Подчинить хаос

- Мои поздравления, - рука Егора с бокалом слегка вздрогнула. За столом в разгар вечера собрались остатки нашей группы и несколько левых приятелей. Пока все не разбрелись по компаниям, аспиранты распределись по своим студентам и давали какое-то напутственное слово. Вообще это должно было выглядеть как акт примирения, чествование завершенного семестра и начала нового года, но в нашем случае сидеть за одним столом никому не хотелось, ведь все мы разные. Эту индивидуальность, как один, каждый желал не просто подчеркнуть, а убедить другого в ней. Ведь мнение окружения для нашего вуза, для наших специальностей – это всё. Наш авторитет – мы работаем на него. Егор держал в руке бокал с красным вином и сидел с выпрямленной напряжённой спиной, переводя взгляд с одного человека на другого. - Вы прошли первый уровень моего преподавательского сволочизма, - он выглядел донельзя серьёзным и надменным, но оттого весь сиял. Словно огранённый камень, в своём высокомерии этот ублюдок был лучше всех. Это то, что привлекало окружающих, то, что раздражало их, и то, без чего Егор не был бы Егором. С такой мыслью я удержала на нём взгляд и отвела ненавязчиво. Всё-таки после такого насыщенного дня на Доле, после утомительной катки, после другого Егора, которого мне довелось узнать, теперь какой-то крючок моего жилета, сдавливающего рёбра и мешающего дышать, расстегнулся. Я поставила бокал и оглянулась по сторонам: творившийся вокруг праздник меня и радовал, и удручал одновременно. Шум людских голосов, людских мыслей, поступков и намерений сводил с ума. Я видела разные взгляды, могла понять их и как-то для себя обозначить. Заинтересованный. Похотливый. Сдержанный. Раздражённый. Гневный. Честно говоря, я даже зависть и ревность увидела, ведь сейчас мы в этой гостинице подобны маленькой планете, маленькому выжившему мирку. Если думать с этой точки зрения, то охота на красавчиков, умников и мажоров считается открытой. Вот почему я видела все эти взгляды, почему я не пыталась закрыться от них, а хотела познать в полной мере. Несмотря на тщедушную усталость, смытую душем, мне хотелось быть среди людей, чтобы заглушить собственный внутренний голос. Ведь от себя не убежишь, сколько ни меняй обстановку. Ты везде берёшь с собой себя. - Я никогда не курила, - в такой игре, которая развернулась, можно было узнать о грешках или достижениях своих знакомых. То, что сближает, - это секреты. И в данный момент именно они позволили мне узнать, кто и что делал в прошлом, о чём думал или мечтал. То, какой жалкой и приземлённой может быть людская душа, мне давно известно. Порога этому нет, потому я всегда давала человеку возможность быть собой, показывать себя таким, каким он хочет казаться. Зачем? Потому что так интереснее. В какой-то степени мне немного скучно разгадывать и тыкать этот ответ в лицо ведущему. Я так делала раньше, и вскоре это приелось. Ведь чем сильнее ты подыгрываешь, тем сильнее ведётся ведущий на тебя. И кто уже в этот момент рыбак, а кто – рыбка? Из тех, кто сидел за столом, к своим бокалам не притронулись только мы с Софьей и ведущая. Вот как. Оказывается, все эти люди хоть раз брали в рот сигарету или косяк. Интересный расклад, ведь даже Брянцева и Кривогуб когда-то осквернились. Надо подумать, куда бы завел их интерес к подобным пристрастиям. - Кать, - Софья подвинулась ближе, чтобы сказать на ухо только мне, - мы пойдём уже. Я кивнула с непроницаемым лицом, всё ещё видя зелёными пятнами образ Егора, когда тот делал глоток вина. Он смотрел на меня поверх края бокала дольше необходимого как раз в тот момент, когда концентрация внимания окружения ослабла. Выждал момент, чтобы встретиться взглядом, и этот взгляд вытягивал из меня ещё больше отдачи. Он хотел, чтобы я смотрела на него. - Как для отличницы ты слишком много делала такого, за что мы пили, - его приятные черты резко исказились из-за пробиравшего тело мороза. Я сдержала нервный саркастичный смешок и вгляделась вдаль. Нам здесь осталось совсем немного – скоро мне не удастся увидеть эту красоту. Совсем скоро я перестану существовать вот в этой зимней студёной глади. Совсем скоро я буду рассекать городские просторы стеклянных высоток и безвкусных жилых кварталов. Его слова вызывали у меня двоякое чувство неловкости и злости. Неосознанная злоба пробирала меня до костей, ведь Егор не имел права говорить мне такое. Мне казалось, он не должен говорить мне что-то подобное в таких условиях. Вовсе не потому, что нас могут подслушать, а потому, что он не имеет права портить моё непревзойдённое умиротворение. После катки с холериком настоящий Егор не должен вот так запросто вторгаться в моё пространство и рушить его. Благосостояние, которого я добилась таким трудом, снова подвергается осаде со стороны Орлова. Порой я понимаю его, на меня находят проблески сознания. Но в остальных случаях его мысли – тёмный лес для меня. И хоть я понимаю, что он не лжёт, но принять это за правду гораздо труднее, чем я думала. Сейчас немного тепла исправило бы положение. Я бы согрелась и перестала так неистово желать получить ответы на свои вопросы. Но задать их не могу. - Это не моя вина. А вы как всегда внимательны. - Я же Егор, - он довольно ухмыльнулся. - Да, вы же Егор, - я тоже ухмыльнулась в ответ, так и не глядя в его сторону. Всё, что меня сейчас привлекало, - это горы. Договориться с Шептицким оказалось просто. Выловить их одиноко блуждающих по гостинице невозможно – они тусуются с толпой сейчас, в окружении преимущественно девушек. Потому для меня выдернуть кого-то из них проблематично. Но стоять и жаться у стены, глядя за этим марлезонским балетом, я не собиралась. Я Скавронская или кто? - Так что можешь располагаться, - Родион протянул мне ключ от номера совершенно беззаботно, что ему не свойственно. – Мы придём под утро, скорее всего. Они с Волковым собирались потусить в обществе других студентов или тайно пробраться на ближайшие склоны и покататься. Одно из двух. - Если это только из-за меня, - начала было я, намекая на их ночные приключения, но Шептицкий вальяжно зажал мне рот рукой и приблизился так же, как было в вагоне. Играющий жест только сильнее распалил мою кровь и заставил вспыхнуть, словно бензиновая горелка. - Не неси ерунды, Скавронская, - похоже, он тоже достаточно разгорячён, - я же сказал, что ты можешь заночевать у нас. Не ищи никакой причинно-следственной связи, сделай одолжение. Я кивнула, исказив лицо в недовольной гримасе. - Ты ведь можешь просто принять мой акт доброй воли? – он усмехнулся, отстранившись на безопасное расстояние. Наверное, посчитал, что достаточно вогнал меня в краску. Вино и Шептицкий – добротная смесь для красного цвета моего лица. - Как скажешь, Шептицкий, - закатив театрально глаза, я всё же выдавила из себя примирительную улыбку. - С тобой можно иметь дело. С этими словами Шептицкий удалился, а я смотрела ему вслед. Хоть и думать не стоит, но всё же его помощь – что-то невероятное. Спасибо. Не знаю, за какие заслуги ты такой сговорчивый, но твоя благосклонность определённо