местами. Но эти его недостатки кажутся слишком уж условными. Они на словах выглядят страшно, облачённые в какие-то кошмарные костюмы. Или я привыкла к Егору, потому недостатки ничуть меня не пугают? Он позволял мне видеть самые свои ужасные стороны. Будь я чуточку умнее, поняла бы, что это тактика «не влюбляйся в меня». Спустя столько времени я, наконец, поняла, что за пазл складываю. «Не видь во мне мужчину», «я разбиваю жизни женщин, старше тебя», «не смотри на меня». Должно быть, мне стоило понять это давно, а не принимать как весёлую игру. В итоге я сама себя испытывала на прочность? Знаю, что это моя вина в том, что случилось. Мне нужно было поставить точку тогда – подсознательно я чувствовала собственную причастность в большей степени, чем его нарочное великодушие увлечься несовершеннолетней, похожей на бывшую девушку. Он же отомстить мне хотел сначала, наверное, использовать так же, как его использовала она. А я, дура, видела в этом испытание, подыгрывала ему, совершенно не подозревая, как ошибаюсь. Если бы не та встреча с Леной, если бы не тот день годовщины, рискнула бы я когда-то так приблизиться к нему? Он тоже молодец. Играл-играл и заигрался со мной. Я сомневалась, видел ли он во мне меня, пока не покончила со всем. И как только это случилось, жалость к себе накрыла с головой. Потом мне стало просто не до понимания Егора. Я ведь ни разу не пыталась понять и простить его поступок. А теперь прошла этот же путь использования и чувствую себя до парализации отвратительно. То, что я сделала с Костей, это унизительно. Неужели мне действительно можно было так поступать с человеком? Кто мне дал такое право? Что за грёбаный стокгольмский синдром с осложнениями? Я ведь сама стала такой, а теперь пытаюсь исправиться, исповедаться, встать на свой путь. Есть ли в этом смысл, когда столько дел уже совершено? - Я по натуре гад, Скавронская, - он усмехнулся, и ухо неприятно кольнуло его щетиной. - Это точно, - интересно, а я тоже гадина по натуре? Костя наверняка не простил меня ещё и очень злится. Но только таким путём можно забыть и перечеркнуть все тягучие воспоминания, пронизанные тоской. Только так он сможет быстрее пройти этапы разлуки вплоть до прощения и тогда уже научиться реагировать на прошлое. Это позволит ему с улыбкой вспоминать меня. Я хочу, чтобы он простил меня побыстрее и шёл дальше. Он слишком хороший, чтобы сидеть на одном месте и убиваться горем. Егор сильнее сжал меня: он, видимо, уже продрог немного. Теперь греться мы будем друг другом. Он наклонил голову, не нарочно касаясь губами уха. Я не видела, как опустились его веки, и он в кромешной тишине наслаждался этим моментом. - Мне теплее с тобой, - я нерешительно прервала молчание, пока его жест не стал выглядеть крайне странным. – Зачем постоянно вести себя так? - Как? – он не шелохнулся, только дыхание и движение губ объяли ухо. - Словно ты хочешь причинить мне боль, - я говорила так же, не думая ни о чём, но эти слова были вырваны из прежних скоплений моих мыслей, потому что казались мне до ужаса знакомыми. Я когда-то уже проговаривала их самой себе. - А кто называет меня садистом? – его грудь вздрогнула от короткого смешка, а ухо снова ниспослало всему моему телу дрожь. От этого Егор смял мою кофту в объятьях, прижимая меня к себе. - Потому что ты и был садистом, - я запинаюсь, покоряя внезапное желание коснуться пальцами его головы, наклонённой справа. Он по-прежнему стоит с закрытыми веками. – Я прекрасно помню, словно это было вчера. Ты омерзителен, Егор. Я настолько тебя ненавижу, что не хватает слов. Только и могу, что болтать всякую чушь. Мне, дуре, как ты говоришь, это позволено. И эти мысли я тоже уже когда-то проговаривала про себя. Но сообщать их ему, вот так доверчиво выдирая из собственного прошлого, мне было немного боязно. Егор не шелохнулся ни разу, даже волосы его не дрогнули. - Да, ты настоящая дура, Скавронская, - произнёс он без единой фальшивой ноты. – Как долго ты бы ещё притворялась такой лживой? Ты не умеешь врать мне, сколько ни старайся. Я всё равно увижу твои чувства. А это звучало страшно. Пусть и говорил он без прежней усталости, робости или смятения, но одна его физическая близость, одно тело, которое зарождало эту невероятную горячность между нами, начисто стирало веру в его жестокие речи. Они правдивы, оттого и жестоки. Это ведь истина, Кать. Ты и сама знаешь. Но слышать это слишком неприятно. - Тогда не мучай меня. - Если я не буду мучить тебя, ты так и останешься никем, - он вздохнул легко и открыл веки, глядя не на меня, а вниз, прямо перед собой. – Ты не сможешь вырасти прекрасной женщиной, если будешь постоянно бороться, заботиться о других или только о себе. Пока ты не поймёшь меня, ты не выживешь в мире сплошного политического лицемерия. - Вот за это я тебя и ненавижу, - я поджала недовольно губы и хотела дёрнуть головой, чтобы разорвать контакт между нами. И чего он припочковался к моей голове? Мысли читать так всё равно не научится. – Ты думаешь, что учишь меня как самый настоящий учитель, но ты давно им не являешься. А если честно, никогда и не являлся. - Тогда кто я для тебя, Скавронская? – он краем глаза уставился на мои надбровные дуги, потому что глаз не мог видеть. – Скажи, если не боишься. И как разговор вот так завернулся? Хотя это же Егор, он всегда может всё выкрутить. И вместо разбирательств с ним, в итоге интересуемся моими чувствами. - Я пытаюсь поладить со своими чувствами, быть честной с собой, - это можно не скрывать, да и смысла нет. – Я хочу понимать себя, а в итоге ты ставишь меня снова в неловкое положение. - Почему? Что такого в том, чтобы сказать мне очередную правду? – он недоумевал, но это похоже на очередной развод. – Ты же меня ненавидишь, потому о моих чувствах совершенно не заботишься. А вот и смысл развода. Провокация в совершенном виде, хотя я её не совершила ещё даже. Он стал ещё лучше, этот плут. Он владеет словом на другом уровне. Он вырос. - Я не верю тому, что ты сейчас стоишь рядом, - это была первая мысль, возникшая в голове. Его брови едва заметно вздёрнулись, а лёгкий свистящий выдох замер. – Не понимаю до конца, почему ты здесь и так себя ведёшь. - Я же говорил, - возобновил он самообладание, - что учу тебя. Ты моя ученица, Скавронская, хочешь ты того или нет. Первая и единственная. Так безапелляционно, что и поспорить нельзя. - С чего вдруг? Что за критерии? – я сама подняла голову на него и взглянула в глаза. Ответ последовал незамедлительно, как только установился зрительный контакт. - Ты пошла по моим стопам, начав использовать людей, но поняла, какой утопией для тебя самой это является. Потому всё, что ты можешь сделать для себя, это научиться быть честной со своими мыслями, - он прикрыл снова веки на несколько секунд и замолчал. После тяжёлого вздоха, продолжил: - Думаешь, я не проходил этот этап? Этап, который Егор тоже проходил? Значит, он тоже такой? Он тоже нашёл только один выход из ситуации? И этот выход – перестать лгать вовсе, чтобы искоренить этот сорняк. Плевать, каким тебя будут воспринимать другие, но себе позволить лгать дальше нельзя, иначе это привычка возобладает над тобой и неизвестно, сколько людей ещё пострадает от твоих манипуляций. Выходит, я пошла путём Егора намного дальше, чем думала? Выходит, он сейчас… Он сейчас честен с собой. Если так, то всё сейчас – не игра? Это он хочет себе позволить делать? Быть рядом со мной, учить меня, помогать мне выкарабкаться из той пропасти, в которую я попала из-за него же. Вот почему он такой. Вот почему он так себя ведёт. Вот почему он так поступил тогда после блица на кафедре. А я