Среди этой ночи и всех, что последуют после нее

- А ну пошла отсюда! Такими были первые слова, которые он услышал от Летти. Грубый, с хрипотцой голос никак не вязался с симпатичным лицом, вздернутым носиком и пушистыми светлыми волосами, на вид мягкими, словно облако. Атлас так давно не видел на Стене по-настоящему чистых волос. Немедленно захотелось потрогать. - Оглохла, дура? – Девчонка ткнула его древком метлы в бок. – Оставь свои грязнющие сапоги снаружи! Не видишь, я мету? - Сама дура, - ответил Атлас. Но все-таки попятился из сеней на крыльцо, уселся на ступеньку и принялся разуваться. Орунья с метлой прервала свое занятие и вышла вслед за ним. - Ты что, мужик? – Она приподняла прядь его волос, заглянула в лицо. Протянула руку, чтобы потрогать его щеку в поисках щетины. – Ну надо же. - А чего? - Просто удивляюсь, как твои братья-вороны еще не вырядили тебя в платье и не пустили по кругу. Атлас вылупился на нее во все глаза. Боги, он и забыл, какими жестокими бывали порой иные женщины. Принято считать, будто они жалостливы и добры, а сердца у них милосердные и нежные. Люди, считающие так, никогда не жили среди их скопища. До такой изощренной жестокости, которую проявляли друг к дружке шлюхи в борделе, где он вырос, не додумался бы ни один мужчина. Эта белобрысая сучка пришлась бы там ко двору. Лезть за словом в карман ему было не нужно. Умение переорать кого угодно относилось к таким вещам, что со временем не забудешь. Это как плавать. Кинь тебя в пруд, и если ты держался на воде хоть когда-то, то не утонешь, пусть даже долгие годы не занимался этим. Однажды он подмешал клея в масло для волос одной стерве, а потом хихикал в обнимку с Онгель, глядя из-за угла, как она ревет, дрожащими руками пытаясь распутать превратившиеся в твердый ком космы. Ни одна из большеротых мегер, задиравших его, не выходила из этих стычек победительницей с тех пор, как у него появились волосы подмышками и между ног, а голос перестал ломаться. «Только я больше не шлюха и не живу среди шлюх». Так ничего и не ответив, Атлас закрыл рот и натянул сапоги обратно. Копьеносица смотрела на него с вызовом и надменной смешинкой в синих глазах. - Что, обиделся? Значит, правда? Топая как можно сильней, чтобы с сапог ссыпалось побольше грязи, Атлас прошел в чертог, плечом оттолкнув ее с дороги. И решил для себя, что как только улучит свободную минутку, обязательно найдет где-нибудь пахучую кучу свежего лошадиного дерьма, вступит в нее, и придет сюда вытирать подошвы. Вот только свободной минутки не было – ни единой. Суровые северные боги, верно, решили поквитаться с ним за то, что все прошлые сутки он провел, валяясь у огня и обнимая Джона Сноу, и теперь навалили на его плечи забот втрое против обычного. Весь день он только и делал, что бегал по поручениям лорда-командующего, в которого словно бес вселился. А когда не бегал, то ошивался рядом, будто бы невзначай, пока тот чесал лясы с Толлетом, Железным Эмметом и Черной Марис – здоровенной сильной бабой, при взгляде на которую сразу становилось понятно, кто тут на деле всем руководит. Лорд-командующий выглядел здоровее лошади, однако за ним все равно следовало приглядывать, чтобы не решил снова укладываться в обморок. В Шлюховнике, за исключением Эдда, Эммета, семи мулов, трех петухов, двадцати семи кур и тринадцати сторожевых собак жили одни только копьеносицы. Ни девчонок, еще не достигших расцвета, ни немощных старух тут не было – их командующий поселил в Сторожевую Вышку, пристроив одиночек к семьям. Несмотря на отсутствие строителей, замок пребывал