обеспечила мне на сегодняшнюю ночь кровать. Смазанные краски вечера извращались мутным светом и моими заспанными глазами. Внимание значительно ухудшилось, да и выпитое вино давало о себе знать. Пожалуй, мне стоит отправиться в номер, принять душ, позаимствовать какую-то футболку с шортами или штанами у Таира и, наконец, принять горизонтальное положение. Подъём по ступеням оказался далеко не сказочным. Хоть меня и не шатало, ничего нигде не болело, но колоссальная усталость вместе с отпетым расслаблением в гуще людей сделали своё дело. Я чувствовала себя такой изнеможённой – мне бы добраться хоть до той кровати. А то я о душе тут размечталась. Вот и их комната. Благо, она ближе к лестнице, чем наша с Софьей. - И что мы забыли в комнате Шептицкого? Голос Егора прозвучал где-то неподалёку. Он шёл за мной. Нет, он следил за мной? Хотя правильнее будет сказать, что как преподаватель Егор наблюдал, всё ли хорошо с нетрезвой студенткой. По крайней мере, эта формулировка не выглядит такой уж ужасающей, как правда о непонятных взаимоотношениях между двадцативосьмилетним аспирантом и двадцатиоднолетней студенткой. Его недовольство сквозило отовсюду и даже накаляло воздух вокруг. Пожалуй, мои волосы электризовались бы, будь они распущены. - Так что мы забыли в комнате Шептицкого, Скавронская? – Егор обошёл меня с другой стороны и прислонился плечом к двери. Похоже, войти он мне не позволит, да? - Шептицкого, - без тени смущения или сомнения произнесла я, положив ладонь на ручку двери. Тот факт, что дверь на самом деле закрыта, меня ни капли не смущал. Но изменения на лице Орлова стоили моей безукоризненной наглости. Оно вытянулось, словно я сказала что-то неожиданное и пугающее одновременно. А затем лицо исказилось в гневе, который Егор так старался подавить. - Возвращайся к себе, - цедил он сквозь зубы, стискивая кулаки. Похоже, если ты не прикоснёшься к моей руке, не выцепишь из пальцев дверную ручку, я не откажусь от своего поступка. Да и у меня абсолютно нет сил делать что-то по твоему велению. Так что, Егор, перестань вести себя как мой учитель. - Насколько я помню, в этой поездке каждый сам за себя. Контролировать вы никого не обязаны. - Не обязаны, но… - А я не обязана прислушиваться, - повышая чуть голос, делая его до одури стальным и непреклонным, я не сводила глаз с него. Видя, как сомнения подавляют его нутро, как он борется с собой, мне становилось противно и радостно. Сегодняшний вечер – сплошные противоречия. Дверь оказалась открытой. Мне пришлось скрывать своё удивление, хотя тщетно. Повезло, что из-за своей злости Егор не увидел этого промаха, потому я по-свойски вошла в комнату парней и с лёгким хлопком закрыла дверь. - Выглядишь не очень. Чёрт, ты напугал меня опять, придурок. Что за привычка пугать меня так внезапно? И как ты здесь вообще оказался? Стоп. Если он был в комнате, то слышал наш разговор с Орловым. По его лицу ничего не понять – он мечется в комнате, даже не глядя в мою сторону. Не похоже, чтобы его волновало то, что произошло перед его дверью. - Ты ведь внизу был, - я сморщила лоб, пытаясь воскресить в памяти картины из столовой перед уходом. - Мы идём кататься, так что экипировка пригодится, - только сейчас я заметила, что Родион действительно одет на выход. - Но до спуска ещё минут пятнадцать идти. И выбраться из гостиницы как-то надо, - я окончательно не понимала, что тут происходит. - Не ты же это делаешь, Скавронская, - он усмехнулся нагло, - потому расслабься. Это не твои заботы. Я прошла в комнату и села на первую попавшуюся кровать. Думалось медленно и как-то неестественно. Голова тяжёлая до одури, а глаза сумасшедше слипаются. Но Шептицкий собирался, как ни в чём не бывало. Он натирал борд воском. Телевизор неловко бормотал, разряжая повисшую неловкую паузу. Пока я собиралась с силами, чтобы продолжить разговор, Шептицкий успел по телефону поговорить и обсудить какие-то детали выхода из гостиницы. На ночь её закрывали, вот мне и стало интересно, как же они с охранником договариваться будут. - А с кем вы идёте? С Брянцевой и Кривогуб? - Пф, - Родион фыркнул недовольно, - ты хоть видела этих неженок на склоне? Только мешаться будут, никакого кайфа от спуска не получишь. - Тогда с кем? – я умостила голову на приподнятую подушку и краем глаза наблюдала за сборами Шептицкого. - Не твоего ума дело, - он оскалился, словно я лезла, куда не стоило. В прочем, так и было, но тогда мне это было непонятно. - А как вы без подъёмника будете взбираться? Это же долго, - слова стали растягиваться, а веки наливались свинцом, но пока я всё ещё была в сознании. - Ты, видимо, совсем отупела от вина, - Шептицкий хохотнул, но я уже не реагировала на его подколы. – Ты бы в душ сходила сначала прежде, чем заваливаться на чужую кровать. Траве там ещё спать после тебя. - Захлопнись, Шептицкий, - я бормотала сквозь нахлынувший сон, окончательно проваливаясь в беспамятство. Он, и правда, придурок. Ушёл через несколько минут после того, как я вырубилась. Укрыл меня одеялом своим, поскольку я легла поверх не расстеленной кровати Таира. Мне не приходило в голову, что он специально пришёл туда раньше, чтобы мы встретились, и он уложил меня спать. Я ведь и так едва могла соображать, что делаю. Под утро шум голосов из коридора стал просачиваться в комнату. После сна в одежде, под тёплым одеялом, от которого становилось ужасно жарко (потому я его скинула на пол почти полностью), и в довершении ко всему в незнакомой комнате, мне было плохо. Ощущение «здесь и сейчас» не срабатывало. Я была дезориентирована. Но после сна всё равно было хорошо. Я снова чувствовала себя живой, мучительно иссохшей, но живой. - Не шуми только, - голос Шептицкого послышался из-за двери, - она ещё спит, наверное. Ключ повернулся в замке, и ночные гуляки вошли. От них пахло снегом и авантюризмом. В животе заурчал радостный отклик на бурю эмоций, знакомую под властью горных склонов и трасс для профи. Ведь сегодня мне предстоит, как и вчера, проехать не один раз по склону, ощутить, как ветер рассекает мои щёки, затем укутаться шарфом, снова и снова коверкая целостную структуру уже утоптанного бордами снега. Свист в ушах будет едва слышен, а свежий запах хвои и приключений – дразнит мои обонятельные рецепторы. Но я буду скучать по вчерашнему дню, когда это всё можно было проделывать с абсолютно бесшабашным Егором. Его азарт подначивал мой собственный, и остановиться уже невозможно, когда впереди маячит голубым огоньком его куртка. Но сегодня мне нужно одиночество. Завтрак прошёл в неловких разговорах с Софьей и Таиром, с Шептицким, который решил подсесть к нам, и в кратких взглядах со столика Орлова. Он не общался со мной весь день, только как-то недовольно смотрел, а в остальных случаях предпочитал игнорировать само моё существование. Для той, кто жаждет прочистить голову, такое положение вещей – куда более приемлемое, нежели чрезмерное внимание, выяснение отношений и тому подобное. К тому же, завтра у нас будет выездная поездка-экскурсия. А в связи с тем, что любителей побродить по посёлкам