Среди этой ночи и всех, что последуют после нее

Обоз отчалил, когда солнце еще стояло в зените. Стена под его лучами искрилась синим и голубым, воздух был прозрачен. Если бы Атлас смотрел в спины уходящим всадникам, то мог бы видеть их еще долго. Но на то, чтобы пялиться, у него не было ни времени, ни желания. Ему предстояло много работы. Первым делом следовало устроить для Джона удобное спальное место. Атлас не знал, были ли Инистые Врата когда-нибудь как следует заселены, но если и так, следов пребывания людей в замке осталось немного. Каменные строения смотрели черными провалами окон сурово и неприступно - словно он не был законным хозяином этих мест, а нарушал их покой. Комната в жилом доме, которую он выбрал, отличалась от общих спален Черного Замка. Она была меньше – здесь могли бы с удобством разместиться пятеро мужчин, но уж никак не вдвое больше. Ставни, забиравшие окна, запирались изнутри на крепкие дубовые засовы и были усилены железными прутьями. Зачем? Очаг был округлым и здоровенным. Чтобы протопить такой, дров понадобится уйма, но и тепла он даст много. Решетка на очаге отсутствовала – было лишь невысокое ограждение, сложенное из красных кирпичей. «Чтобы несложно было зажечь факел», подумал Атлас. «Или чтобы можно было выхватить из огня головешку в случае чего». Эта мысль ему не понравилась, и он постарался поскорее забыть о ней. Натаскав дров, он развел огонь в исполинском очаге и устроил для Джона лежанку поблизости. Тот, впрочем, и не думал мерзнуть: лоб его снова горел, на щеках расцвели два красных пятна, а глазные яблоки беспрестанно двигались под сомкнутыми веками. Плохо, плохо. Отломив прозрачные кончики у хрустальных сосулек, свисающих с карниза, Атлас осторожно нажал на чужой подбородок и вложил один между обветренных губ. Он истаял пугающе быстро. Кадык с натугой прошелся вверх-вниз по горлу. «Он не кашляет, хвала богам». С самого раннего детства Атлас боялся хворей. От легкой летней простуды, из-за которой вечно подтекает из носа, до скверной болезни, которую можно получить, ублажая другого человека – все они пугали его. Было мерзко представлять, что зараза, медленно сжигающая людей изнутри или заставляющая их гнить между ног, однажды может добраться и до него. Но не менее страшно было и то, как больной человек менялся. Зараженный будто превращался в свою болезнь. Она косматым демоном сидела у него на груди, и за ее клыкастой рожей больше нельзя было рассмотреть его лица и чистых глаз. Малодушная мысль о том, что лучше бы с Джоном остался кто-то другой, вспухла в сознании, словно нарыв, и так же быстро лопнула. Стоило лишь представить, как он ехал бы сейчас по направлению к Шлюховнику вместе с другими братьями, мирно покачиваясь в седле, с каждым шагом лошади увеличивая расстояние между собой и Джоном – и в груди тут же неприятно потянуло. Нет уж. Когда нехитрая похлебка из моркови, лука и пары кусков оленины была готова, Атлас растворил немного сероватого порошка в воде и потряс Джона за плечо, заставляя проснуться. Воспаленные глаза приоткрылись и тут же сомкнулись снова, как бывает, когда человеку больно смотреть на яркий свет. - Не могу смотреть, - проговорил Джон еле слышно. Атлас подставил плечо и помог ему приподняться. Осторожно придержал готовую вот-вот завалиться голову. - И не нужно. Просто выпей это. Это лекарство, от которого ты почувствуешь себя лучше. По крайней мере, он надеялся на это. Среди прочего обоз вез с собой и лекарства, которые предназначались для гарнизонов Факела и Восточного Дозора, но не мудрецов, умеющих как следует разбираться в них. В Староместе, когда у него болела голова или ломило тело, он пил подслащенный сахаром сок лимонов и жевал