не поняла, почему… Чёрт, всё это время я провела впустую, считая его тем же самым Егором пятилетней давности. Я изменилась и хотела доказать ему это, доказывала так отчаянно, что забыла о том, как может измениться другой человек. А он смотрел за моими жалкими попытками быть оценённой им и понимал, что единственная, кто не менялся, была я. «Сколько ни гонись, мне тебя никогда не догнать, да, Егор?» «Я в этой игре дольше твоего, Скавронская. Не сравнивай нас». Мне казалось, он бы так ответил на мой немой вопрос, застывший в глазах, если бы видел их. Но он просто стоял с опущенной головой и закрытыми веками, словно каялся в своём сознании невидимому пастору. От этой картины, такой близкой ко мне, от которой сердце учащённо бьётся, я теряла нить реалий. - Ты моя ученица, Скавронская, - внезапно продолжил он, возвращая меня к реальности из собственных глубоко философских размышлений, - потому что ты решила идти моим путём. - Я не решала этого, - обречённо произнесла я, опуская взгляд. - Отнюдь, - Егор открыл глаза и посмотрел на меня. – Ты стала моей ученицей в тот момент, когда впервые задумалась обо мне как о мужчине. Тогда тебе и восемнадцати не было. Его привычный тяжёлый взгляд прокалывал моё нутро насквозь раз за разом, словно цыганской иглой, вводя до конца ушка вовнутрь. Органы отдавались безукоризненно этим ощущениям – болезненно-пыточным до потери рассудка от превозмогания антагонистической привязанности к тому, кто управляется с иглой. Было видно, Егор осуждал меня за прошлое, за то, как глупо я себя вела, но вместо презрения он водружал на мою голову ответственность за свои поступки. Он заставлял испытывать цену за мои решения, ведь, получая что-то ценное, ты должен отдать нечто не менее ценное. И это раньше мне тоже было неведомо. Теперь у нас есть, о чём помолчать. С момента его последних слов прошло несколько минут прежде, чем он сильно вздрогнул, а затем удалился в гостиницу. Больше стоять здесь незачем, потому мне стоило вернуться, чтобы не заболеть. Да и завтра предстоял трудный день и ранний подъём. Завтра мне снова понадобится всё мастерство и сноровка, чтобы прочистить голову после сегодняшнего на профессиональной трассе. Но это будет завтра. А сегодня я хочу расслабиться и позволить мыслям о Егоре захватить мой мозг в сладкий плен. Расшибиться бы насмерть на этом склоне. Слететь с катушек, сильнее вильнуть, сместить центр тяжести вперёд и просто полететь кубарем. Тогда свист ветра будет невероятно сильным, и я смогу полностью опустошить свою голову. Мысли умчатся со скоростью ста восьмидесяти километров в час, и прежде, чем я потеряю сознание, в голове будет невероятная лёгкость и чистота. Терпеть самостоятельно эти позывы, выдирающие мои кишки из организма – мне не справиться с таким. Слишком большой ком ответственности Егор возложил на меня. Он решил, что мне это по силам, но я не уверена, переживу ли. Я проснулась утром с ощущением полного опустошения. Как желудка, так и мыслей. Словно после сумасшедшей гонки, опасного спуска и часов лежания в снегу, в голове было так тихо. И эта тишина пугала. Как затишье перед бурей. Во сне нет ни единого компонента, способного вот так меня успокоить. Что же мне снилось? Я не придаю значения снам, но в этот раз меня не покидает чувство тревоги и борьбы, в которой мне не выжить. Дурацкое чувство превосходства и сил, неподвластных мне. - Ты дёргалась во сне, - Софья вышла из душа, вытирая волосы. Её голос испугал меня. Я забыла, что не одна живу, что нахожусь на курорте в гостинице. Странное чувство, очень странное. - Что вчера случилось? – она прошла в комнату и, бросив полотенце на кровать, взяла расчёску распутывать мокрые волосы. Вчера я вернулась после разговора с Егором Дмитричем в свою комнату. Здесь никого не оказалось, потому я отправилась в душ, а затем легла спать. Ещё долго лежала под одеялом, укрывшись с головой, прокручивая детали диалога. Вернее, то, что запомнила. Его объятья, его дух – я смыла их в душе. Теперь его сигаретно-мужской запах остался только в волосах. Я заплела косичку перед сном, чтобы во сне случайно не наткнуться на особо пахнущий Егором локон. Почему-то сама мысль внезапно впустить его в свои сны стала меня пугать до чёртиков. Довериться ему сейчас боязно. И хотя беседа была крайне странной и откровенной, я понимала, что доля фальши имеет место присутствовать. Но он тоже честен, он выбрал путь откровения, чтобы избавить свои руки ото лжи, чтобы перестать вить верёвки из окружающих и забивать ими пустоту в своей душе. Единственно верный, этот путь был выбран мною из очень шатких, но весомых опасений стать Леной. Этот страх куда сильнее обычной фобии, потому что он бессистемный, хаотичный. Но я выбрала тот путь, который снова объединил меня с Егором. Стоит ли продолжать движение? Стоит ли позволять ему вести, как это было раньше? Мне ведь не догнать его: сколько ни беги, окажешься всё равно второй. А это весьма болезненное и обидное чувство. Я сжала пальцы в кулак и на них подняла корпус, присев в кровати, спиной опираясь на подушку. Говорить с Софьей сейчас или нет – я даже не могу признаться себе в каких-то мыслях, не то, что ей. Так как же мне поступить? - Я не буду заставлять, - она бросила на меня короткий взгляд, - если ты сотрёшь с лица этот озабоченный вид. Она ведь мне добра желает, но повергать в неизвестность её своими домыслами, в которых, возможно, нет и силы, стоит ли? Она ведь на отдыхе, её парень вместе с ней. Сегодня они будут от души кататься на горе, смеяться, обсуждать вещи, которые хотели бы сделать в этом году вместе. Имею ли я право омрачать её отдых? Эгоистка. Думая так, с заботой о ней якобы, ты лишаешь её саму права на выбор. Она твоя подруга, и ты не ставишь её интересы ни во что. Перестань лицемерить и быть самой жертвенной. Это не имеет никакого смысла, потому что это всего лишь небольшая трудность. Не преувеличивай её до размеров Саяно-Шушенской дамбы. - Мне это не под силу, - я сглатываю нарастающий ком противоречий в горле. – Вчера я говорила с Егором. - О чём? – на лице Софьи искреннее удивление, будто такого и случиться не могло ни в одной из множества параллельных вселенных. - Мы долго говорили, - я опускаю взгляд, заглатывая горькую мысль о собственном эгоизме по отношению к подруге. Она ведь действительно ничего не знает. Вчера я слышала, как она вернулась в комнату. Таир хотел остаться с ней вместе, но из-за меня, из-за того, что я сплю и спросить меня нельзя, он передумал. От этой мысли мне гадко и противно теперь. Всё-таки их хотелось оставить вдвоём. Может, мне переночевать сегодня где-то в другом месте? К Брянцевой я точно не пойду. А Таир в трёхместном номере вместе с Шептицким и Волковым. Договориться с ними будет проще, чем с красотками, но не факт, что эти самые особы допоздна не засиживаются в гостях у них. Хотя у Шептицкого есть девушка, да и случай в поезде немного сгладил наши непростые отношения. Поговорю с ним сегодня тогда. - Время до завтрака есть, - я и забыла уже, о чём мы с Софьей говорили, увлекаясь мыслями о ночёвке в другом номере. – Успей вложиться. И судя по строгости её речи, у меня было весьма отстранённое лицо, которое явно не к месту. Но дело ведь о Егоре. Рассказать то, что я испытала вчера после этого семестра, после пятилетнего расставания, после семестра в лицее – это весьма непросто за пару минут. Но она имеет право знать, а мне действительно нужна помощь. Если меня снова накроет видениями из сна, то оправиться не то, что к завтраку, к ужину не смогу. И тогда день катки насмарку. - Он много сказал такого, чего я ни за что не ожидала от него