и городишкам не так много, то заказан маленький автобус до пятнадцати человек. Некоторые предпочли провести очередной день на склонах. А мы с ребятами решили сменить обстановку и посетить населённые пункты Западной Украины, пока есть возможность. Минус идеи состоял в том, что отправлялись мы ни свет, ни заря. Сонные, уставшие и запихнувшие в себя наспех завтрак, десяток с небольшим человек умостился в небольшом автобусе, ещё промозглом и с запахом чего-то машинного. Сжимаясь кучнее, каждый пытался отхватить себе кусочек тепла, потому греться от телефона стало как-то неожиданно удобно. По укатанным дорогам, где ухабы более-менее выравнивались толстым слоем снега, вплоть до самого Ужгорода нам бы пришлось провести не менее четырёх часов. Между впадинами и возвышенностями, среди разбросанных посёлков и одиноких домиков, окруженных то густыми, то редкими зарослями хвойных и лиственных деревьев, мы впервые вместе с этим робким десятком заспанных университетских лиц встречали полноценный горный рассвет. Как заалела сначала между двумя горами кромка горизонта. Как в божественном золотисто-охровом сиянии тонул каждый из склонов. Как анатомически слаженно выделялись силуэты прорастающих там елей и сосен на фоне ярко освещающегося небосвода. Как выразительно преображался тёплый лиловый свет в мягкий оранжевый, а затем в ослепительно режущий глаз божественно-белый. До тех пор, пока смотреть в небо не стало невыносимо, мы все по очереди глазели в окна автобуса и ухватывали фокусом невероятные картины. Подумать только, чего можно добиться с помощью одного только света. Промежуточные остановки, рыночки и магазинчики, полные колоритных товаров, вышиванок, глиняной и деревянной посуды, плетёных корзин и пиал, овечьих варежек, одеял и жилеток – нам некогда было скучать. Мы слушали истории образования населённых пунктов, истории о событиях, происходящих тут, этимологии имён собственных и прочее. И хотя как историк я могла бы поспорить не один раз с оратором, но пришлось сдерживаться. Пейзажи вокруг действительно прекрасны, а портить поездку не стоит. У окна сидела Софья (мы поменялись с Таиром после Мукачевого) и рассказывала мне о том, как давно хотела побывать здесь. Несмотря на обеспеченность её семьи, поездить вот так по автодорожным трассам среди горных массивов ей не удавалось. Только в детстве однажды они путешествовали подобным образом. Затем карьеры родителей пошли вверх со сменой политического режима, на отдых и отпуска оставалось всё меньше времени. Понятно, почему Софья так желала повторить этот маршрут, чтобы увидеть то, что видела, будучи ещё ребёнком. - Сонь, я могу попросить? – мне неудобно говорить ей об этом, но терзающая мысль не отпускает. Она щекочет мою голову изнутри, и успокоить её нельзя никак. - Конечно, - она отрывается от созерцания оконного вида, - в чём дело? - Свободное время, - нам обещали несколько часов в Ужгороде для персонального похода по городу, - я хочу провести его с Егором. Софья моргнула несколько раз, осмысливая смысл сказанных мною слов. Она поджала губы – и так знаю, что одобрения от неё Егор не получит. Но меня терзает мысль, одна-единственная мысль после этих нескольких дней. Вчера я обдумала всё, что произошло ранее, и теперь не могу просто так отступить. Я должна разобраться в том, во что влезла ещё очень давно, когда не представляла из себя ничего особенного. И как он мог влюбиться в меня? Как он мог вообще меня заметить? Мы ведь, лицеистки, для него все на одно лицо были. Никогда не понимала, что же делает людей такими привлекательными в глазах друг друга в определённый момент, что они начинают желать их внимания? Проще говоря, влюбляются. Ведь что-то же заставило Егора присмотреться ко мне? Личная дерзость, непринятие правил, сходство с Леной – да чушь это собачья. Он может говорить, что угодно, но не признаться в прошлых слабостях. Даже такой человек, честный и прямолинейный, который не боится ни своей боли, ни чужой, думает о других больше, чем они сами о себе, учит выживать в этом мире на примере собственных ошибок, не скажет мне, почему Скавронская заинтересовала его. Может, всё дело в той фразе «здесь так много людей, а вы уделяете слишком много внимания для меня одной», которую я прошептала на ухо Кравец? Ведь потом я повторила эту фразу слово в слово прямо на уроке, ничуть не смущаясь. Тогда практикант понял, что той, кто отверг его, была не Кравец, а я. - Я хочу прогуляться с ним, хочу понять, хочу ли я быть с ним рядом или, - умолчав на секунду, подготовилась к концу фразы, смысл которой принимать даже в мыслях было трудно, - или он просто недостижимая мечта из прошлого. Софья молчала и не решалась ничего мне сказать. Одного взгляда на моё решительное, но уставшее, сонное лицо, в отсвете солнечных лучей, ей было достаточно для понимания, насколько мне тяжело жить в этой неопределённости. Мы хотели погулять все втроём, пофотографироваться, забрести в лучшую кафешку с разнообразными шоколадными изысками, с настоящим кофе, с милыми салфеточками и летающими на нитях феями из бумаги. - Скажи ему просто, - безо всякого пафоса произнесла Софья, сжимая озадаченно губы. Ей решиться на этот шаг тоже непросто, она ведь недолюбливает Егора. И если я ещё могу его простить и принять, то она так легко не сдастся. В первую очередь, потому что в лицее её тогда не было, и это незнание не играет в его пользу. – Он не откажется. Как ты можешь быть такой уверенной? Иногда я так завидую твоим убеждениям, что схожу с ума. Мне так повезло с тобой, Софья, ты даже не представляешь. Ты появилась тогда, когда подруга была нужна мне больше всего. И теперь ты стала больше, чем подругой. Мне кажется, я в любой день могу пожелать тебе тепла, здоровья и внутреннего крепкого стержня. В любой день я поддержу тебя или спущу на тормоза твои заскоки. Иногда мне кажется, что в отношениях с тобой я могу всё. Ты мне не просто подруга, слишком мало это слово для тебя. В какой-то момент я, человек, любящий очерчивать границы и предпочитающий чёткость, вышел за рамки своих привычек, отдавшись во власть спонтанности. Потому ты выходишь за рамки понятия подруги, и потому я желаю тебе ежедневно светлых полноценных чувств, высокотонных людей вокруг, гармонии внутренней и, как следствие, гармонии с внешним миром. Ты гораздо лучше того, что думаешь о себе. Ты глубокая, как Каспий, и такая же чистая в своих намерениях. От тебя я не увижу лжи, искажения и фальши, не потому что мне так хочется, а потому что твоя ложь близкому человеку - сродни лжи самой себе. А себя ведь так просто не обманешь. Я бы хотела, чтобы ты обзавелась чистыми людьми, светлыми и яркими. Я бы хотела, чтобы ты летала с ними в стае и не нуждалась ни в чём, чтобы ты дышала морским воздухом и слушала шум океанических волн. Счастье ты создаёшь сама, потому что счастье любит чистоту. Выбирая откровенность, искренность, правду, ты делаешь свою жизнь чище и справедливее. Хотя счастье и справедливость не заложены в мироздании, не значит, что ты не можешь это изменить. - Он не посмеет тебе отказать