Среди безмолвных гор

До самого обеда Кили ходил невеселый. Всерьез размышляя о том, как было бы хорошо, если бы от брата ничего не нужно было скрывать, он не заметил, как быстро пролетело время. Матушка испекла шоколадный торт, хоть и устроила строгий выговор, почему Кили утром съел половину начинки. Коротко повинившись, лучник взялся за свой кусок торта двумя руками и стал уплетать лакомство. Настроение его неизменно улучшалось, когда матушка затевала домашние сладости, и так было сегодня. Через минуту он уже радостно болтал о том, что мамин торт кажется ему более вкусным, чем овощной суп. — По правде говоря, мне не следовало бы давать тебе огромный кусок, — вздохнула матушка. — Ты уже закусил оладушками и шоколадом, не оставив почти ничего своему брату. — Фили не притронулся к оладьям, — нахмурился Кили. — Он лишь откусил пару раз от палки вареной колбасы и умчался в свою кузницу. Как будто там без него не справятся, — добавил он, скривившись. — Ох, не одобряю я то, что наш Фили днями напролет работает в поте лица, — печально сказала мама. — Конечно, я понимаю, что Торину нужно оружие, однако для семнадцатилетнего мальчишки такая работа кажется слишком изматывающей. Кили вновь занялся тортом. На минуту в кухне повисло молчание — только Дис мыла тарелки после обеда да жужжала пчела за окном. — Мама, я подслушал ваш с дядей разговор той ночью, — неожиданно произнес Кили. — Я знаю все о засаде, о подготовке войск и о наборе добровольцев в поход. — Торин мне рассказал, дорогой, — отозвалась матушка. — Конечно, глупо было говорить на кухне и не закрыть дверь. Нам вовсе не хотелось, чтобы вы с Фили услышали. — Но почему, мама? Неужели ты считаешь нас маленькими неразумными детьми? Ты думала, мы испугаемся опасностей? — Я надеялась уберечь вас, — вздохнула Дис. — Мне бы хотелось, чтобы вы как можно позже задумались над такой страшной вещью, как война. Дело здесь не в страхе и опасностях, Кили. Страх перед битвой испытывают все, даже самые закаленные бойцы. — Но они не показывают своего страха перед остальными, — скучающе продолжил Кили. — Мам, я все это уже слышал от Торина и Фили, причем по нескольку раз. — Брат у тебя умный, я знаю, что он тебе обо всем рассказал, — улыбнулась матушка. — Важно, чтобы его наставления не прошли мимо твоих ушей. — Вчера он распинался о велении долга, верности королю, чести и храбрости. Он вышел бы неплохим оратором, если бы его судьба не была предрешена еще до его рождения. — Что ты имеешь в виду, сынок? Кили пожал плечами. — Мы были рождены для того, чтобы отправиться с дядей в поход на Эребор и погибнуть в схватке с драконом. Это же очевидно. Ну, если не в объятьях драконьего пламени, значит, как-нибудь по-другому… Приятель по оружию как-то занялся древними рунами и магическими картами. Он мне и нагадал, что я, мол, погибну за правое дело. Да еще хвастался, что все про меня знает. Начал он вещать день моей смерти, а мне это надоело. Я его кулаком двинул, и он затих. Правда, предсказание его в память въелось — не избавишься. Но, наверное, не нужно верить гадальным картам? Голос его звучал ровно и бесстрастно, словно говорил он не о страшных вещах, а о том, что сегодня будет на ужин. Побледневшая Дис выронила из рук недомытую тарелку, и та с оглушительным звоном упала на пол и разлетелась на мелкие кусочки. Кили подпрыгнул от неожиданности. Он вздрогнул, посмотрел на матушку, спрятавшую лицо в ладонях. Придя в себя, подполз к рассыпанному фарфору на коленях и понурился. — Прости, мама, ее уже не починить. Мама? Кили заметил, что она плачет. Вскочив, он