королевскую медь, росшую в горшках у Онгель вперемешку с мятой, кислицей и прочей дребеденью. Так делали все, и он тоже. Жесткая рыжеватая травка то ли и в самом деле помогала от мелких хворей, то ли просто заглушала своим мерзким привкусом все на свете. Порошок, который они с Андресом отыскали среди прочих бутыльков, коробочек и свертков, состоял из нее, бузинового цвета и пижмы и якобы прогонял жар. Неплохо бы этому и в самом деле оказаться правдой. Он наполовину ожидал, что Джон упрется или начнет допытываться, что именно растворено в воде – видят боги, порою более дотошного и упрямого человека трудно было отыскать. Однако лорд-командующий, похоже, и в самом деле чувствовал себя совсем плохо: он только послушно разомкнул губы, позволяя стюарду напоить себя. Воодушевленный успехом, Атлас наклонил глиняную кружку слишком круто, и немного питья пролилось на одежду. Джон вскинул руку, чтобы оттереть подбородок, и Атлас едва удержался от возгласа. Его ногти побелели, а пальцы до первой фаланги отливали странной, неживой серостью, как бывает, когда сильно обморозишься. Есть Джон отказался наотрез, а когда Атлас попытался уговорить его выпить хотя бы немного мясного бульона, и вовсе уснул, откинув голову ему на плечо. Как будто специально, чтобы избежать дальнейших препирательств. Свернув из своего плаща жесткое подобие подушки, он подсунул его Сноу под голову и устроился поближе к очагу – чистить сапоги, которые с самого отъезда из Черного Замка пребывали в ужасном состоянии. Сказать по чести, он мог бы найти себе занятие понасущнее. Натаскать побольше дров, пока снаружи светло. Проверить лошадей, осмотреть окрестности. Но монотонная работа, при которой заняты руки, но не голова, всегда успокаивала его и приводила мысли в порядок. Засохшая грязь, соскабливаемая с голенища – как тяжелые мысли, осыпающиеся трухой. Раньше, когда он жил в Староместе, а такие грубые и страхолюдные сапоги могли лишь присниться ему в худшем из кошмаров, он тоже любил чинить что-нибудь. Люди, с которыми он жил в веселом доме, занимали себя по разному. Большинство шлюх обожало шастать по рынку, где можно было самыми разными способами разжиться новыми безделушками и клиентами, а еще собирать сплетни, как собака собирает репьи на шкуру. Два Зуба мог полдня с суровым видом точить кинжал, а потом столько же выстругивать им единорога из куска дерева. Онгель разводила цветы, а Реус обожал прихорашиваться и разглядывал себя в любой отражающей поверхности, даже в кружке воды. Атлас возился с тряпками. Шить – вот что было лучше всего. Мелкие стежки ложились один к одному, как зернышки в пшеничном колосе, прореха на наряде становилась все меньше, а потом исчезала совсем. «Хорошо бы дыры в твоей глупой голове тоже можно было зашить», смеялась Онгель, когда заставала его за этим занятием. «Глядишь, тогда остаток мозгов и не вылился бы». И вправду хорошо бы. Видят боги, здесь, в занесенном снегом пустынном замке на краю света, рядом с человеком, ради которого он был готов на все – узнать бы только, в чем это «все» заключалось - ему не помешало бы немного мудрости. * Наверное, он уснул. Задумался, и, убаюканный ровным теплом очага, сам не заметил, как лениво текущие мысли превратились в сон. Снилась ему всякая дрянь – стрелы, сами по себе меняющие направление и уходящие далеко в сторону или вверх, хоть он и посылал их прямо. Лед, горящий в объятьях пламени. Остекленевшие глаза на курносом девичьем лице. И Джон. Он уходил вперед, и над его правым плечом торчало навершие Длинного Когтя – голова белого волка с красными глазами-зернышками. На левом сидел старый ворон. Атлас пытался было крикнуть ему, чтобы он подождал, чтобы взял его с