услышать, - воспоминания подступали, и комната перед глазами расплывалась. – Теперь я понимаю, почему он так себя вёл. «– Вы знакомы, Егор Дмитриевич? - Я никого из них не знаю». Это случилось при первой встрече. Мы опоздали тогда и подошли в конце лекции к Скороходу. Он проверял наши конспекты и исправлял н-ки. Я была последней. Моим конспектом он был недоволен и доволен одновременно, потому что записывала его слова, а не текст со слайдов. Он спросил мою фамилию, и я ему её назвала. А затем стукнула дверь от сквозняка и, поворачивая голову обратно к лектору, я встретилась взглядом с Егором. Скороход сказал мне не увлекаться его ассистентом, а затем спросил его самого, знакомы ли мы. И он отрёкся от любой связи между нами вот так просто. Уже тогда мне следовало бы понять, что в этом есть какой-то другой смысл. Я думала, что он хочет скрывать прошлое или что он ненавидит меня. Впрочем, не особо ошиблась. Все эти эмоции он явно испытывал по отношению ко мне. В них есть смысл, потому я считаю их необходимым этапом в выздоравливании после нашего прошлого. Но на этом всё не закончилось. «Думаю, вы меня знаете, но на всякий случай, Егор Дмитриевич… Юрий Сергеевич не хочет с вами возиться, потому вы в моём полном распоряжении, но сильно не обольщайтесь. Вам со мной очень не повезло». Вот тогда был первый звоночек для всей группы, не только для меня. «У вас будет экзамен, и принимать его буду я». «Экзамен очень сложный не только потому, что материал будет не по лекциям, трудность в том, что я редкостная сволочь». А здесь я чувствовала мощный шквал негодования со стороны моих одногруппников. Но сама я чувствовала ли что-то такое? На самом деле, без преувеличения и фальши, чувствовала ли я ненависть к нему тогда? Его методы преподавания ничуть не изменились, только ожесточились. Он стал старше и, как и раньше, разбивает стереотип между красивой вещью, умной вещью и безжалостной вещью. Он так ловко сочетает в себе все эти черты, что покупающиеся на что-то одно женщины, оказываются разбитыми в пух и прах. Я же разбилась не так просто – я протянула какое-то время рядом с ним и только потом оказалась за бортом. Ледяная вода тогда нагло лизнула меня с пяток до затылка, и я пожалела, что не ухватила его с собой на дно океана. Утони мы вместе, не пришлось бы испытывать этого чувства вновь. Как же оно беспечно изгрызает моё тело, как одиноко сжирает любую каплю тепла и сочувствия. Из-за этого можно умереть. Не так – лучше умереть, чтобы перестать испытывать эти муки. Но я же трусишка Скавронская. Я же слишком смелая, чтобы поставить точку и вот так отпустить насамотёк. Я не опускаю руки – я отхожу от дел и занимаюсь чем-то другим. В этом я вся. Когда мой интерес упирается в какое-то препятствие, я теряю интерес и отхожу в сторону. Отвести наваждение было непросто. Сидя на простой кровати, мне становилось то жарко, то холодно, словно я снова погружалась в океаническое течение: то Канарское, то Гольфстрим. Снова и снова я переживала этот законченный цикл, не находя начала и конца замкнутой петле времени. Мне нужно всего одно уязвимое место, чтобы выбраться отсюда. - Но я растеряна, - вздыхая, произношу и прерываю повисшую тишину. – Не знаю, что мне делать со всеми этими знаниями. Теперь я понимаю его, но не вижу дальнейшего развития. - Никто не видит будущее, - тут же отзывается Софья, собирая волосы в хвост. Пока я раздумывала над своими ощущениями, она подсушила корни феном. – Отношения строятся здесь и сейчас. Ты не увидишь результата, пока… - Я запуталась. Вчера, - эти мысли грызут моё сознание уже долго, - моё тело и разум так трепетали от его голоса. Он мог бы нести сущий вздор, лишь бы тем голосом. Я бы и не заметила. Софья прекратила расчёсывать собранные волосы и присела на край своей кровати, ближе ко мне. Она всматривалась в моё лицо и видела там всё: от волнения до вожделения. Горящий огонь ведь не скрыть, как и страх. Какой бы прекрасной актрисой для других я ни была, разыгрывать бесчувственную или нечувствительную особу перед Софьей не получается. Она знает меня лучше других, да и притворяться перед ней нет смысла. Это скорее даже недопустимо. - Похоже, ты очень тосковала по нему, - её голос разреживает повисшую неловкую паузу, словно запущенная из арбалета стрела воздух. - Это болезненная тоска, Сонь, - она поджимает губы, но оставляет это обращение без комментария. – Я такого никому не пожелаю. Это я сейчас так думаю. - Хотя сама желала ему испытать те же эмоции, что пережила тогда, - Софья чернеет на глазах с каждым сказанным моим словом. – Я очень много зла ему желала. Очень много. - Тогда не удивляйся, что теперь именно ты можешь причинять ему это зло. Эффект бумеранга, не забыла? Ведь я сама взяла в свои руки такую ответственность. Я пожелала ему испытать то же самое… Но что, если эти чувства появятся из-за меня как источника зависимости? Если я буду центром этого события, если из-за меня он загонит себя, если все его муки будут по моей вине дважды? Я пожелала ему, и из-за меня он их испытает. А судьба не лишена иронии. Я сцепила челюсти, подавляя в себе порыв разорвать эти связи к чертям и просто уйти в закат. Если я так сделаю, то буду ещё глупее и слабее. Мне не жить с такой ношей. Но и здесь мне спокойно не жить. А встретиться лицом к лицу… - А ты жестокая, - я замотала головой. Косичка болезненно ударила по щекам. – Вот так говорить мне, что я могу причинить ему ту же самую боль… - Я не могу иначе, ты знаешь, - она прервала меня полуслове. – Если я буду утирать тебе сопли, то ты так и будешь сидеть здесь, словно полоумное дитё, и ждать, пока кто-то старший придёт забрать тебя. Бегство ведь – не выход, ты помнишь? Она так проницательно смотрела на меня, что я чувствовала себя по-родственному виноватой за свои дезертирские мысли. Говорю же, эта барышня прекрасно знает меня, я могу ей доверять, потому что она видит меня и мои мысли предсказывает с точностью до семидесяти пяти процентов. Бегство действительно – хреновый выход. - Моё бегство уже привело вот к этому, - я повторила собственные мысли, однажды произнесённые про себя. – Второй раз… - Ты так не поступишь, - Софья срывала мысли с языка: настолько подавленной я выглядела, что все написано на лбу. Жалкое зрелище, наверное. – Но будь готова к тому, что судьба решила посмеяться над тобой. Из-за тех твоих проклятий ты сейчас можешь стать объектом… Объектом чего я стану, неизвестно. Стук в дверь остановил её посреди слова. - Кто там? – безо всякого негодования и раздражения спросила она. У меня сил разговаривать с другими не было. - Это я, - видимо, парни уже встали, раз Таир решил зайти за нами. – Вы на завтрак сoбираетесь? - Да, - смягчив голос, сказала Софья. – Займи нам места, мы подойдём позже. Разговаривать через дверь – не очень прилично, но впускать его сюда сейчас было бы ошибкой. Я не в том состоянии, а заставлять нервничать ещё и Таира точно не хотелось. Сама потом расскажу ему, что происходит, когда найду выход из сложившейся ситуации. - А ты кончай валяться и иди умываться, - надзирательно бросила она мне. – Но мы с тобой не закончили. - Не нужно заканчивать. Это ведь моё дело, мои отношения. Я разберусь уж как-нибудь. - «Как-нибудь» не надо, - перекривляла меня она. – Разберись так, чтобы не было следующей пятилетки. Её носогубные залёгшие складки выдавали явное недовольство моими словами и поведением. В такие моменты она казалась мне старшей сестрой, которой у меня никогда не было. Варька ни за что бы так не поступила со мной: уж слишком она мягкая и кроткая. Слишком богобоязненная, чтобы позволить своему эго указывать другим, что