быстро и крепко обнял ее и непонимающими глазами посмотрел ей в лицо. — Не расстраивайся, матушка, мы с Фили купим тебе другую тарелку, еще лучше разбитой, — проговорил он. — Пожалуйста, не плачь. Чего-чего, а твоих слез одна несчастная тарелка не стоит! — Спасибо, Кили, — улыбнулась Дис, утирая слезы. — Но я попрошу тебя больше не говорить о вашей с братом смерти. Это меня огорчает, видишь? Я не готова смириться с тем, что однажды вам с Торином придется уйти. Кто знает, вернетесь ли вы домой… Поглядев правде в глаза, я еще не скажу, что уверена, что сумею отпустить вас в такую даль. Ты хоть представляешь, сынок, сколько долгих и суровых дней вам понадобится, чтобы дойти до Горы? — Самое меньшее за полгода мы с Фили доберемся до Дейла, сразим дракона и посадим Торина на трон, — пообещал Кили. Его детская уверенность в своих словах рассмешила Дис. — Как хорошо, что Торин не собирается отправляться к Горе в ближайшие пять лет. — Она с облегчением принялась за мытье посуды. — Оно и правильно. Такие мальчишки, как вы с братом, должны сидеть дома и помогать матери. Кили возмущенно сверкнул глазами, скрестил на груди руки и недовольно спросил: — Значит, когда дядя наконец-то решится возвращать потерянное королевство, я уже буду стариком? Отчего так долго ждать, матушка? Не может ли дядя выступить на Эребор пораньше? Он продолжал ворчать всю дорогу до тренировочной площадки. Лишь взяв в руки лук, натянув тонкую тетиву и услышав ее свист, Кили успокоился. Решил, что раз до похода еще ждать долго, то можно поупражняться в стрельбе. Должно быть, Торин оценит, если его младший племянник прославится именно как лучший стрелок Синегорья. Стать искусным воином, не подвести дядю, завоевать себе славу, сражаться на пустынных землях под палящим летним солнцем — то были его сокровенные мечты. Он не раз поглядывал на гордые неприступные горы, таящие в своих недрах множество чарующих тайн. Его сердце жаждало приключений, он сам был юн и беспечен. Широкий холодный мир представлялся ему радужным и маленьким, вроде деревни, в которой он жил вместе с братом и матушкой. Он попросту не мог вообразить, насколько необъятным и загадочным порой может являться весь белый свет. Окончательно вымотавшись, умыв лицо водой, Кили побрел в сторону дерева. О, это было непростое дерево! Иначе бы Фили с Кили, с детства любившие сидеть на крепких ветках, не обратили на него никакого внимания. Во всех лесах, которыми была окружена их деревушка, деревьев было предостаточно. Однако на одно из них впервые наткнулся Фили. Тогда он был еще ребенком — его поразила высота дерева, толщина его веток и твердость листьев. Оно выросло настоящим гигантом, и хоть братья подросли тоже, забираться по шероховатому стволу для них и до сих пор было очень трудно. Детьми они развлекались на нижней ветке, задрав лохматые головы вверх и глядя на солнце сквозь густые зеленые, казалось, неразрывно переплетенные между собой, листья. Едва Фили исполнилось четырнадцать, он забрался выше, прихватив с собой длинную деревяшку. Положив ее между двумя соседними ветвями дерева и надежно скрепив гвоздями, он сделал подобие скамейки. Чтобы удобнее было сидеть. Кили поплевал на руки. Залезть на излюбленную скамейку не составляло труда, но он все равно набрал побольше воздуху в грудь и резко выдохнул. Мало кто знал, что Кили слегка побаивается высоты. Брат как-то раз даже предложил ему оставаться на нижней ветке. Не лезть выше. Кили лишь мотнул головой — он не был бы собой, если бы не преодолевал трудности на пути к цели. Вот и сейчас он, скрипя зубами и