собой, однако языка во рту не оказалось. Тогда он подобрал с земли камешек и швырнул ему в спину, чтобы Джон оглянулся, заметил его. Камешек, как раньше стрелы, не пожелал лететь туда, куда его запустили – вместо этого он вдруг развернулся в воздухе и ринулся обратно, прямо ему в лицо. Атлас дернулся в сторону. Мир вокруг пошел рябью, словно потревоженный ветром пруд, и он проснулся. Очаг почти прогорел. Сквозь щели в ставнях больше не пробивался свет: снаружи сгустилась непроглядная темень. Разминая затекшую во сне руку, Атлас бросил встревоженный взгляд на Джона. Как его угораздило уснуть, когда он должен был охранять его покой, следить, чтобы ему не стало хуже? Джон по-прежнему лежал под одеялом, только теперь жар сменился ознобом. Его била крупная дрожь, и наполовину сползшая шкура явно не особо ему помогала. Крепко сжатые губы побелели. «Дурак. Дурак!» Хотелось постучаться обо что-нибудь своей глупой головой. Торопливо разворошив золу, он уложил на желтые угли еще несколько трескучих осиновых поленьев. Потом скинул стеганый жилет, забрался к Джону и натянул шкуры повыше, укрывая себя и его с головой. Почуяв рядом живое человеческое тепло, Джон, казалось, затрясся еще сильнее. Зубы его стучали друг о дружку. Атлас оплел его руками и ногами, словно кракен – рыбацкую шхуну. Нос, ткнувшийся ему в щеку, был ледяным. - Прости, прости, - зашептал он и принялся растирать Джону спину и сведенные судорогой плечи. – Я должен был смотреть за тобой. А я уснул. Прости. Джон не ответил, только прижался к нему еще крепче, ища тепла. Атлас поднял голову, позволяя ему вжаться лицом себе в шею – туда, где кожа была горячее всего. Крепко обхватив Джона за плечи, он устроил подбородок у него на макушке и крепко держал его, молясь, чтобы приступ озноба прошел, а не усилился. Если бы кто-нибудь сказал ему, что однажды он будет обнимать Джона Сноу, и мысли о том, чтобы поцеловать его, не завладеют его разумом, Атлас бы не поверил. Так голодный человек, дорвавшийся до еды, не верит, что когда-нибудь насытится, а умирающий от жажды – что когда-нибудь снова станет расходовать воду почем зря, мыть ею полы или выливать на землю. Есть вещи, которые трудно вообразить. А когда они происходят, трудно вообразить, что могло бы быть иначе. В конце концов крупная дрожь, колотящая Джона изнутри, пошла на спад. Дыхание мало-помалу выровнялось, а на лицо вернулись краски. Он все еще был бледным, но больше не смахивал на покойника, как прежде. Сон, глубокий и спокойный, разгладил его лицо. Даже шрамы от птичьих когтей, перечеркивающие бровь и глазницу, казалось, стали менее заметны. Отстранившись немного, Атлас осторожно, чтобы не разбудить его, разжал чужие пальцы, крепко стискивающие его рубаху. Разгоревшийся очаг давал немного света, однако и того, что ему удалось разглядеть в полутьме, было достаточно, чтобы насмерть перепугаться. Пальцы Джона уже не были сероватыми, как бывает, когда человек сильно замерз и его кровь медленнее бежит по венам. Теперь кончики их стали совсем синими – как будто принадлежали не живому человеку, а мертвецу. Ногти, напротив, побелели, и из-под них проступала жижа тошнотворного желтоватого цвета. От этого казалось, что они неплотно сидят в своих лунках – потяни немного, ноготь и отслоится, обнажая влажно поблескивающую темную плоть под собой. Словно во сне, Атлас потянул вверх чужой рукав, открывая запястье. Синева уже и туда добралась – хоть пока лишь тонкими ниточками. Слабые и размытые, они оплетали руку Джона до самого локтя, как ядовитый плющ оплетает дерево. В висках застучало, к сжавшемуся горлу подкатила тошнота. Захотелось вскочить, броситься наружу, туда, где чистый и свежий морозный воздух, где