в такой просьбе. Ты ведь будешь просить, потому что ты хочешь этого, - слова из твоих уст, Сонь, льются такой спокойной рекой, что водная поверхность, будто сплошная гладь. – А он как никто другой понимает, что ты учишься делать то, что хочешь. Он не способен будет тебе отказать, раз уж ты его ученица. И о последних событиях, которые произошли вплоть до балкона после вечеринки, я рассказала Софье после Мукачевого. Я просто села и сходу начала рассказ, а она сходу приготовилась слушать. У нас тот уровень взаимопонимания, когда и без предварительных слов слушаешь другого, сразу наглухо заколачивая эти сведения глубоко в своей памяти. - Точно, - я улыбнулась уголками губ, - я и забыла об этом. Автобус остановился у спуска от Ужгородского замка, потому как некоторые желали отправиться туда. А ещё тут рукой подать до центра, набережной и пешеходного моста. Квартал за кварталом можно обойти эти улочки, увидеть разношёрстную публику и услышать неожиданные слоги. - У вас есть два часа, - пока экскурсовод и водитель будут отдыхать и обедать, судя по всему. Они ведь тоже люди. Мы высадились у обочины, узенькой для наших полтора десятка тел, поэтому гусеница вытянулась почти до самого перекрёстка. Я выходила последней, потому как жутко не люблю давку и любое столпотворение. Меня не отпускают мысли о стадном инстинкте, и я предпочитаю держаться в стороне. В этот раз Софья с Таиром вышли самыми первыми, чтобы привыкнуть к слегка морозной погоде Ужгорода. Вверх по улочке находилась какая-то художественная академия, потому что оттуда спускались поодиночке студенты с мольбертами и небольшими деревянными планшетами с натянутой бумагой. Переговариваясь изредка между собой, они устраивались, чтобы заняться изображением очередного ветхого здания, памятки архитектуры и истории, должно быть. Пока я наблюдала за ними, все люди покинули салон, а водитель смотрел в зеркало дальнего видения на меня. Егор стоял с Марком выше по склону, что-то обсуждая. Оба аспиранта выглядели солидно и не вписывались в нашу компанию разноцветных курток. В классических чёрных, в джинсах и кроссовках, они сошли бы за иностранцев скорее или городских парней, а не за туристическую группу. По нам же было видно, что мы с горнолыжного курорта. Потому я так отчётливо чувствовала между нами разницу и притяжение одновременно. Противоположности притягиваются? Чушь. Они отталкиваются, заинтересовываются, потом понимают, что похожи и никакие они не противоположности. Всё это – муляж чистой воды. Миновав нескольких людей витиеватой змейкой, дабы не привлекать особо внимание, я направилась прямиком к тому, кто меня интересует. Марк остановился на полуслове, переведя на меня взгляд. Егор тоже повернул голову – не похоже, чтобы он удивился мне. Или действительно игнорируешь так, что видишь сплошное пустое место? Но как бы ты ни относился ко мне, это не имеет значения, ведь ты просто играешь со мной по якобы моим правилам. Всё просто. Я виновата в таком твоём отношении, на твой взгляд, вот только мириться с этим не собираюсь. Что бы ни произнёс твой рот, я всё равно скажу это: - Я хочу провести с тобой свободное время, - стараясь придать своему голосу наиболее ненавязчивый, но уверенный оттенок, я посмотрела в глаза Егору. Он молчал, не сводя с меня взгляда, не отвлекаясь ни на телефон, ни на друга, ни на посторонних людей, которые могли бы засечь нас вместе. И присутствие Сухарева не особо сглаживало обстановку. Он просто наблюдал за тем, как краснеет мой нос на морозе и как запихиваю руки в варежках в карманы. - Ну, раз ты так хочешь, то идём, - он даже не задумался толком, а только смотрел на мою реакцию, а затем без оглядки пошёл вперёд, вниз по спуску, намекая, видимо, чтобы я следовала за ним. От общей толкучки и десятка с небольшим туш здесь осталось от силы человек пять, которые до сих пор решали, куда пойти сначала. Естественно, обратить внимание, что мимо прошёл сначала Егор, а затем и я, они могли бы, но слишком уж поглощены своими распрями и делёжкой имущества: кому и какое заведение хочется посетить первым. Мои друзья-парочка уже куда-то исчезли, отправив только красноречивое «Удачи. И не лажай там» в сообщении. Настоящие друзья, что уж тут скажешь. Егор так ловко маневрировал в толпе людей. Я не успевала за ним, с каждым мгновением отставая на какой-то отрезок. Выходные же. Новогодние праздники. В пешеходном центре слишком много людей: что местных, что приезжих. С учётом того, что, кто здесь местный, хрен разберёшь. Ни украинский, ни русский, ни венгерский, ни румынский – я уже перестала считать языки, путая их с этническими и территориальными особенностями языка. В какой-то момент я вообще не понимала ни слова из того, что слышала. - Где Катя? – я рефлекторно обернулась на имя, хотя и голос был мне незнаком. Пока какие-то ребята искали свою подругу, я немного завидовала ей. Этот же оболтус даже из поля моего зрения исчез. Мне оставалось только идти в этой жуткой толпе, прижимая к себе рюкзак и, разве что, не ловить ртом снежинки. Рассматривать, что вокруг этой большой пешеходной аллеи находится, не было времени. Чем дальше вглубь центра я забиралась, тем сильнее становились крики, тем ярче пестрело убранство, и тем больше было аниматоров и счастливо улыбающихся людей. Из-за близости границы тут невероятное смешение культур и менталитета, потому я крайне недоверчиво стала относиться ко всем. - И куда делась эта чертовка, - я услышала среди загустелого гама его раздражённый голос. Егор был совсем рядом, но вне поля моего зрения. В какой-то момент мы потерялись, и линия (кто и за кем следует) сменила свою полярность. Может, оттого, что Егор где-то неподалёку, мне и не было так тревожно. Я ведь чувствую этого засранца, где бы он ни был. Пусть говорит мне правду, пусть грубит и взваливает на меня груз своей искренности, но этот его огонь, от которого в моей груди разжигается с трудом управляемый пожар, не спутать ни с чем. Порождаемый им хаос, как и в тот раз, на самом деле устроен мною лично и зависит только от меня. Ведь самое безопасное место во время смерча – внутри. Я не помню, читала ли где-то это или сама придумала, но всегда считала, что убегать от опасности вечно нельзя. Когда-то она настигнет тебя. Это как зомби апокалипсис. Сколько ни прячься, сколько ни беги, Земля круглая, и спастись бегством невозможно. Потому чем бежать, одолеваемый инстинктами, не лучше ли попытаться покорить стихию? Мне всегда казалось, что человек может всё. Как творение природы, он создан со всеми необходимыми ему запасами и навыками, которые нужно поддерживать и развивать. Мы даже регенерировать можем, о чём дальше говорить. Я пыталась покорить свою стихию. Я бросила на это все силы, не один год и львиную долю своего благополучия, чтобы покорить стихию. А теперь эта опасная и неконтролируемая стихия раздражённо смотрит в невидимую точку на моём лбу, словно собирается прострелить пятимиллиметровой пулей. Я уверена, у него даже рука не дрогнула бы, будь мы незнакомы и будь у него мотив. Такой человек, наверное, мог бы