стараясь не смотреть вниз, искал под ногами опору. Найдя, наконец, какой-то сучок, Кили подтянулся на руках и оказался на нижней ветке. Расстояние до земли было довольно-таки большим — около десяти футов, насколько Кили видел. Далеко над головой высочилась скамейка, обшарпанная, почти разломанная. Кили надеялся, что его она выдержит. «Должна выдержать», — сказал он самому себе, когда лез дальше. В каждое свое движение он вкладывал всю осторожность, на которую только был способен. Холодный пот прошибал его до костей, если он чувствовал, что вот-вот упадет. К счастью, пока все обходилось, и гном понемногу поднимался выше. Он вздохнул с облегчением, лишь когда оказался на скамейке и огляделся вокруг. Дерево, между ветками которого он сидел, не росло в лесу. Оно в гордом одиночестве стояло неподалеку от тренировочной площадки, и многие знали о нем. Но не у всякого хватало храбрости залезть вверх. Кили уже не помнил, однако, наверное, они с Фили были первыми, кто осмелились вскарабкаться на нижнюю ветвь. Им завидовали все мальчишки и пробовали тоже забраться по шероховатому стволу и выступам на коре. Но они бросали это занятие, когда задавали себе один надоевший, но такой важный вопрос: как спуститься? Фили и Кили спрыгивали вниз на землю, но, по мнению окружающих, это было слишком рискованно, ибо нависала опасность сломать себе руки или ноги. Дерево оставили в покое, толпа детворы перестала собираться вокруг, чтобы посмотреть на него. Тем более, взрослые строго-настрого запрещали лазать по нему. Но разве Фили с Кили не было все равно, что говорят им матушка с дядей? Они были предоставлены сами себе с раннего возраста. Они не привыкли слушаться взрослых. И, хоть с годами и поумнели, им так полюбилось гигантское дерево, что они уже не представляли, где отдыхать после тренировок, кроме как не на его ветках. Кили сидел и наслаждался ветром, обдувающим его волосы и лицо. По-прежнему стояла летняя жара, но тень от листвы давала прохладу. Ветер был очень теплый, пропитанный пылью и лучами нещадного солнца. Казалось, еще немного, и оно выжжет всю зелень из травы. Останутся лишь унылые серые камни да поблекшее пряно-желтое сено. Через некоторое время снизу послышался шорох, а спустя минуту на скамейку рядом с Кили опустился брат. Лучник ничего не сказал, только хмыкнул. Фили передернул плечами и усталым взором обвел ветки под ногами и небо над головой. — Освободился пораньше, — протянул он после нескольких минут молчания. — Знал, что ты здесь, поэтому после работы сразу к тебе побежал. — Зачем? — безучастно спросил Кили. — Мы поссорились, ведь так? Причем два раза: один раз из-за перочинного ножа, а другой — из-за тебя. — Во-первых, мы ссоримся по три раза на день, — терпеливо ответил старший. — Однако сразу же миримся, как и полагается братьям. Наши споры глупы, Кили, и не стоит из-за них обижаться друг на друга. Во-вторых, я уж никак на тебя не сердился, отдав тебе нож. Это пустячная мелочь, тем более, все должно быть по-честному: ты выиграл оружие и получил его. Хотя тебе все же не следовало есть так много шоколада. В-третьих, когда это мы ссорились из-за меня? — Ты собираешься в поход на Железные Холмы, а меня не берешь, — насупился Кили. — В ближайшее время похода не намечается, потому гадать наперед бессмысленно. — А что будет потом? Когда дядя объявит о готовности войска и отправится снимать осаду? Что будет, Фили? Правильно. Дядя нагрянет к нам неожиданно, впрочем, как и всегда. Снимет плащ, сядет за стол, достанет трубку, чтобы казаться спокойным, и мельком окинет нас взглядом. Затем