делать, даже для их блага. - Я не хочу, чтобы он испытывал боль, Сонь, - на этот раз она и бровью не повела от такого обращения, а лишь скрестила руки под грудью и приготовилась слушать мой монолог. А он будет, правда. – Прошло уже столько времени, а моё тело до сих пор отзывается на его прикосновения. Пять лет прошло. Между нами не было секса, но связь гораздо сильнее, чем с Леоновым, с которым я была так долго и рядом постоянно. - Дело не в том, спала ты с ним или нет, долго вы были или нет, - она устало вздохнула, опуская руки и вставая на ноги: пора одеваться и идти завтракать. – Связь устанавливается при желании. Вы связаны, Кать. Я вижу это, но мне не нравится этот тип связи. И хотя говоришь ты как-то бегло и слишком уж скачешь с мысли на мысль, но подумать об этом стоит и мне самой, без тебя в смысле. - Какой тип? - Трудный, - она кладёт на кровать джинсы и мягкий чёрный свитерок, в котором её хотелось обнимать бесконечно. – Разберись в себе, думай искренне по отношению к себе и к нему – тогда ты найдёшь выход. Твоя растерянность – результат его искренности, которую ты не ожидала увидеть. Потому не насилуй себя, иначе ты просто будешь вести себя, как обычно: притворяться и врать. Он твоё испытание на пути к честности. Я обняла руками колени и поджала их к груди, утыкая переносицу между коленными чашечками до притуплённой тёплой боли. «Твоя растерянность - результат его искренности, которую ты не ожидала увидеть, - так, говоришь, - он твоё испытание на пути к честности». - Самое трудное испытание, - я произношу это вслух, будто пробую на вкус реальность глазами Софьи. - А лёгких не бывает, Кать, - не понимая мою необходимость поверить в её слова, Софья продолжает: - Прими его или отвергни – чего ты хочешь? Ответ знаешь только ты. Быть в замешательстве – это нормально? Если ответ знаю только я, то, видимо, знаю я его не сейчас. Не время, похоже, или реальность не та. В этой Егор и Катя – всего лишь люди, которые оказались жертвами друг друга в сплочённом течении жизни и насмешек судьбы, ироничными шутами. Мы кто-то на подобии шутов для игр судьбы. Я не удивлена. Крюков не решился снова ко мне подойти. Я видела его на подъёмнике, вернее, его ярко-зелёную куртку. На Доле сегодня хватало людей. Трасса пользовалась успехом, и я пожалела, что здесь так много профессиональных лыжников. Они нарезали виражи, мешая мне сконцентрироваться. Я бы хотела на Буковель. Там больше выбор трасс, больше препятствий и людей, разумеется, тоже больше. Но плотность их на квадратный километр меньше в разы. Меня тошнило. Не в буквальном смысле. Просто выворачивало от мира вокруг. Я понимала, что нахожусь на своём месте, но это место словно выпихивало меня из моего насиженного трона уверенности. Я бы наверняка теряла сознание, выпадая из реальности, если бы была больна. Если бы, хах. Пожалуй, болезнь решила бы мои трудности – она бы просто оправдывала весь тот «неадекват», который творится со мной в последнее время. Но моё здоровье крепкое, а принципы нерушимы. И всё равно ощущение поломанных нейронов снова возвращалось. Правда, в горах, на спусках такого уровня, терять инстинкт самосохранения равносильно самоубийству. Что-что, а сломать себе шею мне не хотелось. Но факт оставался фактом – я не могла расслабиться даже на высоте. Уши привычно закладывало, маска защищала глаза, а шарф прикрывал лицо. Ветер не развивал волосы, не опустошал голову, не разбивал в дребезги мои собственные зажимы. А это необходимо мне в первую очередь. Спустившись в очередной раз со склона, я сняла с головы маску, шлем и балаклаву, сильно тряхнув головой. Волосы, собранные в условный пучок, тут же разлетелись по сторонам. Проехаться бы так без защиты по трассе, чтобы ветер имел непосредственный контакт с «проблемным местом». Надо же, моя голова стала проблемой. Вот уж, чего не ожидала сказать. - Эй, смотри по сторонам, дура! – крик позади оповестил о спускающемся человеке. Он выкрутился и окатил меня снегом с ног до головы, едва не задев. Парень встретился лицом со снегом и проехался по нему распластанной тушкой. Я взяла подмышку свои вещи, чтобы таки отойти с проезда, и направилась к нему. Он перевернулся несколько раз и уже поднимался на локтях, отплёвываясь. Вещи легли на снег, а я протянула ему руку. Парень скинул маску, сгруппировавшись, перевернулся и сел на пятую точку, опустив локти на колени, словно делал это не первый раз. - Не нужна мне твоя помощь, - презрительно фыркнул он, даже не удосужившись произнести это в глаза, - лучше бы не стояла посреди спуска. Конченая. А вот это было грубо. Импульс в мозгу только-только позволил вспыхнуть ярости, но мгновенно исчез. В любой другой ситуации он бы уже был уязвлён каким-то колким замечанием, но в данный момент уязвимая здесь только я. Зато парень снял шлем и уже глядел на меня своими голубыми глазами. Реакции ждал, что ли? Моё молчание, похоже, не походило на нормальную реакцию на его претензию. - Чего ты хочешь? – он кивнул мне, занимаясь сноубордом. Я не отвечала и смотрела за тем, что он делает. Вся эта картина казалась мне какой-то нереальной, словно только моей иллюзией. В его движениях было что-то грациозно-опытное, и от этого приглушённого чувства дежавю меня слегка мутило. Я понимала, что и где происходит, но соотнести ответы становилось сложнее с каждой секундой. Словно они накапливались и отдалялись друг от друга. - Чего встала? – и агрессия его никак не достучится до меня. – Ты, правда, больная. Он, видимо, решил не иметь со мной никаких дел и уже поднялся на ноги, снова исподтишка бросив недовольный взгляд. На мгновение его движения остановились, но затем продолжились, словно ни в чём не бывало. Теперь смотреть в глаза мне он не хотел. Проще говоря, избегал. Зато мне стесняться было нечего. Опасаться тоже нечего. Ведь не он причина моих душевных недомоганий. Однако это не оправдывает моего странного поведения. Что-то в этом парне привлекало меня. Что-то неумолимо тянуло к нему, не давало оторвать взгляда. Я не понимала, что это такое. Мы стояли и ничего не говорили друг другу. Я нагло рассматривала его без права на личную жизнь или интимную зону. Он не хотел отходить слишком далеко, но и близко не мог позволить себе остаться. Всё же он позволял повиснуть этой паузе и негласно участвовал в каком-то немом сражении внутри меня, и слова с невероятной лёгкостью вспорхнули с моих уст: - Покатайся со мной. Вот этого он точно не ожидал. Парень выглядел озадаченным и недовольным одновременно. Бросив аккуратный взгляд на лежащую позади меня доску, он поджал губы. Судя по всему, поступок на спуске заведомо рассказал ему о моих плохих навыках катания. Но стерпеть эту зияющую дыру внутри самой невыносимо. Может, он в силах помочь мне успокоиться? - Надевай шлем, - парень кивнул на мои вещи, лежащие в стороне. – И, как зовут, скажи. - Катя, - я натянула балаклаву, собрав снова волосы, наполненные снежными комками, затем шлем и маску. Спрашивать его имя мне не хотелось. Неважно ведь. Всё равно мы вряд ли будем какими-то приятелями вне этого курорта. Пусть маленькое зимнее приключение даст мне друга на этом спуске, ведь за его пределами мы посторонние люди. Я использую его близость, пока мне не полегчает. В таком состоянии даже изобразить дружелюбие у меня не получится, потому позволь немного воспользоваться твоим добродушием, холерик. А потом мы поговорим, и ты увидишь адекватную и полноценную Катерину Скавронскую. Позволь мне побыть немного обычной Катей, слабой, беззащитной и старающейся справиться со своими недугами. Пожалуйста. Подъёмник довёз нас до вершины, и за всё это время парень не