Среди безмолвных гор

Фили вернулся домой, по обыкновению, в сумерках. Он приоткрыл двери, разулся на пороге. И сразу почувствовал, что в доме воцарилась подозрительная тишина. Матушка не гремела посудой на кухне, расставляя тарелки и чашки к ужину. Кили, вероятно, еще не вернулся, промелькнуло в голове у гнома. Именно, младший брат мог пропадать где угодно — с его стремлением быть в гуще событий и неусидчивостью он почему-то становился душой любой компании. Находил себе новых друзей, бегал с ними по всей деревне и возвращался домой с закатом солнца. Фили вспомнил, что матушка ушла к соседке по важным делам, и прошествовал на кухню. Его удивлению не было предела, когда он остановился в дверях и заметил брата, читающего книгу. Конечно, удивительным было и то, что Кили пришел непривычно рано. Но Фили больше изумился тому, что брат читал. Книги и Кили казались двумя несовместимыми вещами, и никто на свете, наверное, не смог бы объединить их. При виде Фили младший торопливо захлопнул книгу, словно стремясь, чтобы брат не увидел названия. После чего он, лучезарно улыбнувшись, подскочил. — Матушка приготовила рыбу, сейчас я наложу тебе, — протараторил он, суетясь у печи. Он отодвинул то, что читал, подальше, и старший решил ни о чем не спрашивать. Захочет — расскажет. — Как ты? — поинтересовался Фили, когда горячее ароматное блюдо стояло перед ним, а радостный брат присел напротив. — Ничего новенького, — помотал головой Кили, — на улице все так же жарко и невыносимо. — В кузнице творится то же самое, — отозвался брат. — Только все вдобавок обливаются по́том и перекусывают быстро, держа в одной руке молот. — Жалуетесь друг другу на нехватку сил? — Нет, — невесело ухмыльнулся Фили. — Мы не забываем о чувстве собственного достоинства. Помимо этого, мужчины не показывают своего изнеможения. Но, Махал Всевидящий, Кили, как же я устал! Он глубоко вздохнул, и младший тоже втянул носом воздух. Кили знал, что Фили может пожаловаться на усталость лишь ему одному. — Не ходи никуда завтра, — прошептал Кили, внимательно смотря на брата из-под взъерошенной челки. — Тебе нужен отдых. — А королю Торину нужно как можно больше оружия, Кили, и ты знаешь зачем. Если мы не успеем выковать достаточное количество мечей и топоров, боюсь представить, какими глазами на нас посмотрит король. Кузнецы — его надежда. — Но ты не кузнец, Фили, ты его наследник. В твоих жилах течет королевская кровь, барлог возьми! — вскипел лучник. — Почему бы дяде не поручить стоящее тебя дело — тренировать отряды юнцов для похода? — Я сам еще юнец, — отмахнулся Фили, слишком поглощенный рыбой, чтобы пускаться в споры. — У короля в подчинении десятки бывалых воинов, которым надо заниматься с молодыми парнями. Я ничему не могу научить добровольцев. — Ты научил меня управляться с мечом! — разозлился Кили. — Я оттачивал мастерство владения двумя клинками под твоим присмотром! Твоим, Фили, а не Торина или Двалина! Да, она показали мне основы владения оружием! Однако ты помог мне на первых порах, когда я ничего не умел и нуждался в чьей-либо поддержке! Я сражаюсь на тренировках с тобой, именно с тобой! Ты говоришь мне правду — хорошо или плохо я управляюсь с оружием! Ты, а не бывалые воины! Утверждать, что ты, Фили, ничему не можешь обучить других — значит дерзить самому себе же! — Я учу тебя всему, что знаю, потому что я твой брат, я старше тебя. Но я не намного старше тех юных добровольцев, из которых будет наполовину состоять войско Эред Луин. Они не примут меня за наставника. — Если ты покажешь им, кто главный… — Представь, братец, просто представь: из сотни молодых парнишек, таких же, как ты, выбирают одного и объявляют его боевым наставником всех остальных. Смиришься ли ты, что ничем не примечательный гном будет указывать, что тебе делать? Нужен опыт, Кили, нужны проведенные в битвах годы, нужны истории о войне, определенные