скажет тебе, что ты готов к походу, который запомнит народ и будет передавать с уст в уста. Наговорит прочей дребедени, не один раз предупредит, что может быть опасно. Хочешь постоять за своего короля — вперед, хочешь быть в безопасности — приглядывай за братом. Ты, вне всякого сомнения, выберешь первое. Торин одобрительно кивнет, пожмет тебе руку, скажет, что никогда не сомневался в тебе. Матушка всплакнет, и вы вдвоем приметесь ее утешать. А когда я скажу, что тоже готов идти с вами, ты покачаешь головой. Нет, нет и нет. Торин, не колеблясь, произнесет речь о том, как опасно, как трудно, тоскливо, больно и плохо будет там… там, где все сражаются и покрывают себя вечной славой героев. Торин запретит идти мне с тобой. Матушка содрогнется при мысли, что я покину ее. Ты, Фили, тоже будешь против. И пойдешь за дядей, бросив нас с мамой. Одних. Разве не так, брат? Скажи мне, если я ошибся… Скажи мне, что я говорю неправду. — Ты говоришь правду, — глухо произнес Фили. Вздохнул. — Я не хочу тебе врать, вселять в тебя ложные надежды и обещать, что останусь с тобой. Ты мой брат. Мы должны быть честны друг с другом. И я буду честен с тобой сейчас… Послушай, Кили, мы не вправе выбирать себе судьбу. Мы не знаем, куда повернется счастливая дорога везения. Но в одном мы уверены точно — нужно поступать так, как прикажет сердце. Если мое сердце скажет мне следовать за Торином, я отправлюсь к Железным Холмам. — Не «если», Фили, а «когда», — зло проговорил Кили. — Ты не захочешь отсиживаться в тепле и уюте, пока другие гибнут от холода и голода. Старший опустил голову. — Я не хочу прослыть трусом, — тихо сказал он, — но, наверное, тебе будет обидно, когда я уйду. Кили криво усмехнулся. — Я сам бы ушел с Торином, так что понимаю, о чем ты говоришь, — произнес он. — Мне не будет обидно, если ты отправишься вместе со всеми. Я обижусь, если ты уйдешь без меня. — Кили… — вялым голосом протянул брат. — Ты же не ребенок, ты можешь понять, какие опасности таятся на пути к Холмам. Глаза младшего загорелись. — Опасности! — воскликнул он. — Они предоставляют нам уйму возможностей проверить свою выдержку! Они закаляют нас, делают сильнее и ловчее! Опасности захватывающие, чарующие, обворожительные! Я преодолею все трудности пути! Фили обеспокоенно и нахмурено прикусил губу. — Кили, я не считаю, что о таких вещах можно говорить с твоим безрассудством, — пробормотал он. — Ты не представляешь — и хвала небу! — что такое настоящая опасность. Конечно же, я не возьму тебя с собой. Ты должен это хорошенько уяснить. Младший почувствовал, как в нем накипает ярость. — Я сбегу из дому и войду в ваше с дядюшкой войско под видом… не знаю, сапожника! Или кузнеца, оруженосца, повара, — буду кем угодно! — Торин предвидит это, и его войско будут тщательно проверять и обыскивать, — вздохнул Фили. — Я… я… да я… — Кили захлебнулся в возмущении, и смолчал, сверкая горящими глазами. Старший покачал головой. — Нельзя тебе туда, Кили, нельзя. Умрешь — я до смерти себя винить буду. — Я потому и иду, что хочу защитить тебя! — Я старше. — Фили опустил ресницы. — Я вполне могу постоять за себя сам, а вот ты нет. Если пойдешь, мне нужно будет все время за тобой присматривать, а я не смогу. И не отрицай, пожалуйста, что ты не будешь нуждаться в моей опеке. — Каков надсмотрщик нашелся! — фыркнул младший. — Не надо, сам справлюсь! — Кили… — умоляюще протянул старший. — Прошу тебя, давай замнем это дело? Так, словно ничего и не было. Еще не известно, отправится ли Торин в этом году, или же в следующем. Непонятно, сколько пройдет времени, прежде