Среди этой ночи и всех, что последуют после нее

Завтрашний день был ужасным. Джон поднял его ни свет, ни заря – казалось, он едва успел уснуть. А уже после завтрака, во время которого лорд-командующий тихим голосом обсуждал что-то с Перевертышем, они отправились в обратный путь. Джон пустил Зверюгу в карьер от самых ворот и долгое время не сбавлял скорости. Дура, обычно воспринимавшая любую попытку обогнать себя как личное оскорбление, едва поспевала держаться с ним вровень. Они неслись по заснеженным равнинам, останавливаясь лишь тогда, когда коням требовался отдых – хоть немного его, чтобы не упасть замертво. В результате этой сумасшедшей гонки в Черный Замок они прибыли поздно вечером. Дозорные на Стене приветствовали их одним долгим и гулким сигналом рога – разведчики возвращаются. Атлас едва держался в седле, Джон был мертвецки бледен и снова не снимал перчаток. Впрочем, это не помешало ему начать раздавать приказы, едва спешившись. Много всего происходило в последующие дни. Много, и вместе с тем – ничего, что привнесло бы в мир вокруг хоть немного ясности. Ни один из братьев в Черном Замке не сидел без дела. С самого восхода солнца до последнего светлого часа они трудились под командованием Джона Сноу и его офицеров. Тот, кто не точил мечи – оперял стрелы, а тот, кто не заливал водой бочки с гравием – отлаживал катапульты на верхушке Стены. Десять гонцов покинули замок на десяти быстрых лошадях: десять гонцов, которые направлялись в десять заселенных твердынь ордена, и каждый из них вез с собой сверток. Над их головами летели вороны, неся на своих черных крыльях черные вести в каждый из больших домов Севера. Воронятня опустела. «Странно, - думал Атлас, наблюдая за тем, как умирающий орден, в который он попал волею судьбы и который стал его новым домом, из последних сил готовится к собственным похоронам, - почему они не боятся? Почему не кричат?» Сам он хотел кричать. И кричал бы, если бы страх не сковывал ему горло. * Интересно, если бы он знал, что поднимается по этим ступенькам в последний раз – о чем бы он думал? Странное это чувство – видеть что-либо в последний раз. Три года назад, теплым осенним вечером, он в последний раз поднялся по ступенькам, ведущим к его комнате на втором этаже веселого дома Газели. Половицы, укрытые вытертым красным ковром, скрипели под тяжелой поступью мужчины, которого он вел за собой. Атлас знал, что больше не услышит этого звука. Алые, лиловые и розовые драпировки на стенах, развешанные якобы для красоты, а на деле маскирующие шелушащиеся стены, закатными волнами покачивались на сквозняке. Атлас знал, что больше этого не увидит. Дверь в комнату Онгель, разрисованная русалками, нимфами и дриадами, стояла распахнутой, и из дверного проема одуряюще тянуло сиренью, которая цвела у нее под окном. Атлас знал, что больше не почувствует этого запаха. У него не было отца, чьи карточные долги нужно было выплачивать, опускаясь на колени перед теми, кто готов заплатить, не было мужа, который подкладывал бы его под чужих мужчин помимо его воли. Все, что у него было и что было ему нужно, уместилось в заплечном мешке, спрятанном под кроватью. Мешок с одеждой и любимыми безделушками, деньги, зашитые в подкладку широких штанов с запахом. Это и ладошка Онгель в его руке – вот и все, что ему надо, чтобы отправиться в путь. Она так волновалась. Сто и один раз перебирала собранный в дорогу нехитрый скарб, свой и его. «Не смей брать эту мерзкую рубашку, она на цвет, что блевотина! Если я снова увижу ее, то сожгу!» Смеху было! «Прощайте, скрипучие ступеньки, прощайте, алые волны на стене, прощай, сирень, - так он думал тогда, и сердце его пело от предвкушения. «Прощай, морячок. Я запомню тебя». Он и вправду запомнил. Если бы он знал, что в последний раз минует арсенал и прилегающую к нему кузницу, попрощался бы он и с ними? Наверное, да. У него всегда становилось тепло на душе, когда он видел полоску света у Джона