в хорошем состоянии. В тех немногих строениях, которые возвышались над землей, а не уходили в нее, словно кротовьи норы, не было видно поломок: наоборот, то тут, то там, в почерневшей от времени древесине встречались заплаты из свежих досок. В жилых комнатах было чисто и уютно: стены украшали красивые шкуры и самодельные картины, собранные из засушенных растений и ягод. Копьеносицы, так же, как и братья Ночного Дозора, следили за тем, чтобы их кровати были тщательно застелены. Только ни у одного из братьев на подушке не красовалось вышивки, а на приступке у кровати – коллекции красивых разноцветных камешков, тряпичных кукол или резных игрушек. Даже в курятнике было прибрано: солома, на которой их люди ночевали в Дубовом Щите, была грязнее, чем та, по которой тут расхаживали птицы. А уж такой аккуратной поленницы Атлас вообще отродясь не видел. Вздохнуть свободно получилось лишь к вечеру. Когда вслед за Джоном и прочими он вошел в трапезную, ужин уже закончился, и две женщины из дежурных убирали со столов. Третья подметала пол – на взгляд Атласа, и без того до ужаса чистый. Эдд послал одну из них за едой и питьем, чтобы припозднившимся было, чем подкрепиться перед сном. Приказ его больше походил на заискивающую просьбу, а в ее ответном кивке ясно читалось своенравное «ладно, так уж и быть». Одной из девчонок, что пришли на ужин вслед за Марис, оказалась утренняя стерва с веником. Атлас едва не поперхнулся, когда она, шугнув с дороги подругу, устроилась на скамье рядом с ним. - Извини, что обидела тебя утром. Атлас пожал плечами. - Чтобы обидеть меня, у тебя еще нос не дорос. Думай ты хоть целую неделю, не придумаешь ничего, чего я не слышал раньше. - Все равно. Просто иногда мысли, которые заводятся в голове, будто сами мне на язык прыгают. - Веселенькие у тебя мысли, раз так. Одичалая, видно, умудрилась рассмотреть в его ответе и спокойном тоне прощение, и тут же придвинулась ближе, будто хотела стибрить что-нибудь у него с тарелки. Снова вспомнилась Онгель – в детстве они вечно так сидели, едва не в обнимку, словно братец с сестричкой. «Или две сестрички», ржал Торен Два Зуба, вышибала в таверне, что располагалась на первом этаже борделя, где они росли. Атлас на него не злился. Два Зуба мог болтать что угодно, зато если кто-то из посетителей распускал руки, был груб со шлюхами или отказывался платить, разбирался с ним, не жалея ни себя, ни оставшиеся во рту желтоватые пеньки. - А он симпатичный, ваш вороний лорд. - Уймись, и быстро. - А что? Я не собираюсь становиться его женой или рожать ему детей. А про другое в ваших клятвах ничего нет. Атлас проследил за ее нахальным взглядом. Джон, о чем-то тихо беседующий с Марис за другим концом стола, ни на кого не обращал внимания. - Твои сестры выделили ему комнату в башне, под самой крышей. Та башня, что рядом с вашей оружейной. С обломанными зубцами. - Вот спасибо! - Не за что. – Никто больше их не слушал, но Атлас все одно на всякий случай склонился к ее уху. - Мне выделили соседнюю. И если ты хоть близко подойдешь к его двери, я тебе обе ноги сломаю. - Ууу! Боги, так я и знала. Атлас не ответил, но ее это не смутило. Устроившись еще ближе, она подперла круглый подбородок кулачком и зашептала заговорщицки: - Правду говорят, что он умер, но Красная Жрица попросила своего пламенного бога вернуть его, и тот согласился? - Нет. - Как же получилось так, что он остался жив? Его ведь всего истыкали кинжалами. - Не твое дело. Просто он не умер, и все. - А ты, видно, не отходил от него ни на шаг? – Она толкнула плечом его плечо. В