стать идеальным преступником или вроде того. С его навыком владения собой и своими эмоциями, за исключением наших интимных моментов, он вполне бы мог стать киллером. А его педантичность сыграла бы на руку в устранении недоразумений в договорах и сделках. - Не отставай от меня, - его недовольный голос распугал людей вокруг: они отшатнулись от нас, образовав небольшое местечко, где можно вдохнуть грудью и не бояться, что тебя кто-то может обокрасть или облапать. - Люди – стадо. Как вынесут меня волной из толпы, так и занесут, - я старалась придать своему голосу непраздную уверенность, даже не боялась быть услышанной прохожими. Вполне вероятно, что они могут не понять даже мою речь. – Не стоит переживать, тебе это не свойственно. Это было грубо, но его обозлённый взгляд меня совсем взбесил. Сам же меня недавно игнорировал, а до этого обнимал и говорил, что я дура и заботу не замечаю его. Ты вообще несовместим с понятием заботы о ком-то. Я не представляю, как ты можешь волноваться за кого-то, поправлять одеяло, гладить по голове и утешать. Даже моя фантазия не способна на такие чудеса. - Я переживал, - его фраза и интонация камнем падают в мой колодец, и всплеск воды заставляет мои уши краснеть. Чёрт, как это по-ребячески. В самом деле. - Это так на вас не похоже, - я не могла обратиться к нему неформально, слишком уж озадачена словами. Его плечи всё так же напряжены, и он злится. А причиной этому может быть только то, что он сказал. Или я детсадовский ребёнок, который потерялся. Меня смущали его слова, но поделать ничего не могла ни со своим севшим голосом, со своим опущенным взглядом, с шапкой, которая налезала уже на глаза, но мне было слишком холодно и стыдно, чтобы поднять её. Так у меня есть вполне весомая причина не видеть его глаз. Не хочу видеть ни осуждения, ни злости, ни обиды. Он ведь тоже человек, он имеет право испытывать чувства, и, самое главное, он их тоже имеет. Снова я стереотипами прошлого мыслю. Саму ведь раздражает, что Егор видит во мне ту самую лицеистку, мелкую, несовершеннолетнюю, глупую. А теперь вижу, что он не безосновательно это видит. Сама даю повод и даже не замечаю этого. Выходит, он снова меня обучает, он снова напоминает смотреть на себя со стороны и не терять бдительности. - Хватит переживать по пустякам, - повисшая неловкая пауза немного нагнеталась общественными праздничными ликованиями, пока мы пробираемся в толпе, и на этот раз я дышу ему в затылок и таки вытащила руку из кармана и вцепилась варежкой в подол его куртки. Эдакий символ привязанности. Может, быть его ученицей не так уж и плохо? Особенно, единственной. - А может, хватит трепать мне нервы? – он развернулся ни с того, ни с сего, перехватив руку. – И что это такое? Ты собачонка, что ли? Или ребёнок? Теперь его раздражение усилилось закипающим огнём всяких мелких колкостей и ошибок с моей стороны. Глаза так и метают искры в меня. Но даже сквозь варежку я чувствую, как сильно он сжимает мою руку, и от этого становится теплее. Я бы хотела, чтобы ты и дальше держал меня так близко к себе и так крепко, Егор. - Поговорим позже. Я голодна, - но все вывески вокруг незнакомы, и людей там полно. А я хотела сходить именно в то классное заведение с первоклассным настоящим кофе. – Здесь недалеко должна быть кафешка, как в Киеве. Там делают самый вкусный кофе и круассаны. - Я не люблю их, - не отпуская моей руки, вёл вперёд за собой Егор. - Тогда возьмёшь себе тортик или пирожное, - круассаны он не любил, вы посмотрите. – Я хочу туда и точка. Не раздражай меня. Он обернулся от моей неожиданной наглости. Никогда не забуду этот недоумённый и подозрительный взгляд. С этого места повела уже я, поскольку карту изучила ещё вчера. И руки моей Егор не отпускал. Он был рядом. Невероятные ощущения, словно другая реальность. Всё тело приятно надламывал сердечный ритм, учащённый и оттого более тягучий. Словно жвачка, тянулось то время, когда Егор держал мою руку и вёл за собой сквозь непроходимую плотную толпу. - Мы сидим напротив друг друга, но кроме поедания этих круассанов ничего не происходит, - я говорю едва слышно, заставляя Егора сосредоточиться и навострить уши. – И ты их взял всё-таки. Лёгкая улыбка скользит по губам, и мне становится снова тепло. В кафе было много людей – это место очень популярно. - А чего ты ожидала? Бабочек? Светлячков вокруг? – его голос звучит гулко и низко, от этого низ живота как-то стягивает. – Не дури, Скавронская. От тебя эту ересь сопливую слышать… - А что не так со мной? – отправляю ему проницательный взгляд. Егор понимает, что задел меня, но скрывать эти эмоции я не хочу. Наоборот – пусть он поймёт, что причиняет мне дискомфорт, неприятные ощущения и тяжесть. Почему я должна это скрывать? - Вечно «Скавронская то, Скавронская сё», - бегло осматриваю сидящих вокруг нас людей за столиками, есть ли кому-то дело до нас. – Я девушка, Егор, если ты не заметил. И хватит звать меня по фамилии. Реально бесит уже. Он делал вид слишком увлечённого гурмэ, который пытается распробовать вкус выпечки и кофе. И бровью не повёл в ответ на мои слова, зато сказал спустя время: - Ты слишком многого хочешь, девушка Скавронская, - и отправил мне свою наглую ухмылку. - Мы уже говорили об этом однажды, и ты называл меня по имени, - а теперь нужно следить за его реакцией, ведь каждый мускул может его выдать случайно. Вдруг обстановка романтическая пошатнёт хотя бы немного самообладание этого напыщенного уверенного петуха. Но всё равно он слышал меня, слушал внимательно. – Я хотела проверить, что будет, останься мы наедине. Пусть это и не свидание, но раньше даже просто рядом с тобой было жарко. А сейчас… Я не собиралась это говорить прямо посреди нашего свободного времени. Если он сейчас развернётся и уйдёт, что я испытаю? Погулять в малознакомом городе – не проблема. Но чувство одиночества гораздо сильнее меня заботит. Ведь если он действительно уйдёт, то мой эксперимент провалится, и ничего, кроме душевной пустоты, я не испытаю. Уверена почти, что его отказ сильно ударит по мне. Пусть я и позволила себе принять честность, взяла смелость на себя так рискнуть, но к ударам судьбы я ещё не готова. От этого становится немного страшно, и от этого я чувствую, насколько сильно держусь за людей, насколько зависима от общества, хотя раньше считала обратное. Даже будучи социальным существом, человек может оградить свою самооценку от общества. Как броню, носить свои убеждения и не бояться ничего. Я же пока не обладаю бронёй. Это лишь хлопок и когда он превратится в кевлар – вопрос времени. - А сейчас, - я повторила слова, заинтересовывая Егора вновь, - мы уже не те. Он не сводил с меня взгляда и не моргал. Определял, вру я или нет. Уловка это или нет. Но это была не уловка. Это было то, к чему я пришла и сейчас подтверждала это. Наше «вместе» уже не то. Да, меня не опекает его жар, но его огонь и не греет вечно, как это должно быть. Откуда я взяла, что так должно быть? Ощущения не обманешь ведь. Я понимала, что с Егором нам не хватает чего-то. И сейчас глядя на него, мне становилось