нетронутый снег, которым можно оттирать руки и лицо, пока кожа не начнет гореть. Подальше от этой комнаты и от этих отмирающих рук. Смыть с себя эту мерзость, чем бы она ни была, чтобы не перепрыгнула, не прицепилась... Вместо этого он сжал страшные ладони в своих, теплых и живых, и прижался губами к чернеющим костяшкам. - Ты не умрешь, - прошептал он, задевая губами холодную кожу. Дохнул и снова прижался сомкнутым ртом, отчаянно надеясь, что ее еще можно отогреть. - Если ты умрешь, я тебе так всыплю, век не забудешь. Думаешь, раз ты мечом махать обучен и рожа у тебя тоскливая, я тебе не всыплю? Да ты мальчишка, Джон Сноу, и я... я... В груди разросся горячий шар и рванул вверх, закупорил горло так, что и вдоха не сделаешь. В глазах защипало, и Атлас крепко зажмурился, прижимая к лицу страшные пальцы. Только разреветься и не хватало для полноты картины. Вот уж будет счастье неповторимое. Кому могло взбрести в голову, что оставить его смотреть за Джоном – хорошая идея? Неужто мозги у всех его братьев в одночасье обернулись овсянкой, раз все они поддержали ее? Кто-нибудь должен был округлить глаза, вскочить на ноги и рявкнуть, что уж лучше сразу отрубить лорду-командующему голову, чем оставлять на попеченье мальчишки, который и за огнем в очаге уследить не может. Он ведь совсем не знает, что делать. Боги, да до недавнего времени он едва в обморок не падал, случись ему поцарапаться глубже обычного. Он бесполезен. Так же бесполезен, как был раньше, тогда, когда Джон умирал от ран. Тогда он тоже был с ним. Метался из угла в угол, лез на стены и чувствовал себя так, будто это его четыре раза пырнули кинжалом. У каждого было дело. Люди Тормунда охраняли вход в покои лорда-командующего. Сам Отец Тысяч вместе с офицерами пытался утихомирить хаос, поднявшийся в Черном Замке. Леди Мелисандра острыми ножницами разрезала одежду Джона, мокрую от крови. Даже подслеповатый Клидас не стоял просто так, а рвал чистую простынь на длинные полосы и грел воду над огнем... Только Атлас мерил шагами земляной пол кузницы, не зная, что делать. Все силы уходили на то, чтобы не голосить от ужаса, не грохнуться в обморок или не метнуться мимо стражи наружу, во двор, не схватить первый попавшийся камень и не раздробить лицо кому-нибудь из тех, кого братья уже вели к ледовым камерам... Он едва не расплакался от облегчения, когда Красная Ведьма поймала его за плечо сильными – сильнее, чем у любой женщины – пальцами, и не спросила, знает ли его волк Джона. «Приведи его, и быстро», сказала она. Рубин на ее шее мерцал в свете очага и свеч – а может, и сам по себе. Атлас кивнул. Он может что-то сделать. Он сделает... Высвободив ладонь, он осторожно пригладил волосы Джона. Обычно вьющиеся, они вдруг показались ему куда прямее, чем обычно. «Они повлажнели от пота, оттого и распрямились. Мокрые волосы всегда прямы, это и дураку вдомек». «Нет», ехидно шевельнулось где-то в глубине сознания, «пот тут ни при чем. Ты знаешь, у кого волосы распрямляются. У мертвецов и у тех, кому недолго осталось...» - Нет. Уткнувшись лбом в лоб Джона, Атлас закрыл глаза. Чужие выдохи оседали на губах. - Нет, - повторил он шепотом. – Ты жив. Ты не умрешь. Я не позволю тебе. * Во второй раз он проснулся оттого, что Джон зарылся лицом в его волосы и щекотно сопел в ухо. Это жизненное обстоятельство так сильно поразило Атласа, что он даже забыл рассердиться на себя за то, что снова уснул, хоть и решил бодрствовать и следить за тем, чтобы у Сноу не поднялся жар. В очаге желтые языки пламени лениво облизывали толстые поленья. Сквозь зазор над просевшей ставней глядела бархатная ночная темнота. Старый сруб, давший им пристанище, кряхтел и вздыхал под порывами