примеры мужества и доблести. Что я покажу и расскажу отряду юнцов? — Будущему королю и главнокомандующему войсками Синих гор найдется, что порассказать об искусстве ратного дела, — зло процедил Кили. — Послушай… — Фили схватил его за плечи и развернул к себе. — Мне всего лишь семнадцать лет. Я не могу командовать и самой маленькой группкой гномов. Никто меня не послушает. Никто не возьмет меня в поход. Даже если я буду на коленях валяться перед Торином, он не отпустит меня снимать осаду с Железных Холмов. Матушка не отпустит, да и ты тоже. — Ты сам-то хочешь отправляться вслед за дядей? — тихо спросил младший. — Не знаю, — честно сознался Фили. — Наверное, все-таки хочу. Умереть среди храбрецов и героев, сражаться плечом к плечу с таким непревзойденным королем, как Торин — великая честь. — Возьмешь меня с собой? — Даже под прицелом вражеских стрел я отвечу «нет», — нахмурился старший. — Я не позволю тебе даже приблизиться к строю, будь уверен. — Тогда ты не имеешь права уходить! — вспылил Кили. — Ты не уйдешь без меня! — Я уйду, если того пожелает король. — Фили пытливо заглянул брату в лицо. — Я уйду, если долг позовет меня вперед. Если мое присутствие в рядах войска окажется полезным. — Я буду твоим оруженосцем! Я сделаю все что угодно, только бы не сидеть сложа руки и не ждать, когда ты вернешься! Нет ничего мучительнее ожидания, Фили, и никогда не будет! Если ты погибнешь, я предпочту взглянуть на тебя в последний раз там, на поле боя, а не дожидаться повестки о твоей смерти! Я попрощаюсь с тобой в пылу битвы, а не мысленно дома! Барлог возьми, я рухну с копьем в груди рядом с тобой!.. Все что угодно, Фили, только бы не гадать, жив ты или мертв! — Тебя не страшит своя смерть, но она страшит меня, — произнес Фили спокойно. — До конца дней я буду винить себя в том, что дал тебе умереть. — Это то, что я как раз хотел сказать! — выкрикнул младший. — Ты понимаешь, Фили? Ты повторил мои слова! Ты объяснил самому себе, отчего я сейчас кричу на весь дом, — добавил он уже тише. — Пойми, я готов отправиться вместе с тобой, но не могу отпустить тебя самого. — Я знаю, — кивнул старший. — Пока никто никуда не собирается уходить. Нужно сохранять спокойствие. — Я скажу дяде насчет тебя и кузнечного ремесла. Пусть вспомнит, кем является его старший племянник. — Нет, — совершенно спокойно ответил Фили. — Я буду выглядеть не по-мужски, если брошу начатое. Все куют оружие — значит, я тоже буду ковать вместе со всеми. — Кили попытался возразить, но брат сверкнул глазами как-то по-особенному. Вздохнул. — Не вижу разницы между званиями. Для правого дела даже принц станет кузнецом. Необходимо уметь быть полезным, Кили. Если мое место в кузнице, а не рядом с королем — так тому и быть. Он отпустил брата. Тот не удосужился поднять глаза, равно как и пожелать Фили «спокойной ночи». Нет, Кили всхлипнул, развернулся и опрометью кинулся наверх, оставив брата одного. Если поступок младшего и задел Фили, он не показал этого. Спокойно и молча доев свой ужин, он тоже отправился в их с Кили комнату. Кили даже не разделся и не расстелил постель, попросту забравшись на кровать и повернувшись к брату спиной. Он пытался делать вид, что спит, хотя его сердитое сопение говорило об обратном. Фили знал, что его бесполезно переубеждать и что-либо ему доказывать. Такой уж у младшего характер. Кили упрямился всегда и везде, любил поспорить и пустить в ход кулаки, если, как ему казалось, возникала нужда. Мама говорила, что нежелание уступать другим Кили получил от какого-то далекого прапрадедушки. Остальные полагали, будто кто-то привил ему такое качество. Но в обоих случаях лучнику наказывали поменьше участвовать в драках и упрямиться. На следующее утро Кили проснулся чуть свет, в мгновение ока оделся и, захватив свой лук, помчался на кухню. Матушка уже была там — месила тесто, очевидно, собираясь готовить пирожки. Она