глазах у нее плясали бесы. - Глупости. Если б я сделал так, то сдох бы, как его лютоволк, который лежал рядом с ним днем и ночью. Я помогал ему выздоравливать. Если он правильно угадал характер этой девицы – а угадывать характер разных девиц он наловчился задолго до того, как ему пришла пора бриться – после этих слов на него должно была неминуемо обрушиться лавина вопросов, самый приличный из которых был бы о том, как же вороний лорд выглядит без одежды. Однако Летти удивила его, вдруг сдвинув брови. - Его волк умер? Атлас прикусил язык. Болтать об этом не следовало. Все, конечно, и без того знали, что Призрак больше не следует за своим хозяином огромной белой тенью. Вот только никто не знает, каким его сжигали. Пусть так и дальше остается. Хоть он ничего и не ответил, его молчание, похоже, сказало Летти все, что ей нужно было знать. Игривое выражение исчезло с лица, будто одну глиняную маску сменили на другую. - Ты лучше держись от него подальше. - Чего? - Того. - Начала, так говори. - Тьфу. Как хочешь. Вы, вороны, знаете, что ваш лорд Сноу – варг. Знает об этом и вольный народ. Он умел смотреть глазами своего волка, пока тот был жив – а может, и еще чьими-нибудь, кто знает. Уметь вселяться в живое – великая сила. Такая сила вызывает уважение и страх, но и отвращение тоже. Некоторые считают, что нет на свете ничего гаже, чем силой влезать в голову невинному зверю и вертеть им, как тебе вздумается. Это как снасильничать над человеком или всяким живым существом. Только варг оскверняет не тело, а разум, а из собственной головы не убежишь, как ни вой и ни брыкайся. Атлас никогда не видел, чтобы кто-нибудь – тем более Джон – вселялся в звериное тело. Боррок, который жил в гробнице на их кладбище, а позже ушел в Каменную Дверь, тот умел управлять своим кабаном. Только он сильно сомневался, что эта громадный, мощный зверь с клыками толщиной в человеческую руку подчинялся Борроку поперек своей воли. Бывает ли так? Стена отучила его считать поверья северян сказками. - Ты тоже так думаешь? – спросил он. - Что это – самая мерзкая магия, что есть на свете? - Нет. Есть одна вещь, которая много сквернее. - Поднять мертвеца из земли. – До того, как посылать разведчиков за Стену стало слишком опасно, дозоры то и дело натыкались на ходячие трупы в лесах рядом с богорощей и севернее, вокруг бывших владений Крастера. Они бродили бесцельно, с трудом ковыляя на своих негнущихся ногах, обглоданных лисицами. Люди, умершие много сотен лет назад. Чаще – братья, не вернувшиеся из предыдущего похода. - Нет. Мертвая плоть – всего лишь мертвая плоть, и жизни в ней нет, а значит, нет и страданий. Она ничего не помнит, ничего не знает, вместо сердца у нее – ком червей, а вместо души – прах и пепел. - О чем же тогда ты говоришь? - О тех, что пьют других. Тихие слова, сказанные на ухо, пробрали до костей. Огромная волчья туша, иссохшая всего за одну ночь. Лапы, превратившиеся в обтянутые кожей палочки. Запавшие глазницы, опустевшие десны. Невозможно было поверить, что еще несколько часов назад это существо было живым и полным сил, смотрело умными глазами, встречало протянутую руку мазком теплого языка. Нет, только не этот опустошенный труп, выглядящий так, будто пролежал в земле неделю. Но он знает, что это так. Он сам видел... - Заткнись, - прошипел он сквозь зубы. - Нет, не заткнусь. Ты знаешь, что я права. Он упырь, кровосос, пиявка – нет, хуже их. - Замолчи, говорю тебе! Некоторые из присутствующих оглянулись на его возглас. Атлас уставился в столешницу. Вопреки его ожиданиям, Летти не обиделась