под дверью – уж ее бы он точно запомнил. Теплая желтая полоска, которая означает, что лорд-командующий еще не спит. Руки были заняты тазом, поэтому Атлас пихнул дверь плечом. Джон и вправду не спал. Снова корпел над какой-то книгой, согнувшись в три погибели. На этот раз он сидел на кровати, а не за столом, а на плечи вместо плаща натянул одеяло. - Я принес тебе воду для умывания. То есть вам, милорд. Она еще теплая, но совсем скоро остынет. Джон поднял на него растерянный взгляд. Будто и не понимал вовсе, о какой воде ему толкуют и какое она имеет к нему отношение. - Уже ночь? - Скоро закончится первый дозор. Что-то в его растерянном тоне заставило Атласа приблизиться. Постель Джона была сплошь завалена книгами и книжицами, свитками пергамента и осыпающимися подшивками. Поняв его по-своему, Джон отодвинул часть бумаг в сторону, освобождая для него место. Остаться стоять могло показаться невежливым, поэтому Атлас присел напротив него. - Как успехи? Он имел весьма поверхностное представление о том, что именно Джон Сноу ищет в своих книгах. Иногда – в такие дни, как сегодня – ему казалось, что и сам Джон Сноу имеет об этом поверхностное представление. - Их нет, - вздохнул Джон, подтверждая его догадку. – В этом старом хламе нет ничего путного. Они исписывали лист за листом сведеньями о том, сколько яиц расходовалось в месяц и сколько новой одежды было пошито, но ни слова о том, как сделать так, чтобы яйца было, кому есть, а одежду было, кому носить. Не следовало мне уезжать из Восточного Дозора. Не следовало бросать их одних... со всем этим. - Ты не бросил их. - Конечно, бросил. Уехал, не сказав ничего путного, не ответив ни на один из вопросов. - Место лорда-командующего – в Черном Замке, милорд. Ни один лорд, пусть даже самый распрекрасный, не может находиться в двух местах одновременно. - Так бы ты думал, если бы я и тебя бросил там, на краю света, лицом к лицу с замерзшими волнами и светом в небе? - Я... - Нет от меня никакого толку. Лучше бы дозорными командовал один из соломенных братьев – они столько времени стоят и пялятся на север, уж верно знают больше, чем я. - Что за чушь! Милорд... - Да прекрати ты! – вдруг рявкнул Джон и хватил кулаком по одеялу. – Еще раз назовешь меня так, и я... я... Атлас никогда не слышал в его голосе такого отчаянья. Судорожно вздохнув, Джон закрыл лицо ладонями, как мальчишка, который думает, что если не может видеть мир вокруг – то и миру его не увидеть. Его спина сгорбилась, плечи поникли, и одеяло соскользнуло с них. Ногти снова налились неестественной белизной, а кончики пальцев посинели до первой фаланги. Страшное омертвение, казалось, разрасталось на глазах. «Не следует ему прижимать эту дрянь к лицу», с испугом подумал Атлас, кидаясь вперед и вцепляясь в его холодные запястья. Он и в самом деле лишь хотел отвести руки Джона от его лица, но тот вдруг подался навстречу и оказался так близко, что Атлас успел рассмотреть зеленую крапинку в серости его широко распахнутых глаз и целых три веснушки на переносице. А потом ни глаз, ни веснушек больше не было видно. Остался только Джон, волосы Джона в его кулаке и его горячий рот, жадно раскрывающийся навстречу. Он всегда представлял это иначе. Всегда думал, что если бы боги сотворили чудо, мир сдвинулся и такое в самом деле произошло бы, уж он бы постарался. Не упустил бы своего шанса, использовал бы его на полную. Он бы сделал Джону хорошо, так хорошо! Ласкал и дразнил бы его медленно и сладко, пока он не стал бы задыхаться, пока чернота зрачка не съела бы радужку. Пока Джон не позвал бы его по имени, прося – нет, умоляя. Он бы сделал так, чтобы Джон ни за что не забыл бы его, и захотел бы снова... На деле все получалось совсем не так. На деле его колотило, как припадочного, руки лихорадочно шарили по телу Джона и совладать с ними, заставить прикасаться возбуждающе, а не отчаянно, не было никакой возможности. Бесполезные бумаги полетели на