окинула сына внимательным взглядом, но ничего не сказала. И Кили был весьма благодарен — он бы никому не открыл, что причиной его радостного настроения является музыка. Именно, эльфийка Ариадэль (Кили все никак не мог запомнить ее имя правильно) назначила первое занятие на сегодня. Крутясь возле матушки, лучник улыбался непривычно мечтательной улыбкой. — Сынок, я отлучусь на пару минут, — сказала мама. И, ничего не добавив, вышла из кухни — Кили услышал, как хлопнула дверь в прихожей. На столе стояла целая тарелка оладий. Рядом — еще одна глубокая тарелка, в которой находилось вязкое шоколадное варево. Матушка недавно накрошила шоколаду в кастрюлю, поставила ее на огонь, а потом — на стол, чтобы горячий шоколад успел немного остыть. Она собиралась печь свой фирменный торт. Но она совсем не знала о том, что перед своим младшим сыном нельзя ставить полную тарелку аппетитного жидкого шоколада. Кили успел прослыть огромным сладкоежкой. Недолго думая, он схватил большую деревянную ложку. Пять или шесть штук оладушек он в беспорядке покидал себе на тарелку. А три полных ложки шоколада вылил в отдельное блюдце. Затем достал из буфета чашку, зачерпнул ею шоколаду и, блаженно отпив, зажмурился от удовольствия. Зачем ему глаза, когда он может пробовать на вкус? Тягучий и сладкий как мед шоколад попросту таял у него во рту, оставляя за собой чуть горький, но волшебный привкус… — Вот ты где! Я уже думал, что тебя похитили горные тролли. Помнишь, я рассказывал тебе о них в детстве? Перед сном, верно? Ты еще долго потом не мог заснуть — все боялся, что они придут и заберут тебя. А я клялся, что все это выдумки. И получал от Торина, потому что у тебя всегда были красные зареванные глаза. Ну и плакал ты, мелкий! Словно уже разочек побывал у этих горных троллей, и больше не хочешь к ним возвращаться. Не могу понять, почему они казались тебе страшными… Так, что здесь у нас? — Уйди, — простонал Кили, пытаясь спрятать посудины с шоколадом за широкой вазой. Но Фили не ушел. Он перевел взгляд с наполовину опустевших тарелок оладий и шоколада на Кили. Посмотрел еще раз на тарелки. И снова — на брата. — Лакомка несчастная! — возмутился он. Совесть не позволила назвать ему брата словом более грубым. — Матушка сама оставила шоколад на столе! — вскинулся Кили. — Я поспорю на свой лучший перочинный нож, что ты не съешь того, что положил себе на тарелку! — А я отдам тебе весь свой набор позолоченных стрел, если не съем! — Спорим? — Спорим! Братья смерили друг друга напряженным взглядом. Кили приподнял свою чашку и постарался залпом выпить шоколад. Но он, хоть и был жидким, застревал в горле. Горький вкус после него казался теперь уже не таким волшебным. Младший подумал, что скорее подавится этим шоколадом, чем съест его до конца. Впрочем, стрелы свои ему терять не хотелось, поэтому он опустошил чашку и принялся за блюдце. С первой ложкой Кили подумал, что на свете нет ничего хуже шоколада. Горьковатый привкус въедался ему в горло, словно колючками. Кили запивал шоколад горячим чаем, обыкновенной водой, но все равно не мог избавиться от чувства, что его вот-вот стошнит. Макая остывшие оладьи в тарелку, набивая ими рот, он раскаивался, что пожадничал. Конечно, он бы никогда не признался в этом даже брату. И не желал признаваться сейчас — да и если бы ему приказали выбирать между манной кашей и шоколадом на завтрак, он бы, несомненно, выбрал сладкое. Осилив, наконец, последнюю ложку, он усмехнулся шоколадными губами: — Давай свой нож. — Я не… — запнулся Фили. — Что может быть лучше честного спора, не правда ли? Кили смешно наморщил нос, скорчив умную рожицу. Фили тяжело вздохнул и протянул ему нож. Не глядя сунув его за пазуху, Кили отвесил брату шутливый поклон и быстро побежал прочь, на занятие с новой наставницей. Он уже опаздывал — взошло солнце, и времени оставалось мало. Несколько минут спустя