представлялся сам. Он даже ничего не говорил, просто смотрел на горные пейзажи с той же беззаботной радостью, с которой обычно я смотрю. Мы похожи немного, холерик. Интересно, откуда ты? Как ты живёшь? С кем ты тут? Он заметил мой интерес, но не подавал вида, пока не приехали на самую вершину. Обогнув линию подъёмника, мы остановились у края спуска, откуда другие люди уже съезжали. - Надеюсь, катаешься ты лучше, чем знаешь технику безопасности, - его губы искривились в нагловатой усмешке, и я поняла, что было не так. – Кстати, я Егор. Егор. Он сорвался вниз, дерзко махнув мне рукой, и уже полностью сконцентрировался на трассе. А я так и стояла, обдумывая то, что сейчас произошло. Егор. Ну, надо же. Беда никогда не приходит одна? Я сорвалась следом, набирая скорость. Теперь мои мысли были заняты только этим человеком, мельтешащим впереди, словно яркий флажок. На фоне снега моя белая куртка смотрелась камуфляжем. Его же яркое голубое пятно, такое же чистое, как и глаза, приятно убаюкивали и не давали отвести взгляда. Мне бы догнать тебя, холерик, и тогда я покажу тебе, кто тут «лучше катается». Пусть я и была не в себе, когда стояла посреди трассы, но это не даёт тебе права делать вывод о моих навыках. Ты ещё пожалеешь о своих словах, ты ещё признаешь меня. Подожди немного. Совсем немного осталось, чтобы опередить тебя. Егор растерялся, когда я обогнала его, и помахала рукой похожим на его собственный жест. Наглость – второе счастье. Но спасибо тебе, ты выручил меня сейчас. Только благодаря тебе мне сейчас хорошо. В теле лёгкая усталость. Царствует беззаботность. Смеюсь я сейчас тоже благодаря тебе. Несколько часов прошло прежде, чем мы решили передохнуть и прогуляться по вершине горы меж деревьев. Утоптанных тропинок было немного, но люди не решались тут тратить время. Тогда-то мы и заговорили с Егором нормально. Вернув меня в адекватное состояние, в тело реальной Катерины Скавронской с инстинктом самосохранения, Егор рассказывал о том, как складывается его жизнь. Они живут в Яблунице, в коттедже с друзьями. Приехали с Польши, но сами с Украины. Они с друзьями поступали вместе в Варшаве, вместе выпустились, а теперь вместе работают. Завидую я немного такой дружбе. - И где твои друзья сейчас? – не помню, чтобы он общался с кем-то во время наших бесшабашных спусков. - Они на Львовской трассе, на Микулинке, - он указал пальцем на ту гору, где я каталась вчера. Выходит, вчера мы могли с ними встретиться? - Почему вы раздельно? - Потому что я единоличник, - он хмыкнул и покосился провокационно на меня. - И азартный, похоже, - я усмехнулась ему в ответ, за что получила лёгкий подзатыльник. – Даже твои друзья тебя не выносят? Ох, как я их понимаю. Спускаться без проложенной трассы в лесной чаще опасно, потому бежать мне было особо некуда. Вокруг стволы высоких сосен, белое полотно снега и отблёскивающий солнцем горизонт. Потому я бежала от Егора так быстро, как позволяла экипировка и борд подмышкой. В конце концов, пришлось его отбросить в сторону, чтобы не дать себя поймать. - Тебе не скрыться, Катя! – надрывисто кричал он с явным чувством воодушевляющего превосходства. - Не будь финном, - ответила ему я, хватаясь за дерево и обходя его. Отдышка была такой сильной, что мне требовалась минутка отдыха. - Что? – слышу, как он примостил пятую точку под другим деревом. - Русско-финская война, - выглядывая из-за ствола дерева, говорю я. – Тогда была война в условиях снега, потому лесной камуфляж русских не подходил, и пришлось заменить… Говорить с каждым словом было тяжело. Если придётся бежать, то у меня не хватит сил подняться и продолжить эту игру. Но при этом никаких шагов слышно не было, потому можно немного отдохнуть. Надеюсь, холерик не станет на меня нападать. - Интересно, - протянул тот. А мне стало как-то не по себе. Мгновенно прошло это наваждение относительно дежавю и лёгкости. Радость и беззаботность, которые подарил мне этот Егор, отступили на задний план. «Не умничай», - так сказал бы настоящий Егор в ответ на мои слова. И этого мне как раз не хватало. - О чём задумалась, капуша? – Егор припал телом к стволу сосны, около которой пристроилась я, и выглянул из-за неё. - Вы похожи. Я небрежно растягивала звуки, натянув на лицо самую беззаботную и глупую улыбку, на которую была способна. Солнце мягко облизывало лучами моё лицо, и сопротивляться этому я не собиралась. Слишком уж это трудно, быть не собой и скрыться. Слишком трудно для меня одной выносить эту странную тяжесть от его вчерашних слов. Я так долго хотела его внимания, хотела этих возможностей ещё в лицее, хотела, чтобы он видел только меня, а теперь боюсь окунаться в это. Я просто боюсь. Он прав, я трусишка. «Трусишка Скавронская», - ты как всегда прав, Егор. И как всегда, я злюсь на тебя за это. Ты знаешь меня так хорошо, даже при условии пятилетней разлуки. «Разве ты не хочешь узнать, как я изменился? Разве не об этом ты думала всё то время, пока мы ехали сюда? Ведь я буду совсем рядом». Да, ты совсем рядом. Протянуть руку, и я наткнусь на твою спину. Мне кажется, ты даже сам захочешь оказаться в зоне моей досягаемости. Потому что иначе мы не узнаем, конец или нет между нами. Я устала от этой неопределённости, устала убеждаться в твоей правоте, устала быть соподчинённой старым установкам. Хочу перепрошить себя до новой версии Катерины Скавронской. Это ведь возможно? - Мы это кто? – Егор всё это время не сводил с меня глаз и ждал, пока мыслительный процесс в голове достигнет финальной точки. - Егоры, - я усмехнулась собственной реплике. – Интересно, а все Егоры такие или только мне такие попадаются. Моего друга тоже Егор зовут, - я дёрнула холерика за руку, заставив упасть в снег если не лицом, то прекрасным белобрысым профилем. – Эй, обнаглела совсем? Я тебя найду, где бы ты ни была, и отомщу, ясно? - Время до вечера ещё есть, - нараспев протянула я: мне всё равно хотелось завалить его в снег и посмотреть на эту раскрасневшуюся от гнева мордашку. - Я уделаю тебя, ты поняла? – он привстал, совершил захват, и теперь я уже оказалась головой окунутой в примявшийся под его телом снег. – Будешь знать, как подлянки устраивать. До самого вечера я не притрагивалась к телефону, не отправлялась на обед, не ходила в уборную и не меняла гору. Весь день я провела на Доле в компании этого дерзко-обаятельного Егора, и весь день я сравнивала его и Орлова. Потратив на это столько времени, увлёкшись соревнованиями и опасностью, вскружившей голову до кончиков волос, я поняла, что с человеком может быть просто хорошо. Вне зависимости от того, кто вы, где находитесь, в каких отношениях в данный момент. Если с человеком тебе хорошо, то все детали становятся декорациями и отходят на задний план. Вот так и было с Егором – даже нося это имя, имей похожую наглую ухмылку и слегка садистские наклонности, с ним до безумия легко было. Вот этого мне не хватало с практикантишкой в лицее, этого мне не хватает с Орловым и сейчас. Нас давит груз прошлого. Воспоминания, словно яд, распространились за пять лет по всему телу, и, наконец, история достигла своего апогея. Болезнь настолько сильно прогрессировала, что бегством не отделаться. Таблетки не притупят и не прогонят её. Тут нужно встретиться лицом к лицу с ней – нужен финал. Холерик проводил меня до автобуса. С потемнением я вспомнила о телефоне. Среди пропущенных от Софьи и Таира было несколько неизвестных номеров. Похоже, меня искали. Я позвонила друзьям и вскоре спускалась вместе с Егором к стоянке автобуса. Толпившиеся там студенты галдели и обсуждали второй полноценный день. Что-что, а язык всё-таки без костей. - Катя! – голос