пол. Чужой язык коснулся его, заскользил во рту горячо, мокро, сладко. Джон всхлипнул ему в рот, и что-то там, за ребрами, распустилось, словно зарево огромного пожара. Ничего у него не получалось. Джон вжал его в постель, а он только и мог, что хрипеть и шипеть – мерзко, совсем не красиво, без капли актерского мастерства. Он с силой вцепился Джону в плечи, продрал ногтями по спине, и тот в ответ навалился еще сильнее, притерся бедрами к его бедрам. Атлас толкнул раз, другой, с восторгом ощущая ответное движение, еще и еще. С сердцем происходило что-то невообразимое. Внизу живота, там, где горело и тянуло до боли, знакомо защекотало. «Нет, нет. Я хочу еще». Он хотел – не так, он хотел – распробовать, пока не погаснут свечи, до звездной пыли перед глазами... - Боги, да, - прошептал Джон ему на ухо чужим, сиплым голосом, и сожалеть о чем-то стало все равно, что дышать под водой. Атлас вонзил ногти в его лопатки, вцепился зубами в плечо. Сладкая горячая судорога накатила откуда-то из-за позвоночника, прошлась по телу тяжелой удушающей волной. Он ощутил ее всем собой; кончиком языка, твердыми горошинами сосков, корнями волос. Пальцами, выгнувшейся спиной. Сердцем. Первым, что он услышал, когда в голове немного прояснилось – как Джон постанывает ему в волосы. Тихий, потерянный звук, и в груди от него сжималось до боли. Он все еще был твердым – Атлас чувствовал упругий ствол, прижимающийся к бедру, горячий даже через одежду. С трудом заставив себя расцепить пальцы, он просунул руку вниз, между их жадно вжимающимися друг в друга телами, и сжал его сквозь одежду. Джон ахнул ему на ухо и задвигал бедрами. Его тоже не хватило надолго. Когда на мягкой ткани под его ладонью растеклось влажное пятно, Атлас убрал руку и обнял его, крепко прижал к себе. Успокаивающе погладил волосы, сцепил руки на его взмокшей спине и принялся осторожно целовать, куда придется. В горячие приоткрытые губы, в висок, переносицу, в то место, где бровь перечеркивали неровные белесые шрамы. «Наверное, нельзя». Ему ли не знать – многое дозволено, пока плоть тверда, но не после. Только было все равно, хоть тресни. И он держал Джона, пока тот не успокоился. Когда сорванное дыхание пришло в норму и простыл пот на висках, Джон шевельнулся в его объятьях и поднял голову с его плеча. Волосы у него растрепались, скулы горели румянцем, а глаза мерцали. «Это сделал я», подумал Атлас. От этой мысли хотелось орать во всю силу легких, желательно с верхушки Стены. Так, чтобы слышали в Староместе. - Скажешь хоть слово, и я не знаю, что с тобой сделаю, - сказал он прежде, чем Сноу успел открыть рот. Если он сейчас заведет волынку про клятвы, долги, честь и обеты, Атлас точно рехнется. «Мы не должны были - так и слышал он. - Прости меня. Это была ошибка. Мне не следовало...» Джон посмотрел прямо ему в глаза. - Слово. А потом рассмеялся, глядя на его ошарашенное лицо, и с готовностью склонился ниже, чтобы встретить на полпути его поцелуй. Где-то за толстыми стенами шел снег. Первый дозор сменился вторым, второй – третьим. Свечи гасли одна за другой, напоследок плюясь огнем, оранжевые угли в очаге укрылись толстым одеялом из серой золы. Во второй раз все получилось так, как Атлас хотел. * Он проснулся от того, что Джон, до этого мирно сопевший ему в затылок, вдруг вскинулся и вцепился в его плечо. Атлас попытался было обернуться, чтобы увидеть его лицо и спросить, что за страшный сон ему приснился, однако это оказалось непросто. Тело не желало слушаться. Внутри, в костях, поселилась тупая боль. Не такая, какая бывает после ночи любви, когда все мышцы тянет больно и сладко. Совсем, совсем другая. Кое-как перевернувшись на другой бок, он приподнялся на локте. Голова раскалывалась, перед глазами плыли круги. Он попытался было поднять руку, чтобы заправить волосы за уши, но она оказалась такой тяжелой, будто кто-то привязал к ней мешок с мокрым песком, пока он спал. - Слышишь? – прошептал Джон