больно. Каждая струна моих нервов периодически вздрагивала, и эта музыка не давала моему сердцу успокоиться. Затрагивая самую чёрную комнату души, она проникала в клетку, в ядро, в ДНК. И в голове проступала мысль, что прежними мы никогда не станем, а значит, прошлых отношений нам и не вернуть. - Мне не семнадцать, - подавляя разрастающуюся дыру в себе, произношу, - я не смотрю на мир сквозь наивность и собственное упрямство. Я много работала, чтобы достичь этого уровня, поэтому мне было интересно, изменилась ли эта часть меня. Духовность не всегда заметна, но она всегда чувствуется. Она электризует воздух и создаёт нематериальные сгустки энергии. Потому Егор смотрел и не мог оторвать взгляда. А после этих слов вернулся в себя: - Тебе двадцать, идиотка, а не пятьдесят, - но даже эти слова казались мне издевательски-личными, которые не скажешь ученице. Их скажешь «Кате», а не «Скавронской». Мне хотелось так думать и видеть эту разницу. – О каких изменениях ты говоришь? Ты точно такая же, как была раньше. Такая же глупая, толстокожая и упрямая. Скажи тебе не делать чего-то – ты однозначно сделаешь с лихвой. Он опустил глаза в свою тарелку, ухмыляясь. - Разве это плохо? – а я и не думала съезжать на шутку. И не собираюсь следовать за твоими эмоциями. Больше не хочу закрывать глаза на своё недовольство, запирать его в сердце, ставить зеркала и игнорировать его крики. - Нет ничего плохого в том, что ты не меняешься – это твой стержень, - ты понял, что я не собираюсь с тобой играться. Спасибо, что серьёзен. – Все те изменения, о которых ты говоришь, они незначительны и только внешние. Основа не меняется. Ты так это видишь? Мы ведь на одно и то же смотрим? - Тогда почему мне это кажется недостатком? Из твоих уст это звучит по крайне мере именно так, - я сдерживаюсь: зияющая дыра пустоты внутри пожирает окружающую радость и надежду. Чёрная дыра. Космическая. Егор молчал. От его круассана остались только крошки. Он рассматривал витиеватую вязку салфетки, укрывавшей столик. Его сосредоточенное лицо и отточенный целеустремлённый взгляд был уставлен в петли и прорези. А я устала наблюдать за лёгким подёргиванием бровей. Устала искать взгляда и ждать его. Я просто устала от того, на что не могу повлиять. Как всегда эта неопределённость приносит мне лишь тяготы, значительно усугубляя личную зависимость от собственных слабостей. - Потому что ты похожа на меня, - его шёпот доносится до меня, словно самый хлёсткий раскат грома. - Точно, наше сходство. «Я твоя единственная ученица» и всё такое. Как я могла забыть, - меня переполняет закипающая буря в груди, язвительность и колкость. Я так хочу уколоть тебя сейчас, ты бы знал. Я так хочу причинить тебе боль, до ужаса, до потери рассудка и здравого смысла. Я даже не вижу твоего чёткого силуэта – гнев овладевает мной. Ярость закипает в жилах, поднимая температуру плавления моего терпения до чугунной. Беги от меня. Беги далеко и никогда, слышишь, никогда не возвращайся. Не появляйся передо мной. Не показывайся мне на глаза. Исчезни из моей жизни, если ты так отчаянно хочешь видеть во мне только ученицу. Я не могу игнорировать тебя, понимаешь? Я не могу просто так успокоить свою душу, охладить голову снегом и улыбаться тебе в лицо, словно ничего не происходит. Я помню всё, что было между нами. Я помню всё, что ты сделал мне. Я помню всё, что сделала тебе. Как мне после такого сметь улыбаться и лицемерить? Как ты это представляешь? Как ты себе, чёрт возьми, это представляешь? Как ты вообще сам это смог сделать? Как ты… - Обойдёмся без иронии, ладно? – его недовольство даже всколыхнуло мои волосы. Я говорила тебе исчезнуть и больше не приходить ко мне во снах. Я просила тебя затеряться в толпе и не попадаться мне на глаза. Я так страстно желала больше никогда не встретиться с тобой, чтобы не испытывать подобных хлёстких насыщенных эмоций, но ты поступил наперекор мне, исчеркав рисовую бумагу своими не выводимыми чернилами. Ты вошёл в мою жизнь, как эти несводимые чернила. Теперь мне выбросить свою жизнь, как бумагу, только потому, что ты снова появился подле меня? - Мы всегда такие, - я не обдумываю ответ, он уже давно готов и бьётся изнутри выловленной рыбой, – делаем вид, будто что-то чувствуем, но не хотим чувствовать ничего, - он поднимает на меня глаза, и я понимаю, что вскрываю не только свою гноящуюся рану. – Знаешь, сколько раз я сожалела о том, что увидела в тебе мужчину? Я ненавижу тебя за это так сильно, что хочу ударить. Я хочу избавиться от тебя, пока твой облик перестанет меня привлекать. Я хочу стереть тебя из своей памяти. Я хочу забыть тебя полностью и никогда больше не видеть. За эти пять лет я столько раз думала об этом, представляла прекрасную жизнь, в которой тебя не будет, что в итоге стала воплощать её. Не смотри на меня так жалко, ненавижу это. Я не разрывала с ним зрительный контакт. Так хотела бы, чтобы он тоже ощутил хотя бы толику тех чувств, которые терзали меня. Хотя бы раз испытай то, что испытала я. Хотя бы раз. - Я не знал, что ты там учишься - И потому сделал вид, что мы незнакомы вовсе? – твоё оправдание меня задевает, и теперь, вскрыв коробку чувств, я не могу игнорировать их. Я не могла игнорировать ещё с самой встречи. С того дня, когда из-за твоего образа меня чуть не сбила машина. Причина моих бед и радостей – ты. Ты сделал вид, что мы незнакомы, и хотел, чтобы я молча смирилась с этим? Ты, видимо, совсем позабыл, что я за человек. Сколько ни меняй обложку книжки, её содержание не изменится. Я могу шлифовать свою терпимость и деликатность, оттачивать навыки вранья и лести, но никогда не перестану быть той дерзкой и своенравной девчонкой. - Нет. Я хотел, чтоб ты ничего больше не предпринимала, разве не очевидно было? – не смотри на меня так высокомерно. - Как раз это и было очевидно, - моё задетое самолюбие встало на дыбы, - потому что в этом мы с тобой единодушны. Я не хотела, чтобы ты появлялся в моей жизни, чтобы подавал признаки жизни. Но и смерти тебе не желала. Я хотела, чтобы ты испытал ко мне то, что испытала я к тебе. Не к Лене - ко мне. - Жестокость – не лучшая твоя черта. Держи её в узде, - он абсолютно спокоен, но я слышу металл в интонации. Претенциозность. – Твоё желание вполне понятно, потому я не удивлён. Но всё же ты выглядела лучше, чем я думал, и держалась неплохо. - Да, у меня была прекрасная поддержка, - не нужно мне здесь поддакивать. Раздражает. - Ты закончила? Он наглым образом прерывал разговор, ведь я сгорала в своей яростной агонии презрения, обиды и уязвлённости, но никакое другое его решение я бы не восприняла иначе. Сейчас любой поступок Егора – моя красная тряпка. Ведь всё идёт совсем не так, как я хотела, потому что понять свои желания мне одинаково не дано. Мы брели по не такой людной улочке, аккуратно ступая по мощёному тротуару. Я смотрела на его расправленную, напряжённую спину впереди, стуча зубами. После кафе мне стало холодно, ещё и этот диалог, всколотивший мою нервную систему до дна. Сколько ни пытайся, его чувства для меня – непонятное месиво. Сколько