Софьи, встревоженный и недовольный, отвлёк от беседы с Егором. – И зачем тебе телефон, да? Она недовольно поджимала губы так, что её носогубные складки были видны даже в этих лёгких сумерках. - Не злись, а то морщины появятся, - я улыбнулась ей, и её подозрительный взгляд тут же скакнул на превосходящего меня по росту холерика. – Я не сходила с ума одна. - Да, вместо этого ты ещё кого-то в своё безумие утянула? – Софья усмехнулась и довольно переглянулась с Таиром, который тоже всё понял. - А мы-то думали, что ты там так долго, возвращаться не хочешь, - сладостно протянул тот. Да они сговорились! Вот тебе и друзья. Нахалы нахальные, чёрт подери. - Конечно. Я нашла нового Егора, - ёрничать в такой ситуации было происками Скавронской пятилетней давности, но промолчать я не могла. Меня смущало то, что ребята вот так ударили по самому больному и заставили покраснеть. Благо, сумерки и шарф не давали это заметить. - О, она меня весьма уникальным способом нашла, - подзадоривал холерик, колотя локтём по моим рёбрам. И хотя ощущалось слабо, но его дьявольская усмешка бесила неимоверно в этой ситуации. А мои чувства, похоже, в полной мере вернулись. - Правда? А я пошутил как бы, - Таир наигранно замялся, и они с Софьей прыснули от смеха. Похоже, совместное катание им действительно на пользу. Понимают друг друга с полуслова и этим радуют меня сильно. – Таир. - Егор, - улыбка на лице Софьи дрогнула, а Таир просто осёкся: он оказался куда лучшим актёром, чем она. Егор пожал ему руку, и тут же пожалел, что не ушёл раньше. Однофамильцы собирались узнать о нём многое, «раз вы катались целый день вместе». Разумеется, сводить меня с ним никто не хотел, но насладиться ситуацией, когда именно я испытываю эмоциональную неловкость, друзья решили сполна. Такое бывает крайне редко, чтобы мои душевные переживания содержали такой процент смущения. Но в какой-то степени мне приятно, что моей жизнью интересуются, что меня соотносят с этим Егором, что сегодня я познакомилась с ним. Моя задумчивость в итоге сыграла мне на руку. На обратном пути, в душе, за ужином и даже за временем после него я думала о том, как мне повезло сегодня встретить холерика. Это прозвище немного цеплялось к нему, как какой-то еврейский сорняк. А я не могла решить: принимать его имя полноценно или нет. Всё-таки раньше простое его произношение другим человеком вводило меня в ступор. Может, пора лишить это имя этой сакральности? К девяти у нас намечалось гуляние в столовой с танцами и настольными играми. Как оказалось, здесь всё было для этого. И колонки музыкальные, и столы игральные, и игры. - Наконец, можно натянуть платье, а не штаны, - довольно бормотала Софья, выбирая, какое из женственных нарядов выбрать. Понимаю её – мне тоже надоело ходить в одних штанах. Но горы, спуски, ветер, снег – это такое блаженство, ради которого можно забыть о внешнем виде и отдаться стихии, дремлющей внутри тебя, пока ты шагаешь по асфальтированному городу. Это совершенно другие ощущения, совершенно другая материя. Сама суть свободы и грации, присущей в полёте, присущей на скорости, неизменна только в таком пространстве. В любом другом она теряет свою привлекательность, словно подделка. Потому я так люблю зиму, холод и белый снег – они наполнены невероятным ощущением подлинности происходящего. Когда твоя кровь загустевает, когда кожа покрывается мурашками, когда холод пробирает до костей, ты чувствуешь себя, как никогда, живым. Ни на что не променяю это ощущение. Оно великолепно в своём первозданном виде. Оно непорочно. - Я никогда не, - пауза, которую эта особа в джинсовой юбке затягивала во время игры каждый раз, когда очередь добиралась до неё, в этот раз была очень длинной, - целовала учителя. Её взгляд, раззадоренный и помутненный от количества выпитого вина, прошёлся по Сухареву с ног до головы. - Но очень хотела бы, - а этот парень, её одногруппник, судя по всему, вечно её подкалывал во время игры и смотрел. Я понимала, что она ему нравится, но безответно. Сидеть и наблюдать за хитросплетениями отношений между людьми оказалось куда веселее, если варишься в этом же котле. Словно большая парилка. Все в одинаковых условиях, потому понимать друг друга гораздо проще. Вот так и я сидела за игральным столом среди игроков «Диксита». В какой-то момент к нам подтянулся десяток человек, и теперь гогот наших голосов во время «Элиаса» затмевал все другие. Даже музыку. Это длилось до тех пор, пока интеллектуальная затея не превратилась в лёгкую пьянку. Под девизом «надо сменить немного обстановку и перекусить». Перекус превратился в «я никогда не» с вином. И хотя с нами участвовали и аспиранты, никто никого не останавливал, потому что все совершеннолетние уже. - Ну, кто же у нас целовал учителя, - Волков держал в руках бокал и не без энтузиазма смотрел по сторонам на всех участников. Жар от всеобщего волнения и приобретённого тона интимных подробностей окатил меня до самых ушей. Уверена, я покраснела сейчас сильнее, чем за все те разы сделанных глотков вина. Кто ж виноват, что мне столько всего было знакомо на личном опыте. А не пить как-то и играть нечестно показалось мне несоответствующей затеей в условиях моего недавнего решения. Да и просто хотелось действительно испытать все составляющие коллективного студенческого опыта. Или я так оправдывала себя, ведь Егор сидел за одним столом со мной. А это значит, что он-то знает правду. И позволит ли он мне соврать или нет… А хочу ли я врать? Мне нужно сделать глоток. И пусть смотрят на меня все странно, подозрительно и с пьяными удивлёнными улыбочками. Я ведь играю, потому что хочу этого, а не для удовлетворения общественных статутов. Из мыслей выдернули красочные междометия и взгляды в сторону Сухарева, который сделал глоток и так самодовольно улыбнулся. Похоже, ему это внимание как раз нравилось. Хотя я не удивлена. Он производил впечатление именно такого человека, гуляющего и слегла блудливого. Их с Егором объединяла давняя дружба, интеллект и некие общие стандарты. По крайне мере, мне так казалось. Я взяла, не думая, бокал в руки и сделала глоток. На самом деле, в тот момент мне абсолютно всё равно было, честна я или нет, привлечёт это внимание или нет, привлечёт ли это внимание Егора. - Да ладно? Скавронская? - Серьёзно? - Ты целовала учителя или учительницу? И вот этот шквал удивительных восклицаний, вопросов личного характера и недоверия подкосил меня, потому что среди этого скопа я чувствовала именно его взгляд, взгляд светло-зелёных глаз Егора. - Эй, никаких персональных вопросов, - Волков, пусть и не вызывал у меня никогда особого доверия, но в этот раз он урезонил толпу. Ведь за пару дней и этот активный вечер все эти люди уже знали, кто такая Скавронская. А ещё они знали несколько моих секретов. Не знаю, почему вдруг Волков решил меня выручить и сделал ли он это ради меня вообще, но с того момента я прониклась к нему лёгкой симпатией. Шептицкий сидел рядом, но увидеть, что именно он попросил друга это сделать, я не могла. Слишком погружённая в себя, я не особо замечаю, что происходит вокруг. Примерно, как на спуске случилось. Софья с Таиром ушли несколько раундов назад. Скажем так, я намекнула им, что останусь тут пока, а ночевать сегодня не приду. Пусть они побудут вместе – меня не нужно просить об уединении. Уж я-то понимаю, как это им нужно. Особенно после такого дня, как сегодня. Если у них будут лишние силы, конечно. Разумеется, после такого пристального внимания к своей персоне мой запал в игре немного поугас. Я всё больше выпадала из реальности в собственные раздумья, пока не услышала: - Ну, раз уж