ветра. - Что ты делаешь? – спросил Атлас, когда кончик чужого носа ткнулся ему в висок. Спросонья ему никак не удавалось сообразить, не сон ли все это. - Извини. Зашуршали шкуры и одеяло, человеческое тепло рядом исчезло, боку сразу стало холодно. Атлас повернулся на бок и встретился взглядом с Джоном. Глаза у него были чистыми и ясными. - Когда я только попал в Ночной Дозор, то спал один в башне Хардина. Когда я чувствовал себя плохо, мерз или грустил, Призрак забирался ко мне на кровать, я обнимал его и прятал лицо в его шерсти. Она пахла знакомо, домом, и это всегда успокаивало меня. - Ты, что ли, сравнил меня со своей собакой? Джон улыбнулся, и эта улыбка достигла глаз. - И правда, это глупо. Призрак всегда молчал, в отличие от тебя. Атлас пихнул его локтем под одеялом. - Почему же ты жил сам по себе в этой развалюхе? – Казалось диким, что Джон, такой умный и справедливый, такой добрый, был одинок. - Другие рекруты чурались меня, а я их. Я задирал нос. Атлас помолчал. Он представил гладколицего мальчишку, ночующего в одиночестве в холодной келье со своим волком, пока остальные братья ржут и травят байки у огня перед тем, как завалиться спать. - Жаль, меня не было с тобой. Я бы ободрил тебя. - Я не стал бы говорить с тобой, как не стал говорить с Гренном и Пипом, когда впервые встретил их. А ты бы не захотел иметь дела со мной. - Много ты понимаешь, Джон Сноу. Джон усмехнулся. - Мне уже говорили. Выпростав руку из-под одеяла, Атлас пощупал его лоб. Жара не было, да и круги под глазами исчезли. Джон казался таким же здоровым, каким был, когда они покидали Черный Замок. - Как ты себя чувствуешь? - Хорошо. Видно, порошок, что ты дал мне, подействовал. «Если вшивый травяной сбор имеет к этому хоть сколько-то отношения, я собственные портянки съем». Страшно хотелось попросить Джона показать ему ладони, но он не осмелился. Что, если Сноу задерет рукав, и они увидят, что мертвенная синева уже добралась до плеча и тянет свои ниточки-усики через его грудь прямо к сердцу? Просить не пришлось: Джон сам откинул одеяло – нормальной, совершенно обычного цвета рукой. Если кончики пальцев и были чуть темнее, чем положено, то это не шло ни в какое сравнение с тем, что Атлас видел несколько часов назад. «Еще немного, и я поверю, что все это мне приснилось», подумал он, выбираясь из постели вслед за Джоном. А что? Однажды ему приснилось, будто Онгель понесла от какого-то выпивохи. Сон казался до того настоящим, что он все утро приставал к ней с расспросами, пока она не треснула его по голове щеткой для волос. Накинув на плечи плащ, Джон заявил, что голоден. Такое случалось не чаще, чем изморозь в пекле, и Атласу сначала показалось, что он ослышался. Вдвоем они подвесили чугунный котелок над огнем и спрятали в углях несколько лежалых картофельных клубней. Пока похлебка подогревалась, а картошка пеклась, лорд-командуюший грыз ржаной хлеб, словно мальчишка, которому невтерпеж томиться до ужина. Едва дождавшись, пока белесые круги жира, плавающие в котелке, растают, Джон тут же принялся за еду. Выглядел он при этом так, будто не отсядь Атлас подальше, он бы и его сожрал. Поев, они выбрались наружу, чтобы позаботиться о лошадях, которые не ели с тех пор, как Андрес задал им корму перед отъездом. Укутанные тяжелыми шерстяными попонами, Дура и Зверюга жались друг к дружке в загоне. - Я сам позабочусь о них. – Атлас погладил Зверюгу по могучей шее, почесал то место, где сбруя почти начисто вытерла гриву. Дура недовольно всхрапнула. Она не любила, когда он гладил ее, но смотреть на то, как он прикасается к другим коням, и вовсе терпеть не могла. – Тебе нужно отдыхать. В смысле, вам. Милорд. Джон установил факел в держатель