ни старайся понять – не поймёшь. Может, тогда не стоит пытаться? Мы никогда не находились вместе среди других людей так просто. В любом городе не было повода, необходимости и шанса побыть вдвоём и отдохнуть в обществе друг друга. Там, в знакомых местах, нам не стоило появляться вместе. А здесь, среди незнакомцев и горстки студентов, раскиданных в радиусе километра, можно быть собой и не бояться оказаться застигнутыми врасплох. Мы даже за руки не держались, так что и подозревать тут нечего. Никакого повода. В противном случае нас никто не мог осудить за отношение превыше студенческо-преподавательских, потому что нас никто не знает. Для людей мы – просто привлекательный мужчина и привлекательная девушка. И ничего более. - Простите, вы не подскажете, как пройти, - заблудившаяся, озадаченная кривыми улочками пара, возникла, казалось, из-под земли, или я просто невнимательна. - Простите, - я ответила рефлекторно, но Егор и не собирался вмешиваться; обращались-то ко мне, - мы не местные. Я проводила взглядом незнакомцев и с улыбкой заметила руку девушки в кармане куртки её молодого человека. Мило это, конечно, даже завидую. Местность сменялась, пока я задумчиво оглядывалась по сторонам. В основном, меня интересовали люди, а не обстановка, потому, с притоком посетителей, мы вышли на набережную замёрзшей реки. Люди тут располагались на почищенных от снега лавочках, на летних местах фудкортов, выпивая по чашке кофе или глинтвейна. В Ужгороде, похоже, очень любят кофе. Егор стоял у поручня набережной, уставившись на смельчаков, пробовавших лёд на прочность. Без рыбаков, ребятам только коньки подавай. Смешно и весело не только им, но и всем, кто видел их чудачества. Оттого обстановка становилась по-домашнему уютной для всех этих незнакомых друг с другом людей, оказавшихся здесь совершенно случайным образом. Подумать только, такой маленький нюанс смог объединить совершенно чужих людей в таком широком диапазоне. И Егор прекрасно вписался в эту обстановку. Он стоял, расслабленно сложив локти на поручне, и с лёгкой задумчивостью оглядывал другой берег города. Люди там копошились, точно мошки. - Мне интересно, - он вздрогнул от моего голоса, нарушившего его одинокую стать, - что ты чувствуешь, находясь рядом со мной. Он вздохнул чуть громче, чтобы, видимо, я услышала и сообразила, какой неуместный вопрос задала. Но мне не нужно указывать на это – я знаю, что делаю: - Ты сказал, что я для тебя всё та же семнадцатилетняя… - Я сказал, что ты не изменилась для меня, - поправил меня он интонацией, соответствующей его задумчивому одинокому виду. – Опять ты невнимательно слушаешь. - А в чём разница, позволь поинтересоваться? – скрывать раздражение за взглядом на другой берег сложно. - Позволяю, - и от него мои эмоции не скрылись, потому он ведёт себя точно так же. Невероятно честный человек. – Но отвечать не обязан. Я ведь позволил тебе только поинтересоваться, за ответ ничего не говорил. Он стоит, не обращая на меня внимания, продолжая наблюдать за другими людьми вдали. Намеренный способ игнорировать меня: я делаю всё, лишь бы ты завидовала тем людям, ведь я смотрю на них. - Ты действительно сволочь, Орлов. - Незачем это повторять, - его спокойствию нет конца и края. – Мы и так условились, что это факт. - Каждое твоё слово будто седеть меня заставляет, - я снимаю резко варежки с рук. – Честно, у меня нет сил общаться уже с тобой, ты невыносим. Ударяя варежками об ограждающий поручень, рядом с его локтями, я со свистом отворачиваюсь и закатываю глаза. Кровь приливает к голове, и щёки наливаются розовинкой. Снаружи холод, а внутри меня – жар невероятной температуры. - Ну, не я же хотел два часа провести вместе, - а он гнёт свою линию непричастности. - Да, это была моя ошибка, - я надеваю варежки заново и запихиваю обледеневшие ладони в карманы. Беситься здесь бессмысленно. У этого человека выиграть спор невозможно, только если он сам тебе поможет, как это было со мной. Только так я смогу чего-то от него добиться: либо вывести его из себя, либо он сам захочет мне что-то показать. Но и то, и другое – слишком мощная крепость. Взять осадой их не получится. Он сейчас стал ещё лучшим бойцом. Сейчас Егор защищает свои слабости гораздо лучше, и, к тому же, он знает, что у меня есть невероятные способности прорывать его линии обороны раз за разом. Теперь он позаботился об этом. Наверное, на этом стоит покончить. До конца свободного времени осталось чуть больше получаса. Думаю, добраться до автобуса успею как раз без спешки. Помнить бы, откуда мы пришли и где вообще замок. Кажется, если идти вдоль набережной, а потом свернуть где-то по диагонали, можно добраться до замка. Спрошу, в любом случае. Язык до Киева ведь доведёт. Егор наблюдал за красивым пейзажем, за веселящимися людьми, за чудной старинной архитектурой – он наслаждался набережной и всеми её благами. И от этого мне становилось как-то паскудно. Не завидую его радости, а грущу, что не могу разделить, что он не позволяет разделить, что он закрывается и ведёт себя так отчуждённо. Эта игра «тяни-толкай» меня вконец задолбала. - Я устала, - произношу так, чтобы услышала сама из своих уст, а не только внутренним голосом, - я так устала от этой неопределённости. Скажи мне, - поворачиваюсь к нему и подхожу сбоку, чтобы он видел меня, - я даю тебе последний шанс. Это действительно конец. Не хочу больше отягощать себя чем-то подобным. Если ты даёшь мне силы для смелости, то я воспользуюсь ими, чтобы оставить тебя наедине с собой, как ты демонстрируешь желаемое, и отправлюсь навстречу интересной жизни без Егора Орлова. Это последний шанс. Прощальный жест. Становлюсь плечом к плечу и смотрю в ту же одинокую даль другого берега, как и он. Пусть я вижу другой дом или другого человека – мне достаточно, что мы смотрим в одном направлении и на одну и ту же общую картину. - Если ты скажешь мне уйти, я уйду, - слова с такой лёгкостью слетают с губ, в отличие от того, какая оловянная тягость сдавливает горло, трахею и лёгкие. – Не хочу мучить ни себя, ни тебя. Мне надоела эта игра в одни ворота. Опускаю взгляд на ребят на льду и вздыхаю с трогательной улыбкой на губах. - Хочешь, чтобы я ушла, скажи. Если играешь в шкатулку с секретами до конца, то отпусти меня, - в словах слышится моя горькая улыбка, но оттого они не выглядят грустными и тоскливыми. В них я улыбаюсь. При расставании я улыбаюсь. Не злюсь и не метаю молнии в него при пощёчине, не задумчиво-серьёзная, когда ухожу. Не морщу лоб и не хмурюсь. Я уйду с улыбкой, я готова покинуть тебя, ведь ты сделал всё, чтобы я была способна это сделать это. Ты обучил меня хорошо, дал силы и вселил уверенность. Ты действительно хороший учитель, Егор. Жаль только, что не для меня всё-таки. Егор давно смотрел на меня, а не вдаль. Он развернул ко мне голову и скользил взглядом по профилю. По выступающему носу, по впадинке под ним, по губам и подбородку. По вздрагивающей от холода шее, укутанной в шарф. Он смотрел, как я дрожу от обволакивающего меня холода, как яростно сжимаю собственные локти