чем он соберет войско, а его кузнецы выкуют достаточно оружия. Чего ты расшумелся, в самом деле? Поход будет еще не скоро… — Ах, вот как! — язвительно хмыкнул Кили. — Значит, ты отказываешься признавать очевидное и попросту уходишь от разговора, будто трус? — Мне не хочется спорить, — отмахнулся Фили, не приняв во внимание последнее слово брата. Кили опрометью вскочил на скамейку, приготовившись открыть рот. Все его действия указывали на то, что он хочет произнести пламенную речь, чтобы доказать брату, как тот заблуждается. Но стоя на скамейке этого делать не следовало. Ибо прежде чем оба брата успели осознать, что произошло, дряхлая доска жалобно скрипнула. Ржавые гвозди не выдержали, и дерево треснуло, разойдясь пополам. Скамейке пришел конец. Кили, естественно, не успел ни схватиться за ветку, ни отыскать под ногами опору. От неожиданности он покачнулся, взмахнул руками, точно подстреленная птица. Затем камнем полетел вниз, и его крик мог заставить содрогнуться от ужаса даже камень. Гному казалось, что летит он не несколько коротких мгновений, а целую вечность. Падать было страшно, очень страшно. В животе холодело, захватывало дух от страха, тело ощущалось неприятно тяжелым, увлекало вниз и вниз. Кили казалось, будто он падает в черную всепоглощающую бездну. И вот уже жар от нее опаляет ему спину, шепчет тягучим мерзким дыханием, шепчет о том, что сейчас он умрет. И впрямь, кто бы еще смог выжить, столкнувшись с твердой землей? Упасть с высоты восемнадцати или двадцати футов — не шутки. Но вот все закончилось. Кили ощутил сильный толчок, настолько сильный, что на мгновение у него перехватило дыхание. Как будто он, не остановившись, врезался в стену дома. Лучник забыл, как дышать, и лишь пораженно моргал и задыхался, словно рыба, выброшенная на берег. Кажется, он еще продолжает лететь вниз — голова кружится, точно он водил хороводы без остановок. У него уже хрустнули кости, и по всему телу ядом разливалась боль. Кили не мог понять, сломал ли он только руки и ноги, или еще и позвоночник. Боль была сплошной и слишком острой. Но различить, откуда она доносится — из рук или спины — было невозможно. Кили стиснул зубы, поклялся терпеть чего бы это ему ни стоило. Над ним склонился Фили с белым лицом. Он что-то отчаянно говорил, но услышать его Кили удалось только с третьего или четвертого раза. — Я в порядке… — слабо выдавил младший и тут же прерывисто вздохнул. Силы его все куда-то делись, и только тупая пульсирующая боль поглотила даже глубины самых затаенных уголков сознания. — Где болит? — настойчиво спрашивал брат. — Кили, ты должен сказать мне, где болит. Кили! Тот прислушался к себе. После чего набрал воздуху и простонал: — Рука… Он понял. Болела лишь его левая рука, и даже пошевелить пальцами было нельзя. Кили чувствовал, как огонь растекается внутри кисти тоненькой струйкой, течет к предплечью и разгорается целым морем пламени возле локтя. Вся рука обвисла, словно налилась свинцом, невыносимо полыхала непонятным, страшным, разящим пламенем боли. Внутри словно ковыряли раскаленным донельзя ножом. Поэтому, когда Фили дотронулся, чтобы, наверное, слегка распрямить ее, с губ Кили сорвался крик. — Кили, я понимаю, как тебе больно, — прошептал Фили брату в ухо. — Но ты должен терпеть. Но он не стал трогать больную руку еще раз, а осторожно перевернул Кили на спину. Тот осознал, что приземлился на левый бок. Рука оказалась зажата между его телом и землей. Он не удивится, если ему скажут, что она сломана. — Сломана, — произнес Фили, как будто прочитав его мысли. — Тебе