у входа. Свет вспугнул пару летучих мышей, ютившихся на потолочных балках. - Глупости. Я хорошо себя чувствую. Не нуди, ты ведь и сам видишь. Атлас видел. Сказать по чести, зрелище не приносило ему успокоения, как должно было. Разве может человек трястись в ознобе, а всего несколько часов спустя уже вести себя, как ни в чем не бывало? Ясное дело, он радовался, что Джон чувствует себя лучше. Однако это не мешало ему то и дело оглядываться, проверяя, не лишился ли тот вдруг чувств и не загремел ли на землю. Когда лошади были накормлены и напоены, на востоке уже забрезжил рассвет. Звезды спрятались, непроглядная темень сменилась серыми предутренними сумерками. Джон окунул свой факел в сугроб и кивнул на верхушку Стены. - Давай? Атлас кивнул. За то время, что он провел в черном ордене, многое из дозорной жизни успело осточертеть ему. Первой строкой шла еда, которая, казалось, не была сдобрена маслом, а плавала в нем. Второй – необходимость рано вставать изо дня в день, каждым утром, хоть ты тресни. Список длился и длился, а конец его и вовсе терялся где-то в унылой бесконечности. Однако самой Стены, ледяной и громадной, в нем не было. Стену он любил. Серая в пасмурный день, искристо-синяя – в солнечный, красная на закате, обжигающая холодом пальцы, плачущая, величественная, вечная – она не надоедала ему. Подъемник в Инистых Вратах был отсоединен – трос свернулся толстой змеей рядом с клетью и механизмом. Да и находись он в рабочем состоянии, все равно здесь не было никого, кто мог бы помочь им подняться на нем. Зато лестница, крепко вбитая в лед, была сработана на совесть. Атлас множество раз взбирался по такой же в Черном Замке – с легкостью перемахивал разом через две ступеньки и запыхивался разве что у самого верха. На этот раз подъем дался ему тяжелее, чем когда-либо. Дыхание сбилось уже после трех пролетов. По дороге вверх ему дважды приходилось останавливаться и, вцепившись в поручень, ждать, пока исчезнут черные мошки, пляшущие перед глазами. Джон клал руку ему на плечо и озабоченно заглядывал в лицо, и раз за разом это служило знаком собрать дребезжащее нутро в кулак и двигаться дальше. Когда они наконец добрались до самого верха, Атлас с облегчением рухнул на ближайший бочонок с гравием. В висках стучало, ныли все кости. Джон присел рядом на корточки. - Ты в порядке? - В полном. – Сделав над собой усилие, он выдавил улыбку. Еще не хватало, чтобы Джон решил, будто он сопливая девица. – Глянь, солнце всходит. Сноу, дери его кошки, наконец отвел от него свой внимательный взгляд и уставился на восток. Там, над бесконечным еловым морем, доплескивающим до самой Стены, разгорался серебряно-розовый восход. Такой чистый и прекрасный, что щемило сердце. - Красиво, – существуют вещи, на которые можно смотреть сто и один раз, и оттого лишь пуще ждать сто второго. Восход на Стене, равно как и закат, был одной из таких вещей. – Спой что-нибудь? Атлас бросил на Джона удивленный взгляд, но тот сидел отвернувшись, глядя на восток. Он знал, что Сноу нравится его голос. Иногда, когда у Реуса, слепого на один глаз детины, было хорошее настроение, после ужина он доставал лютню, и братья горланили самые разные песни. Реуса сослали на Стену за мародерство и разбой, и одним богам известно, где бродяга научился так ловко перебирать струны. Поганка умел играть на губной гармошке, все прочие – топать ногами и что есть силы долбить по столу кружками, так что получалось весело. Лорд-командующий, случись ему присутствовать в чертоге в тот момент, никогда не уходил, если пел и Атлас. Однако то были пьяные вечера в Черном Замке, где можно было орать глупости почем зря. Братья дружным ревом приветствовали каждую веселую