после его ухода вернулась матушка, и через открытые окна кухни еще долго слышались споры и сердитые восклицания. Эльфийка ждала Кили на втором этаже, возле рояля. Пока гном вовсю извинялся и рассказывал об их с братом споре, она не проронила ни звука. Кили поклялся ей никогда больше не опаздывать, но она лишь фыркнула. — Похоже, твоя мечта так и останется мечтой, — сказала она, неодобрительно поглядывая на Кили. — С таким же успехом я могу обучить музыке горный ветер, думается мне. Ему тоже не пристало находиться в одном месте. Никто никогда не знает, когда он подует, когда прибудет. Он создает пустой бессмысленный звук своим гудением — словно ты болтаешь о посторонних вещах. — Однако ветер необходим, — возразил лучник, вдруг решив блеснуть остроумием. — Без него было бы жарко. — Я веду к тому, что для игры на рояле требуются усидчивость, усердие, сосредоточенность. Не всегда все получается с первого раза. — Да, конечно, — нетерпеливо отозвался Кили. — Так, куда мне сесть? Вот, на стул перед роялем. Ариадэль покачала головой, весьма задетая тем, что ее прервали. Но, как бы то ни было, она вздохнула и склонилась над роялем. — Приподними крышку, Кили, сын Гроди. Помни, что с инструментом нужно обращаться бережно, чтобы не испортить его. Вот так, осторожнее. — А для чего это? — поинтересовался гном, ткнув пальцем в тонкую продолговатую перекладину. Она была чуть длиннее предплечья — лучник сам проверил. — Во время нашей прошлой встречи я объясняла, что это пюпитр. — Раздражение в голосе смутило Кили. — Он служит для того, чтобы на нем стояли ноты. Если их не имеется, пюпитр должен быть закрыт. — Ноты? — Да, ноты, — сдерживаясь, ответила наставница. — Музыку можно записывать на бумаге с их помощью. Кили помолчал, и в его глазах промелькнула надежда. — А у меня будут ноты? — робко спросил он. — Я смогу создавать музыку? — Для этого необходимо долго и долго учиться. Думаешь, гном, ты за пару дней освоишь искусство владения нотной грамотой? Кили начали потихоньку надоедать ее слова об учебе, усердии и трудолюбии. Неужели игре на рояле невозможно обучиться за неделю? Это же просто смешно! Разве Кили не видел, как Ариадэль безо всякого труда нажимает на клавиши, и из них льется сладкая задумчивая мелодия? Наверняка она потратила не более двух месяцев, чтобы научиться играть. — Скажи, Ариадэль, как долго необходимо проявлять усердие, дабы быть способным исполнять на рояле приятную уху музыку? — ломая язык, протараторил он живо. — Более пяти лет, — без запинки ответила Ариадэль. — По крайней мере, я занималась столько же, чтобы достигнуть успеха и прийти к мастерству. Кили поперхнулся своим следующим вопросом. Пять лет? Пять лет! Гном молниеносно подсчитал в уме, что ему исполнится восемнадцать, когда он закончит заниматься музыкой. Значит, ему нужно будет скрывать от семьи свое увлечение целых пять лет? — А как же Фили? — потерянно спросил он. — Разумеется, ты ничего ему не скажешь, — отрезала эльфийка. — Ты ведь не хочешь, чтобы мы отменили наши занятия? — Я… я… — промямлил Кили. — Я не знаю. Все-таки некрасиво получится, если он сам все узнает. — Сделай так, чтобы он не узнал. Если ты готов хранить нашу небольшую тайну, давай, наконец, приступим к занятию. — Но это большая тайна, очень большая! Мы с братом привыкли делиться своими тайнами, и я не вынесу, если придется скрывать от него что-либо!.. Послушай, может быть, сейчас мои слова кажутся тебе запутанными и бессмысленными, но я не готов! Я не могу обманывать Фили, он же мой брат! Ты… у тебя когда-нибудь были братья? Разве ты могла не доверять им свои мечты, свои страхи, боль, разочарование? Разве у вас были друг от друга тайны? Разве ты не знала своих братьев, как открытую книгу, перечитанную множество раз? — Они выгнали меня, когда другие начали сплетничать обо мне и моих делах! — рассердилась эльфийка. — Я не желаю больше их