и не отсела от него подальше. Так и осталось рядом. Как и ее слова. * Ванну он отыскал на задворках бани. Приятная предсказуемость – в Черном Замке ее хранили в кузнице, будто более подходящего места для здоровой жестяной бандуры не нашлось. Ножки у ванны отсутствовали. Вместо них использовались подпорки из железнодрева, которые валялись тут же. Зато и дыр не было – по крайней мере, на первый взгляд. Летти помогла ему натаскать воды, и к тому времени, как снаружи послышались шаги, ванна уже парила посреди покоев, в которых расположился лорд-командующий. В очаге трещали и плевались искрами поленья. В кои-то веки раз Атласу было по-настоящему тепло – он даже подвернул рукава рубахи и чувствовал, как волосы липнут к шее. Скрипнула, закрываясь, дверь. Джон ничего не сказал, только одарил его вопросительным взглядом. По вечерам, когда после долгого дня от усталости под ним мало что ноги не подкашивались, от него лишнего звука не дождешься – хоть в рот заглядывай. В такие вечера он говорил обрывками фраз, слов в которых ровно столько, чтобы хватило его понять, и не на волос больше. Зато на незаданный вопрос не нужно отвечать, и Атлас только пожал плечами. В полной тишине он помог Джону стянуть плотно сидящие сапоги и избавиться от грязной, скверно пахнущей одежды. Ремень, перевязь с кинжалом и заплечные ножны с мечом в них отправились на крюк у двери. Он подождал, пока Джон осторожно перешагнет через бортик ванны и опустится в обжигающую воду, и только тогда удалился к очагу – развесить на решетке чистую одежду и полотенце. Зимой, когда от холода трещат стены, северяне греют свои постели горячими кирпичами. Теперь и ему приходится делать также, когда мороз снаружи лютует сильнее обычного. Раньше он лишь откидывал тяжелые шкуры и хлопал по тюфяку ладонью, и огромный лютоволк вспрыгивал на постель, словно только этого и ждал, и вытягивался на боку, свесив лапы с края. Красные глаза благодушно щурились, из приоткрытой пасти вываливался бледно-розовый язык. Иногда Атлас из любопытства трогал его кончиком пальца, готовый в любой момент отдернуть руку. Язык был теплый, на ощупь как смоченная в горячей воде и как следует отжатая бархатная тряпочка. Призрак облизывался и удивленно смотрел на него своими глазами-рубинами, похожими на глаза чардрева, как будто хотел спросить, не рехнулся ли он. Грустно вспоминать о нем сейчас, когда его нет. Но это все-таки лучше, чем помнить лютоволка таким, каким он был в последние часы своей жизни. Когда все приготовления были закончены, Атлас встал на колени в изголовье ванны. Потяжелевшие от пара волосы мешались, и он завязал их в узел на макушке, скрепив палочкой, как давно – сто лет назад – научила Онгель. Взяв ковш, зачерпнул горячей воды и принялся осторожно лить Джону на волосы, свободной рукой прикрывая его лоб, чтобы вода не залила лицо, не попала в глаза. Каждый раз, делая так, он изо всех сил старался изгнать из своих движений любовь. Из раза в раз ничего не получалось: когда мыло попало в свежую ссадину на плече, Атлас поморщился и зашипел, будто это ему пекло. Немного пролилось на пол, но это ничего. Удивительно, сколько мелочей можно рассмотреть, если глядеть с такого близкого расстояния. Бурые синяки на ребрах, оставленные тупым, но тяжелым мечом, попавшим в удачливую руку. Красные отметины подмышками, там, где ремни плаща натирают кожу даже сквозь одежду. Поджившая царапина поперек носа. Голубые тени на опущенных веках, нити морщин на лбу и у рта, которых никак не должно быть на таком молодом лице. Осталось всего ничего времени, прежде