ладонями. В тёплой одежде я такая большая и грузная, что меня, наверное, эвакуатором проще будет нести. Но я не хмурюсь. И не жду от него ничего, потому что когда предлагала ему последний шанс, уже была готова уйти ни с чем. Егор смотрел в мои зрачки, блестящие от напускной радости, отражающие садившуюся розоватую белизну неба, и молчал. Он просто смотрел в них, словно в последний раз. Или нет – я не видела на самом деле, просто чувствовала, что он смотрит на меня и обжигает профиль. Оттого левая половина лица замерзала от промозглого прибрежного воздуха. Впрочем, я действительно готова была к этому. Потому я не буду плакать и не буду расстраиваться. Не потому, что слёзы – это слабость. Слёзы – это великая сила женщины, но Егор всё равно не увидит их, потому что я благодарна ему. Он отпустил меня ,и той, кто держал его в своей памяти, была всё-таки я. Это ничего, я смогу справиться с этим. Я отпущу его из своих снов. Я разорву эту связь между нами и перестану видеть его везде. Я стану той, кто сможет перебороть себя и жить дальше, поумнев на собственных ошибках. Я ведь Катерина Скавронская. Я могу всё. Но сказать ему ещё что-то не смогла. Даже банальное «прощай». Или «спасибо». Слова застряли где-то на выходе из мозга, и я просто отступила. Теперь его левое плечо одолевает лёгкое дуновение ветра, ведь я ушла. Нет сожалений или боли. Я выше этого. Это моё решение, потому не грусти, Кать. Не плачь и не расстраивайся. Не плачь, пожалуйста. Ты замёрзнешь сильнее. Не трать тепло. Пожалуйста, не плачь, я прошу тебя. Смотри вверх, моргай часто. Прошу, не плачь и не смотри на прохожих. Дыши глубоко. Животом. Дыши и думай о хорошем, ведь теперь всё кончено. В таких ситуациях я всегда хотела, как в фильмах, чтобы он остановил меня. Нагнал, схватил за руку, развернул к себе, обнял, назвал «глупенькой» и крепко прижимал к себе. Но такое бывает только в книгах. Я добралась до автобуса вовремя. Лицо, раскрасневшееся от слёз и мороза, привычно побледнело. Я купила себе стаканчик латте, и он, источая аромат и пар в салоне, соблазнял всех остальных. Софья с Таиром жужжали в два уха о том, какие чудные люди им попались в тех местах, где они гуляли – в общем, друзья делали всё, чтобы придать моему лицу улыбающееся выражение. За это я им благодарна, ведь оставь они меня одну сейчас переживать свою пропасть – мне ещё долго не выбраться из этих тяжб. Всё-таки хорошо, когда есть друзья, какими вредными засранцами они иногда бы не были. Телефон протяжно завибрировал в кармане куртки, и я, обхватив стакан коленями, достала тот из кармана. Сделав глоток, отключила блокировку и увидела в уведомлениях: контакт «Егор» прислал вам личное сообщение. «Чувствуешь себя потерянной? Дезориентированной? Разбитой?» Едва я прочитала его, пришло ещё одно: «Теперь понимаешь, что я чувствовал тогда?» А затем ещё: «Между прочим, я тоже хотел, чтобы ты испытала те же чувства, что причинила мне». Егор сидел в самом конце автобуса совсем один. На него даже свет не попадал – он хотел оказаться в тени, чтобы наблюдать за мной и моей реакцией. Я даже не заметила, как он прошёл мимо меня в салоне автобуса. «И, как видишь, я преуспел. Так что теперь твой черёд воплощать свои мечты в жизнь». И что это означает? «Я предоставила тебе выбор, и ты показал, чего на самом деле хочешь». «Моего отсутствия». «Так что да, я вполне ощутила то, что чувствовал ты». «И это делает нас похожими ещё сильнее. Не брезгуешь?» Писать каждую мысль отдельно, как Егор, - эта тенденция оказалась очень удобной. Словно говоришь отдельно, выделяешь значимое и преподносишь на отдельном блюдечке под разными соусами или под одним общим. Телефон некоторое время молчал, и я увлеклась разговором Таира и Софьи. Пока никто не осудил того, что мы втроём расположились на двухместных сидениях. «Наоборот. Ты пройдёшь весь путь и догонишь меня, чтобы мы могли развиваться дальше без прототипов и ориентиров». «Разве не об этом ты мечтала?» «Ты же хотела быть со мной, даже разорвать мою связь с Леной намеревалась». «Жертвовать своей жизнью ради меня – так бесполезно и глупо. И так в твоём стиле, Скавронская». «Я ведь тебе говорил не ввязываться в это. Говорил, не жертвовать собой ради меня и Лены. А ты упрямая». «И сейчас я говорю тебе воплотить свою мечту в жизнь, а ты упрямишься и в упор не замечаешь». «Поэтому ты толстокожая идиотка, Скавронская». Поток его печатающих сообщение приостановился. Похоже, теперь я могу перечитать их заново и ответить? «Спасибо на добром слове», - вырвалось случайно, на эмоциях, и писать я больше ничего не собиралась. «Я ещё не закончил». «Не перебивай меня». «И не вздумай уйти на этот раз». Я сжала дрожащими пальцами телефон. Сердце отчётливо вздрогнуло и ударилось о стенки окружающего мешка. О чём он говорит? «Второй раз я тебе этой дерзости не прощу». Я побледнела и прикусила губу. Софья с беспокойством посмотрела на меня. Я вела какую-то переписку, от которой цвет лица, эмоции и настроение менялись со скоростью света. Он ведь ошибся? Я его неправильно поняла, да? Встряхнув головой, я погасила экран телефона, чтобы не пялиться в него дальше с какой-то призрачной вуалью надежды. «Всё ты правильно поняла». «Ты же моя ученица, Скавронская». Держу пари, он ухмыляется сейчас. Но эту шутку я тебе не прощу. Не играй со мной, Орлов. Не играй со мной, придурок чёртов, иначе я… Да что я тебе могу сделать, это ведь ты всегда играешь с моим сердцем и моими чувствами, как тебе вздумается. Наглый, вредный гад. Чтоб тебя, придурок чёртов. Сволочь неблагодарная. Сволочь ты настоящая, Орлов. «Не вздумай уйти на этот раз. Второй раз я тебе этой дерзости не прощу». Со второго раза до меня дошло лучше. До меня дошло, что он воспользовался им, моим последним шансом. Егор не отпустил меня. Позволил мне уйти с набережной, принять потерю и ощутить то, что он чувствовал. Бесчувственный ублюдок. Подонок. Сволочь. «И сотри с лица эту счастливую улыбку – она только моя, нечего светить ею перед тупыми людьми». Желейное, вязкое сладкое чувство растекалось в организме. На глаза наворачивались слёзы. Я не могла сдержать их. И не могла сдержать улыбки. Хотелось написать «я не улыбаюсь», но это ведь не так. Смех пронизывал моё тело и вырывался наружу. Я заливалась хохотом, не в силах сдержать эту истерику и ироничную гримасу в ответ на его собственническую манеру. Ревности от него я не видела. Заботы – тоже. Слишком много всего не видела от него и слишком много могла ещё узнать. Я могла это всё сделать теперь, узнав о его мыслях. - Ты дурная? С тобой всё в порядке? - Что случилось? - Эй, припадочная! Но меня не волновал никто сейчас, кроме той маленькой семнадцатилетней Катерины Скавронской, сидящей внутри меня и ждущей именно этого момента долгие пять лет. Она ликовала и бесновалась от счастья, отпуская все шарики надежды в воздух, загадывая одно и то же самое заветное желание. Я обернулась назад, привстав, чтобы увидеть лицо Егора. Он поднял голову, позволяя увидеть себя: свою угловатую улыбку и дерзкие травянистые глаза. Похоже, Егор тоже счастлив.