повезло, что ты отделался только рукой. Мог бы еще поломать себе спину или обе ноги. До Кили довольно туго доходило то, что ему говорили. Он с трудом улавливал лишь отдельные слова. Ему казалось, словно он враз оглох и ослеп… Фили, похоже, совершенно не представлял, что ему делать. Он смотрел на распростертого брата, и лицо у него постепенно становилось все белее и белее. На руке у Кили образовалась рана, и теперь кровь медленно стекала по запястью. Фили видел, как кровавые пятна просвечиваются сквозь рукав, становясь все больше, все страшнее. При виде крови к горлу старшего подкатила тошнота. И куда только делось его вечное спокойствие и умение держать себя в руках? Он попробовал поднять брата, но Кили вскрикнул, едва Фили дотронулся до его сломанной руки. Носилок под рукой у старшего не было, а мастерить их без гвоздей и топора он еще не умел. Все свои метательные ножи и топорики, которыми можно было бы постараться разломать ветки и скрепить их, он оставил дома. Впервые Фили так сильно нуждался в оружии. — Кили… — беспомощно протянул он, заметив, как брат кривится и закусывает губу, чтобы удержаться от стонов. — Ты можешь?.. Вопрос старшего так и повис в воздухе дымкой недосказанности. О том, чтобы младший поднялся, не могло быть и речи. — Не смотри на меня… так, как будто… я умер, — выдохнул Кили, поморщившись. Сердце Фили сжалось. Он поспешно подскочил — в его глазах загорелся стальной огонь решимости, хоть он по-прежнему не знал, что делать. Не будет же он брата волоком тащить в деревню к лекарю! Задумавшись, он перевел взгляд на Кили и увидел, как солнечный луч блеснул на лезвии топора у того за поясом. Радоваться было некогда, так что Фили взял оружие и, поторапливаясь, кинулся прочь. Младший проводил его горьким взглядом. Волна боли накрыла его с головой, однако он слишком ослабел, чтобы противиться ей. Сил не осталось ни на что — даже на то, чтобы ждать брата с открытыми глазами, поэтому Кили поспешил их закрыть. Снова острый, душащий тело и голову приступ боли… Кили мечтал потерять сознание, лишиться рассудка, — сделать что угодно, только бы сломанная рука перестала тяжело постанывать. Сколько прошло времени с тех пор, как Фили ушел? Кажется, целая вечность. Ему почти удалось упасть в обморок, но его щеки коснулось что-то колючее. Похоже на иголки, мелькнуло в голове у гнома. Его нос уловил запах хвои, свежий и приятный, как аромат сосен и елей в морозный день. Зимой хвойный лес неподалеку от их дома был насквозь пропитан этим запахом. Наверное, именно поэтому там так здо́рово было лепить снеговика или бросаться снежками… Кили уже было предался воспоминаниям, но руку вновь будто бы полоснуло пылающими углями. Он закричал. — Тише, тише, уже все кончилось, — почти прошептал Фили скорее самому себе, чем брату. — Теперь все будет хорошо. О, как хотелось надеяться, что с Кили ничего не случится! Как хотелось показать его лекарям как можно скорее! Фили стиснул зубы и, обхватив ствол двумя руками, потащил дерево вперед. Немалых трудов стоило отыскать ему маленькую елку, с совсем еще мягкими иголками. Срубив ее топором Кили, он кое-как уложил на нее брата. Получились своеобразные «санки». Только вот настоящие санки свободно ехали зимой по снегу, а эти приходилось тащить за собой с усилием. Кили не был уже тем маленьким мальчиком, которого Фили мог когда-то легко взять на руки. Кили было тринадцать лет от роду. Он вдавливал несчастную елку в землю весом своего тела, впрочем, конечно же, не был в этом виноват. Но до деревни лежал еще долгий путь. — Кровь… — жалобно подал голос