песню, которую заводил один из певунов – даже дурацкую «Стрекозку», даже давным-давно всем надоевшего «Медведя и прекрасную деву». Все приличные песни без похабщины или брани, как назло, не желали вспоминаться. На ум лезли лишь баллады о принцессах и рыцарях да мирийские колыбельные, под которые обожала пускать слезу Газель. Атлас бы предпочел рот себе зашить, чем разводить перед Джоном такое занудство. Боги, если бы он знал, что когда-нибудь Джон попросить его спеть для него, только для него, он бы придумал что-нибудь заранее! В тишине спокойного, безветренного утра молчание длилось и длилось. Он совсем было собрался спросить, что бы Джону хотелось послушать, как вдруг его озарило и нужные слова сами по себе полились с языка. Я когда-нибудь стану героем, как ты. Пусть не сразу, но все-таки я научусь. Ты велел не бояться ночной темноты. Это глупо – бояться. И я не боюсь. Если встретится недруг в далеком пути Или яростный зверь на тропинке лесной – Попрошу их с дороги моей отойти! Я не ведаю страха, пока ты со мной. Я от грозного ветра не спрячу лицо И в суде не смолчу, где безвинных винят. Это очень легко – быть лихим храбрецом, Если ты за спиною стоишь у меня. Только даром судьба ничего не дает… Не проси – не допросишься вечных наград. Я не знаю когда, но однажды уйдет И оставит меня мой защитник и брат. Кто тогда поспешит на отчаянный зов? Но у края, в кольце занесенных мечей, Если дрогнет душа, я почувствую вновь Побратима ладонь у себя на плече. И такой же мальчонка прижмется к ногам, Как теперешний я, слабосилен и мал, И впервые не станет бояться врага, Потому что героя малец повстречал. Когда он закончил петь, перед глазами вновь плыло, а сердце странно ныло. Оставалось лишь надеяться, что лишь оттого, что «Песнь брата» всегда волновала его. Джон смотрел на север – туда, где из лесного моря выступали синие скалы. Когда-то среди них жили племена одичалых. Что творилось подле этих заснеженных горных хребтов теперь, не ведал ни один живой человек во всех семи королевствах. «Зато ты узнаешь первым, не переживай», сказал сам себе Атлас. Правда, насчет того, сумеет ли он выжить, чтобы рассказать об увиденном, его одолевали большие сомнения. Насчет того, останется ли, кому рассказывать – тоже. Спускаться со Стены было куда легче, чем взбираться на нее, и совсем скоро они снова оказались внизу. Собрав немногочисленные пожитки, они седлали лошадей и отправились в путь. Без груженых до отказа, медлительных телег с инструментами и провиантом можно было двигаться гораздо быстрее, и Джон сразу послал своего коня в галоп. Дура, не дожидаясь понуканий, тут же припустила следом. Мчаться наперегонки, глотая свежий ветер, было так опьяняюще-хорошо! Легко ни о чем не думать, склонившись низко к могучей лошадиной шее, сжимая ногами вздымающиеся бока. Нестись вперед, и чтобы сосны, елки и страж-деревья лились мимо сплошной зеленой волной. Бочонка они достигли за несколько часов. Когда впереди показался замок – если это приземистое, длинное и несуразное строение можно было назвать таким величественным словом – Атлас заметил, что навстречу им по дороге едет всадник. Он был одинок, а вместо лошади у него был мул. Джон придержал коня и спешился, Атлас последовал его примеру. Человек на муле был уже достаточно близко, чтобы можно было разглядеть: рожа у него в точности такая же длинная и унылая, как и у его животного. Джон улыбнулся ему, как старому другу, и спросил, далеко ли он собрался. - Тебя искать, милорд, – пробурчал в ответ Эдд Толлет, также известный по прозвищу Скорбный Эдд. – В кои-то веки раз выпала возможность слинять да прогуляться как следует, а ты вот он. Жалко было еще денек больным полежать, что ли?