чем густые черные волосы, которые он моет, затянет серебряная паутина. На самом деле он, конечно, вовсе не обязан был делать того, что делает. В обязанности стюарда входило многое, но уж никак не помощь в мытье. Просто однажды он не ушел, когда Джон принимал ванну, а тот ничего не сказал на это. Не возразил, когда Атлас предложил полить ему на волосы, помогая смыть с них мыло. И вскоре выдумывать мнимые дела, чтобы задержаться в комнате, стало не нужно. Атлас был рад этому. Приятно дарить что-нибудь людям, не ждущим подарка. Даже если это всего лишь горячая ванна, благоухающая травами, чистая одежда и теплая постель. Один вечер, вместо забот наполненный отдохновением, это много, если речь идет о Джоне Сноу. Крепкий сон без сновидений – и того больше. Джон задумчиво поводил ладонью по воде. Выловил тонкую веточку, усыпанную мелкими, давно засохшими фиолетовыми цветками. Надломил, поднес к лицу и вдохнул, прикрыв глаза. - Так хорошо пахнет. - Как будто купаешься в вине с пряностями. - Нет. Как будто лето, и лежишь в траве на лугу. И все хорошо. «Я могу сделать, чтобы тебе было хорошо». Вот то, что нужно сказать, чтобы больше никогда не увидеть на лице Джона такого спокойного, умиротворенного выражения. Еще можно опустить кончики мокрых пальцев на колено, холмиком выступающее над кромкой воды, и повести дрожащей ладонью вниз по внутренней стороне бедра. Это – если хочешь больше никогда не увидеть на лице Джона ничего, кроме отчуждения. Атлас ухмыльнулся, передал ковш Джону и сам выловил из воды несколько веточек. Среди трав, которые дала ему Летти, были самые разные. Он узнал розмарин, душицу и зверобой. Собрав из них небольшой букетик, он осторожно заправил его Джону за ухо и засмеялся. Очень уж по-дурацки тот выглядел. - Мне тоже нравится их запах. – Атлас протянул было руку, чтобы убрать траву из чужих волос, но Джон мотнул головой. - Так залезай. Сердце без всякого предупреждение вдруг рвануло со своего законного места в груди и яростно забилось в горле. Пришлось стиснуть зубы, чтобы оно не перепрыгнуло на язык и не натворило бед. Джон, конечно, шутил. По мнению Атласа, за подобные шутки полагалось топить без суда. Он довольствовался тем, что плеснул ему в лицо водой. Он легонько толкнул Джона в плечо, чтобы тот наклонился вперед, зачерпнул немного мягкого мыла из плошки, растер между ладоней и запустил пальцы ему в волосы. Когда вода в ванной начала остывать, он настойчиво потянул Джона за руку, заставляя подняться. Тот послушно встал, моргая сонно и растерянно, снова совсем мальчишка. Атласу до зуда в груди захотелось поцеловать его в мягкий, в кои-то веки не сжатый в нитку рот. Не для того, чтобы разжечь в нем страсть, а просто потому, что поцелуй – это тоже подарок. Вместо этого он окатил Джона чистой водой из кадки – раз, другой и третий – отжал его распрямившиеся кудри и укрыл плечи полотенцем, нагретом на решетке очага. Ощущение от теплой плотной ткани, окутывающей тебя со всех сторон, очень похоже на тепло поцелуя. На лицо Джона он старался не смотреть. Был занят тем, что сушил его волосы, поэтому пропустил момент, в который Сноу зажал в кулаках края полотенца, поднял руки, точно птица крылья, сделал шаг вперед и неуклюже обнял его. Весь распаренный после горячей воды, и, боги, совершенно голый. А Атлас одет так легко, разве можно это вообще считать одеждой? Джон в одно мгновение оказался так близко, вплотную, ему и представиться не могло, что они однажды будут так близко – не вынужденной близостью лорда и стюарда, а как будто на равных. Его тут же прошибло