знать! Они даже не вступились за меня, когда… Она замолчала. Поняла, что проговорилась. Кили проницательно посмотрел на нее. — Когда что?.. Ариадэль помотала головой, словно отгоняя от себя воспоминания, причиняющие ей боль. Она долго сидела на исцарапанной грязной кушетке, не произнося ни слова. Плечи ее поникли, и она уже не казалась той властной наставницей, что приказывала Кили хранить тайну. Она не казалась ни смелой, ни язвительной, ни мудрой. Она была похожа на обыкновенного ребенка — робкого, слабого, испугавшегося простой темноты. Кили подумал, что она, наверное, одинока. А он по себе знал, как ужасно порою бывает одиночество. Он испытал на себе это тошное чувство еще в детстве, когда Фили ушел гулять с друзьями и оставил его одного. Тогда Кили сидел на кровати, уставившись в потолок, совершенно не представляя, чем заняться. Не было с кем поговорить, не с кем было и посмеяться. Глухой стук дождевых капель по оконной раме наводил дрему. В животе было пусто, но вовсе не от голода, нет. Будто бы Кили превратился в моллюска без раковины — так отчаянно ему чего-то не хватало. Возможно, и Ариадэль испытывает чувство одиночества, пронеслось в голове у гнома. Может, она иногда плачет от этого, когда никто не видит. Сейчас по ее лицу можно было предположить, что она вот-вот расплачется. Однако она не проронила ни слезинки, только вздохнула очень тяжело. — Я попрошу тебя уйти, — проговорила она. Ее голос не дрожал, звучал ровно, словно монотонный зов эха. — Уходи, Кили, сын Гроди. Я осознала, что ты еще не готов взять на себя ту ответственность, которую требую от тебя я. Именно поэтому я отказываюсь обучать тебя серьезной игре на рояле. Впрочем, если ты передумаешь, то можешь возвратиться и научиться играть простенькие мелодии. Но запомни: всему требуется время. Хорошо взвесь все решения — порой мы делаем поспешные выводы, а вскоре жалеем о них… Это все, что я хотела тебе сказать. — Тебе кажется, что я простак, — заметил Кили. — И правда, я не могу подолгу думать об одном и том же. Я решаю все за доли мгновения. Но музыка… твоя музыка… напомнила мне о нашем королевстве. Мысли о нем витают в моей голове всю мою жизнь. Одинокая гора… Понимаешь? Торин называет его утраченным королевством Эребор. И… когда я слушал, я представлял, как мы идем в поход. Просто так трудно подобрать слова… Я слушал, и мне казалось, что мы сражаемся за нашу Гору. И побеждаем. Дракон… дракон падает от стрелы Торина. А сам Торин перестает хмуриться и улыбается. Пойми, это очень важно. Я хотел сказать, что Эребор очень много для меня значит. И… своими пальцами ты дала почувствовать, что Гора будет возвращена. Этого не описать словами. — Музыка откровеннее слов. Она намного больше, чем философия и мудрость. — Ты вправду веришь, что нам удастся вернуть Эребор? — спросил Кили. Ариадэль опустила глаза. — У меня нет волшебного зеркала, чтобы заглянуть в будущее, — ответила она. — Немногим дан дар предвидения. — Я никогда… — запнулся гном. Набрал в грудь воздуху и покачал головой. — Я никогда не видел Одинокую гору. И Фили тоже, разве что на страницах учебника истории гномов. Хотя все легенды о славных королях под Горой и их деяниях мы знаем наизусть. — Полагаю, что так, раз у вас дядя — король Эребора в изгнании, — невесело усмехнулась эльфийка. — Наверняка он рассказывает вам поразительные истории о золоте и кузнечном ремесле, а вы рисуете захватывающие картины в своем воображении. — Ты права, — отозвался Кили, — мы с братом любим помечтать. Но Фили вовремя остановится и уйдет тренироваться со своими драгоценными кинжалами. А я еще долго буду ходить с мечтательным лицом, воображая битвы, богатство, дракона и короля. И музыка помогает мне представлять, знаешь. Я… я хотел бы научиться. Честно. Но я не могу обманывать Фили и матушку… или могу? — Пусть решение примет твое сердце, — произнесла Ариадэль. — Оно мудрее.