странным голосом. – Ты слышишь это? «Ничего я не слышу», хотел было ответить Атлас, но вдруг осознал, что это неправда. Ледяной женский вой проникал сквозь стены. Едва слышный, далекий, он нарастал и нарастал, как будто источник его приближался. Волосы на загривке и руках встали дыбом, по позвоночнику хлынула холодная волна ужаса. «Нет. Нет, боги, нет. Пусть уходит». Джон уже выбрался из постели и прыгал на одной ноге, натягивая на вторую штанину. - Нужно скорее поднять людей и узнать, откуда эта дрянь идет и как близко успела подобраться. – Ласковый, отзывчивый Джон, который, задыхаясь, целовал его так, будто давно мечтал об этом, исчез, и его место вновь занял лорд-командующий Ночного Дозора. Суровый и решительный, пусть даже и светящий голым задом. - Братья не знают о вое в Восточном дозоре, они будут напуганы. Дуй на Стену и предупреди дозорных, что в карауле. Потом возвращайся во двор. Атлас! Боги, шевелись! Атлас честно пытался. Но руки отказывались двигаться, ноги – держать его вес, а голова – соображать. С горем пополам ему удалось натянуть бриджи, но рубаха оказалась непосильной задачей. Чтобы надеть ее, пришлось бы поднять руки выше головы. Исключено. Джон, уже полностью одетый, присел перед ним на корточки и потряс за плечо. - Атлас? Что с тобой? Отвечай мне! Его взгляд упал на руки Атласа, и Джон поперхнулся воздухом. Атлас безразлично проследил за его взглядом. Черные. Полностью, от кончиков раздувшихся пальцев и еще выше. Нити черноты увивали плечи, несколько ядовитых побегов уже добрались до груди. Он попробовал пошевелить ладонью, но добился лишь того, что один из ногтей вдруг отслоился и брякнулся на пол с глухим звуком, словно навозный жук. «Надо же», подумал он отстраненно. «Совсем не больно». Секунду или две Джон рассматривал его руки, онемев от ужаса. А потом вдруг шарахнулся в сторону. - Не приближайся ко мне, - прошептал он. Попятился, пока не наткнулся на стену. – Никогда больше. Не подходи ко мне близко. - АААООООООООООО, - вдруг донеслось снаружи, из-за крепких деревянных стен. Один сигнал дозорного рога. Разведчики возвращаются. Вот только нет больше за Стеной никаких разведчиков. И одичалых тоже нет. Собрав последние силы, Атлас встал на ноги. Его качало из стороны в сторону, пол под ногами ходил ходуном, но Джона он видел отчетливо и шел к нему, словно на маяк. Может, в голове у него и помутилось, как бывает перед отключкой, но он точно знал, что нужно делать. Все наконец встало на свои места. Джон метнулся было к двери, стремясь как можно больше увеличить расстояние между ними, но Атлас шагнул вправо, отрезая ему путь. - Не подходи ближе, прошу тебя. – Впервые за долгое время лорд-командующий казался испуганным. Боги, таким испуганным. – Я знаю, тебе плохо, но если я прикоснусь к тебе, станет еще хуже. Я не могу контролировать это, слышишь? Я и тебя сожру, как сожрал Призрака. Она не сказала, что теперь так будет всегда. Я не знал, клянусь! Боги, прости меня, я не знал, не знал... Не думал... Должен был, но не думал, это я, я виноват... АААОООООООООООООО! Джон Сноу забился в угол, но обнять его за шею страшными руками и приблизить свое лицо к его оказалось легче легкого. Он не вырывался – боялся дотронуться до Атласа, высосать случайным прикосновением остатки жизненной силы и здоровья, которые еще теплились в его умирающем теле. Атлас уперся лбом в его лоб. - Я хочу, - проговорил он с усилием. Голос был чужой, хриплый и надтреснутый, словно у дряхлого старика. – Возьми. Пожалуйста. Там они. Ты должен защитить. Живи. Будь сильным. Я хочу. Бери. Он вжался губами в чужие губы, стараясь передать всю силу, всю любовь, которую имел. Джон Сноу попытался оттолкнуть его, отвернуть свое мокрое от слез лицо, но Атлас держал крепко. Истошный женский крик в ушах нарастал, стал таким громким, что за ни едва-едва можно было различить третий сигнал рога. Он целовал его, пока не рухнул на пол, отдав все без остатка.