Кили, заставив брата обернуться. Фили похолодел от ужаса. Яркая алая жидкость залила почти всю руку младшего, рана словно расширилась. Недолго думая, Фили оторвал лоскут от своей рубашки. Кили кричал, корчился от боли, плакал навзрыд… Но Фили все же удалось крепко и туго перевязать ему руку, чтобы остановить кровь. Уняв дрожь в собственных руках, старший снова потащил елку. Теперь он думал лишь о том, чтобы успеть. Кили, судя по всему, долго не протянет… Но Фили старался загнать эту мысль в самые дальние уголки своей головы. Конечно, Кили выживет. От простого перелома руки не умирают. А может быть, у него не простой перелом? Может ли оказаться так, что, когда они доберутся до лекаря, уже будет поздно? Нет, нет и еще раз нет! Как это Фили будет жить без брата?! — Ты должен держаться!.. — выкрикнул Фили, обернувшись. Его крик не подействовал на брата, не повернул удачу к ним обоим лицом. Кили было все равно, что творится вокруг: он лежал уже в полузабытьи, ни о чем не думая и ни на что не обращая внимания. Фили стало жутко. Очень жутко. Он попытался перейти на бег, но ему это сделать не удалось — приходилось осторожно волочить вслед елку, чтобы не потревожить больную руку Кили. Сказать, что Фили ненавидел себя за собственную беспомощность — значит, ничего не сказать. Он готов был рвать на себе волосы, внезапно осознав, что от его быстроты зависит жизнь брата. Эти слова въедались в сознание, вытесняя собою все другие мысли. Упрямо таща проклятую елку, Фили все шел и шел. Казалось, дороге не будет конца-края — хотя в другие дни весь путь от дома до дерева у них не занимал и получаса. Время растянулось, короткие мгновения ощутимо замедлили свой ход, минуты превратились в часы. Кили начал беспрерывно стонать; он уже до крови искусал губы, стремясь подавить крик. У него невыносимо кружилась голова, рука мучительно ныла, он сам чуть подрагивал. Фили проклинал себя за то, что теряет драгоценное время, но ничего не мог с этим поделать… … В дверь старого, чуть глуховатого лекаря Оина громко и требовательно постучались. Оин уже привык к тому, что к нему постоянно приходят, поэтому отвлекся от целебных трав на столе. Шаркая, он подошел к двери, гадая, кого бы могло занести в такое время. Трем пострадавшим в драке сородичам он сказал приходить спустя неделю, чтобы проверить, хорошо ли мазь залечила синяки и ушибы. Остальным, помнится, он не назначал встреч на сегодня. Что ж, вероятно, это та женщина, которая приходила вместе с малышом. У мальчика был разбит нос, и теперь, она, наверное, беспокоится. Оин отворил дверь, уже собираясь приветливо улыбнуться и поздороваться. Каково же было его удивление, когда перед ним предстали двое мальчишек! Один из них вцепился в тонкий ствол небольшой елки так, что побелели пальцы. Лицо у него было еще белее, в глазах застыл ужас. Второй парнишка полулежал на срубленной елке — очевидно, без сознания. Первым, что бросалось в глаза, была кровь, заливавшая всю его левую руку. Опытный лекарь Оин с одного взгляда определил, что она сломана. Стоящего перед ним гнома уже нельзя было назвать мальчиком. Нет, это был молодой юноша с копной рыжих волос, красивыми чертами лица и синими глазами. В голове Оина стремглав промчалась мысль, что он когда-то уже видел это лицо… Конечно же, Гроди! Муж принцессы Дис, отправившийся на Битву за Азанулбизар, один из лучших друзей короля Торина! После него еще остался сын, маленький и серьезный, только вот Оину все никак не удается вспомнить его имя… — Помогите, господин, — едва слышно вымолвил юноша. — Мне… мне кажется, что мой брат умер.