нас тут много, аспирантов, и все взрослые, - девушка взяла в руки бокал и заговорщицки смотрела на всех вокруг, - я никогда не целовала человека, которого учила. Это было нацелено исключительно на старшую категорию, потому все студенты переглядывались. Правда, в этом выражении была лазейка, которую я тут же обнаружила: если бы я учила кататься на борде парня, а затем его поцеловала, то мне пришлось бы тоже пить. И, похоже, эту фишку просекли все. В общей шумихе вопросов, оправданий и историй я вскользь наблюдала за всеми людьми. Сама-то я учила Леонова многому, но не собираюсь пить снова. Мне и так уже не по себе. А этот раунд посвящён, в основном, аспирантам, потому я подыграю ведущей. Сухарев снова привлёк внимание и снова этим наслаждается. Не человек, а чёрт из табакерки. Полон секретов, словно шкатулка. И оттого ещё более интересный. Я видела зажжённые огоньки в глазах девушек. Причём, не важно, аспирантка ты, студентка или сотрудница гостиницы. - Егор Дмитриевич, вы тоже? – голос Брянцевой, изумлённый и слегка задетый, отвлёк меня от созерцания великолепия и ослепительности поведения Сухарева. Егор действительно держал в руках бокал и облизывал губы, глядя в ответ на Брянцеву, задавшую вопрос. - Неужто вы свою ученицу целовали? Или чему вы учили её? Пока внимание переключалось с одного человека на другого, Егор хотел просто выпить вина и успокоить какие-то зачатки совести. А обернулось вот так, потому что кое-кто хочет внимания. Мне вспомнился разговор с Аней в уборной – я тогда ещё подумала, что у неё прекрасная интуиция, ведь она первая, кто учуял что-то неладное, магнетическое, между мной и Егором. «- Что у тебя общего с Орловым? – она не церемонилась, потому очень удивилась, не увидев во мне ни толики смущения, напряжения или осторожности. - Кроме букв «в», «р», «о» в фамилии, ничего, - мой голос был прохладен, как утренняя изморозь, и Брянцева дёрнула подозрительно бровью, слегка поёжившись». Егор сохранял превосходное хладнокровие, даже глядя в ответ на упрямый взгляд старосты. Я знаю, каким он может быть железным, если захочет. Это тяжёлый взгляд, усмиряющий и в некоторых моментах отрезвляющий даже. Вот и Брянцева попалась на удочку, потому что покраснела, отвернулась и замолчала. Он достал её, указал на место одним взглядом. В этом весь Егор. В этом ему нет равных. В этом он невероятен. Уличный воздух пробрался даже под тёплую вязаную пелерину. Я обняла себя руками и опёрлась локтями об ограду, с улыбкой глядя на ночной горный пейзаж. Веранда, на которую я вышла сейчас, выходила прямо из столовой и открывала вид на дальние горные вершины, высокую гряду, название которой я забыла. Освещённые лунным светом белые чертоги пространства кружили мне голову. Мороз и скученные массы стойкого запаха свежести накручивали меня, словно на вертеле, влюбляя ещё сильнее в это место, в зиму, в холод. Дверь сзади скрипнула, и я услышала шаги в свою сторону. Он молчал, но я понимала, что таким напряжённым молчанием может меня одаривать только один человек. После произошедшего во время игры мне было немного неловко. - Хорошо, что они пьяны, и не могут сложить два плюс два, - я нервно усмехнулась: мороз сводил скулы, от чего я ёжилась ещё сильнее, сжимаясь вовнутрь и пытаясь согреться. - Скорее один и один, - Егор был спокоен и расслаблен. В отличие от меня, он ещё сохранял тепло помещения. – Что ты здесь забыла? Его лёгкая претенциозность и недовольство сильнее качнули мой тепловлажностный режим организма. Всякое удовлетворение от места и времени исчезло с его эмоциями. Опять он довлеет надо мной своим негативом. - Это общее пространство, - отрезала я, стараясь унять дрожь, которая уже и в голосе сквозила. Зубы вот-вот стучать начнут. – Вы его не монополизировали. - Ух ты, выговорила без запинки, - его тоже пронимал мороз. Голос дрожал, а мышцы быстрее сокращались, делая ухмылку нервной, а черты лица – угловатыми. – Хотя пила ты многовато. Как для отличницы ты слишком много делала такого, за что мы пили. Вот такое праздное высокомерие я тебе не прощаю сейчас. Мало того, что пейзаж испортил, моё удовлетворение, так ещё и решил на место мне указать? Брянцевой можешь помыкать так и другими аспирантками, которые тебе в рот смотрят. А со мной вести себя я так не позволю. Тоже мне, звезду схватил после вчерашнего. Я завелась слишком быстро, но на самом деле моя злость – утрированная реакция на холод. Мне бы просто убраться в тепло и не говорить с Егором до утра. Чёрт, я же должна ещё поговорить с Шептицким, попроситься спать у них. - Это не моя вина, - вспомнила, что иногда полезно расслабиться, и тогда речь перестанет прыгать интонационно. – А вы как всегда внимательны. - Я же Егор, - он понял, что рыбка соскочила, потому довольно ухмылялся. - Да, - киваю, как-то с горько-сладостным оттенком вспоминая некоторые моменты из нашего совместного прошлого, - вы же Егор. Когда-то давно он говорил сам эти слова. Он Егор, и ему простительно многое. Я не хотела бы связываться с прошлым, но оно накатывало всякий раз, когда я проникалась симпатией к нему. И всякий раз мне было неловко и стыдно вспоминать. Чувство глубокой болезненной привязанности тенью маячило над всеми этими воспоминаниями. Возможно, стоило с ними просто встретиться, принять их, как былое, позволить им существовать в моей памяти? Ведь, по сути, без них не имело бы место быть то, что происходит сейчас. Причинно-следственная связь актуальна, как всегда. «Скавронская, что ж ты такая несговорчивая и двуличная. Я терпеть не могу людей, с которыми нельзя договориться. Как нам быть?» Я помню эти слова, сказанные в мужской уборной на втором этаже лицея. Ты сидел на подоконнике и курил, как сейчас. Только теперь в твоих движениях больше времени, больше опыта, больше плавности. Ты не спешишь жить, не спешишь поставить всех вокруг на колени, не спешишь выделиться и быть самым ярким. Просто теперь тебе незачем выделяться, потому что никто не столкнёт тебя в пропасть. «Ты переходишь границы дозволенного: ты давно потеряла своё право указывать мне, как строить мою жизнь. Мне напомнить твои последние слова? Не нужно, думаю. Ты уходишь, но возвращаешься всякий раз, чтобы проверить, как я. Твоё желание опекать меня мне льстит». Она делала это так часто, потому что ты становился угрозой. Будучи её протеже, возвысив свой статус за её счёт, превращался в птицу, которая потом может столкнуть её же саму с вершины. И между своим успехом и твоим она выбирала всегда себя, отправляя тебя в пропасть. « - Не вздумай влюбиться в неё, Егор. Ты унизишь этим всех своих девушек. - Ты никогда не переживала за всех, так что не прикрывайся ими. Давай начистоту: это оскорбит тебя». Ты действительно вырос, Егор. Как я научилась манипулировать людьми, быть толерантной, научилась нравиться, так и ты перестал зависеть от мнения окружающих. Ты перестал слушать друзей и подруг. Ты перестал видеть везде Лену. Ты перестал видеть её во мне. Я до сих пор помню в деталях наш последний день вместе. Новогодняя ночь. Полная волшебства и загаданных желаний, новогодняя ночь пятилетней давности. « - Чего звонишь? – он перешёл на более адекватный тон, без улыбок и смеха. – С Новым годом поздравить? - Нет, - а я злюсь, напоминаю. – Проверить, не нашли ли вы себе девочку по интересам. - Да что ты говоришь, - теперь его черёд злиться и язвить так, чтобы побольнее достать меня своей интонацией. Игра, похоже, началась. - И как, проверила? - Да, - парирую ничуть не хуже него, нервно перебирая пальцами пряди собственных волос. – Вы прекрасно справляетесь и без меня. - Я прекрасно справлялся и без тебя, абсолютно