потом, сердце заколотилось так, что стало больно. Было страшно пошевелиться. Джон Сноу положил подбородок ему на плечо и прижался виском к его виску. - Спасибо. Даже не отнимись его дар речи, Атлас не знал бы, что сказать в ответ. В голове воцарилась блаженная пустота. Следует ли сказать «Пожалуйста»? Или «Это мой долг, милорд»? «Тебе давно следует расслабиться, глупый упрямый мальчишка, который мнит, что без его глазу Стена рухнет. Даже самая молодая и гибкая ветка переломится, если взвалить на нее столько, сколько ты взваливаешь на свои плечи». На языке горячо запульсировало честное «Я сделаю все, чтобы ты улыбнулся». Атлас на всякий случай прикусил кончик передними зубами и просто кивнул, зная, что Джон это почувствует. Мгновения уплывали до обидного быстро. Атлас изо всех сил старался запомнить их все. Он прикрыл глаза и крепко стиснул подол рубахи, чтобы ладони не решили вдруг взлететь по чужой горячей спине. А потом вдруг нос Джона уткнулся ему в ухо, и это уже стало слишком, слишком больно, слишком жестоко даже для бывшего староместского мальчика для утех, чего только не повидавшего на своем веку. Атлас осторожно вывернулся из тяжелых объятий и подал Джону нагретую одежду. Пока тот одевался, убрал из-под одеяла горячие кирпичи и отряхнул простыни, всем своим видом демонстрируя крайнюю занятость, насколько вообще может казаться занятым человек, настолько очевидно прячущий дрожащие руки. Когда он закончил, Джон уже был одет. Влажные волосы походили на мокрые вороньи перья, рубаха для сна с распущенной шнуровкой оголила ключицы и сползла с одного плеча. Пальцы так и зудели подойти, поправить. «Что за проклятущий день». Он крепче стиснул зубы. Джон влез в постель, вытянулся на боку и спрятал одну ладонь под подушку. Спал ли он так по детской привычке, или, как он сам, наловчился уже здесь – в месте, где держать под головой острый нож никогда не лишне? Глаза его прикрыты, но он не еще не уснул – Атлас знал точно, потому что чувствовал его взгляд все время, пока тонкой тенью сновал по комнате, заканчивая последние вечерние заботы. Хоть бы он перестал. И так чудо милостивых богов, что Атлас до сих пор ничего не выронил и не запнулся о собственные ноги. Он поворошил поленья в очаге. На полногтя приоткрыл окно, чтобы впустить немного свежего ночного воздуха, без которого в жарко натопленной комнате разболится голова. Вытер пролитую на пол воду. Остывшая ванна могла подождать до завтра – утром он просто выволочет ее за порог и опрокинет на земляной пол, и пусть кто-нибудь хоть полслова ему скажет. Одну за другой он погасил все свечи. Последняя – оплывший серый огарок на дне глиняной кружки – устроилась на приступке в изголовье кровати. Слабенький желтый огонек, венчающий ее, отбрасывал тени на лицо уснувшего человека. Атлас долгое время смотрел на него. Пока не сперло в горле, не стало трудно дышать. Тогда он забрал свечу и ушел, прикрыв за собой дверь. Всю ночь до самого рассвета Джон Сноу спал глубоко и спокойно. Когда верхушка Стены на востоке посветлела, а потом зажглась хрустально-голубым и искристым розовым, он впервые за долгое время проснулся отдохнувшим и полным сил. Всю ночь до самого рассвета Атлас ревел в подушку. Когда верхушка Стены на востоке посветлела, он ненадолго забылся тревожным сном. Ему снились кошмары: гниющие раны на чужой спине, собственные пальцы, черные и высохшие, переламывающиеся при попытке сжать их в кулак. Шатающиеся зубы во рту того, кто был когда-то белым лютоволком, огромным и сильным. Смрад смерти и разложения. Рог, трубящий три раза.