верно, - он сделал паузу прежде, чем снова уколоть меня какой-то своей фразочкой, а я уже морально напряглась, предвкушая, какой замес сотворит этот циник в очередной раз. – Но это не значит, что…» Улыбка проявилась на губах, и скрыть её я уже не могла. От воспоминаний этого диалога мне становилось так тепло и уютно. Пусть и колкий, полный детских обид и ревности, я всё-таки помню, что подумала тогда в качестве продолжения. «Я прекрасно справлялся и без тебя, абсолютно верно, но это не значит, что без тебя мне хорошо». Мы так много общались, звонили друг другу, а теперь я даже его номера телефона не знаю. Ради интереса звонить всё равно не стала бы. Даже в крайнем случае звонить не стала бы. Не хочу оказаться правой или неправой. Боюсь просто убедиться в том, что номер у него тот или изменился. Это вопрос из той области, на который лучше не знать ответа. « - Если хочешь встретиться, приезжай, - я дёрнулась, забыв, что Егор всё ещё на связи. Фоновый шум музыки, голосов и стуков стеклянных бокалов совершенно растворился, а тут приобрёл звучание, словно бывший выключенным телевизор. – Не думаю, что тебе понравятся наши развлечения, но раз ты так соскучилась, что ревнуешь, то… - Я не ревную! – да, это единственное, что я услышала. Не стала отрицать, что соскучилась, не стала спрашивать, чем же он там развлекается с теми малолетками. Я услышала только провокацию и, как девочка, отреагировала на неё. Рыбка поймалась на крючок. - Конечно-конечно, - его снисходительный, шутливый тон только раззадоривал, а меня – выводил из себя. – В моих генах скорее уж обнаружат родство с йети, чем ты будешь меня ревновать». Сейчас я смогла бы ревновать его? Если бы к нему подбивала клинья какая-то особа, что бы я чувствовала? Ради него всегда кто-то прихорашивался, всегда пытался подобраться ближе. Но почему-то поверить в его неверность, в его блудность мне трудно. Не скажу, что Егор полигамный, но внимание девушек для него – скорее приятный бонус к успеху. Он так озадачен всякими чувствами и головоломками, что встречаться с кем-то, терпеть капризы, уделять чрезмерное внимание и потакать прихотям – совершенно не его уровень. «Не нужно мне доказывать свои чувства – я их и так вижу», - Егор оставил бычок в пепельнице и посмотрел на меня. Мы молча наслаждались чудесным пейзажем Карпатских гор. Кажется, будто слова и не были нам нужны. Без них всё и так ясно – он тоже предавался воспоминаниям. Без улыбок, без тягостных тоскующих взглядов, без пренебрежения и похоти – он просто смотрел на меня безо всякого двоякого смысла. « - Вы мужчина, - надо выкручиваться из этого положения и отвести разговор от темы, - значит, вам и решать, что делать с этими отношениями. - О, ты даёшь мне безграничную власть, Скавронская? – он аж загорелся этой идеей. – Я ведь тебя и на органы продать смогу, и в рабство. - Не сможете, - продать в рабство, на органы или в жёны какому-то шейху. – Никуда вы меня не отпустите». Да, ты говорил, что не отпустишь меня, если я не уйду сама. И я, как дурочка, считала, что действительно никуда от тебя не уйду. Надо же, сколько самонадеянности во мне тогда было. Сейчас, пожалуй, ситуация не так критична, но всё же, что нам делать, Егор Дмитриевич? « - Что ты за человек, Егор? Пытаешься сделать мне, как можно больнее. - Ты просила не говорить, - он спокоен, чрезмерно рассудителен, ведь я вот-вот сорвусь на истерику. Поэтому он и ведёт себя так. Из двоих должен же кто-то быть в своём уме, - но я тебя предупреждал: не приближайся ко мне. Помнишь? Я помню это. И не только это. Я помню, что опаснее всех дурочек в лицее. Помню, что опаснее любой вертихвостки рядом с тобой. Так же опасна, как Лена. Чертовски похожа на неё, чертовски соблазнительна и чертовски умна. Ты никогда не отрицал, что я не гожусь ей в подмётки. Это отрицала Аня, говоря, что я не такая яркая, как твоя бывшая. А ты говорил, чтобы я не лезла к тебе. Ты отговаривал, запугивал и отвергал. И что? Сам ввязался в это всё. Сорвался. Ты хотел видеть во мне Лену. Ты скучал по ней. А теперь ты будешь скучать по мне. Ты уже скучаешь по моим губам. Недалеко и до всего человека, не думаешь? Только я не уверена, что хочу тебя подпускать к себе. От тебя только проблемы. Только боль. И никакие поцелуи, никакие рваные прелюдии не залечат этого. Ты чуть не изнасиловал меня. И не жалеешь об этом. Думаешь, я прощу тебе это? Ты знаешь, что не прощу. До сих пор не простила. Я не простила тебе то, что ты хотел тогда не меня. Ты хотел её. Эту лицемерную шлюху, которая хотела мне нагадить, испортить вечер. Она всеми силами старалась подчеркнуть, насколько я поганая партия. Что ж, можешь быть доволен, я признаю это. Твоя партия – лицемерная шлюха. Неверная, похотливая, меркантильная сволочь, а не я. Вы стоите друг друга. - Ты больше не мой практикант, - я говорила до ужаса низким и спокойным голосом, будто мне вкололи приличную дозу морфина. - И? – он откинулся немного назад, с ожиданием глядя за мной. Довольно этих игр. Раздался звонкий удар. На покрасневшей от мороза щеке Егора виднелся след моей ладони». Я выяснила всё, что ты хотел сказать тогда у лицея. Даже встречу назначил, как школьник. Пусть и под градусом, но я не оправдывала тебя. Сейчас точно не оправдываю. Твоё поведение – сплошное ребячество и попытки выкарабкаться из пропасти, в которую тебя столкнула Лена. И поднимался ты, сволочь, за мой счёт. Потому и заслужил пощёчину. Я могу убеждать всех вокруг, что бросила тебя из-за возраста, из-за статусов, из-за общества или того, что мы не будем видеться. Но на самом деле я сделала это, потому что ты, чёртов ублюдок, поднимался за мой счёт. А оказывать тебе медвежью услугу мне противно. Оказала бы, будь я зависима от тебя. Благо, прозрела в какой-то момент. Звоночки были. « – Чем серьёзнее условия, тем интереснее игра. Егор – хищник. И сейчас, когда игра принимает такие серьёзные обороты, его интерес растёт. Он никогда не заботился о мнениях людей, если нашёл жертву. Сейчас наступает самое опасное время для тебя. Его интерес к тебе прямо пропорционален серьёзности риска. Чем выше шансы проиграть, тем серьёзнее он относится к этому. - И… и что мне делать? - Бежать». Сначала Ярослав мне это сказал, а затем ты идеально подтвердил мои опасения. «Потому что если я тебя захочу, то, пока не получу, ты ничего не сможешь сделать... Если я перестану следовать уставу учителя, если я захочу тебя, если я отброшу все предрассудки, то ты не сможешь мне сопротивляться. Пока я не получу своего, ты будешь рядом и испытывать не радость. Ты будешь страдать». Я знала, что ты скучал по моим губам. Ты ответил мне, когда мы встретились на площади у катка. И что-то там про мою плохую память сказал. Не стал тянуть это до встречи у лицея – видимо, тебе невтерпёж было. Влюблённые всегда хотят рассказать о своих чувствах. Но ты другое дело. Ты не был влюблённым – ты был зависим от моей маниакальной схожести с Леной сначала, потом от нашего дичайшего различия при микроскопическом досмотре. Ты метался между собственными домыслами, пытаясь держать мину при очень плохой игре. А теперь ты игрок высшей лиги. Мои поздравления, Егор Дмитриевич. «Нет никакой любви. Истина – это страх потери. Страх потерять счастье. Благополучие. Состояние. Гармонию и радость. Лучшее оружие против страха – взглянуть ему в глаза. Я взглянула ему в глаза и покончила с ним. Нет того, кого боишься потерять, - нет и страха». Я взглянула в твои светло-зелёные глаза и поняла, что, наконец, перестала зависеть от тебя. Я больше не боюсь прошлого. Я приняла его и позволила быть в своей памяти. Теперь я просто я, Катерина Скавронская.