Среди безмолвных гор

Прежде всего, Оин кинулся к темноволосому мальчишке, нащупал пульс на его правой руке и проверил сердце. Поспешил успокоить юношу, сказав, что его брат жив и скоро поправится. У сына Гроди (как же его зовут?) вырвался глубокий вздох облегчения, но он тут же беспокойно посмотрел на своего брата. Оин, правильно истолковав этот взгляд, пригласил его войти. Елка с легким шуршанием пересекла порог дома, да так и осталась лежать возле двери. Юноша с величайшей осторожностью поднял брата, стараясь не задеть его сломанную руку. Он подошел к широкому деревянному столу с твердым валиком, опустил на него бессознательного парнишку. Вопросительно посмотрел на Оина. Лекарь суетился возле полок, на которых стояли разнообразные баночки с порошками и жидкостями. Он мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, изредка бормоча названия лекарств, мазей. Наконец, выбрав все необходимое, он обернулся к юноше. И проницательно взглянул на него. — С ним останешься? — поинтересовался он. Рыжеволосый с жаром закивал головой и сразу ухватил лежащего за здоровую руку. Сжал ее так, словно боялся, что если отпустит — потеряет брата на веки вечные. Оин хмыкнул, потер кончик носа и сердитым голосом сказал: — Ты не думай, что будешь сидеть около него да хлопать ушами. Придется воду менять — много крови смыть надо. Должен будешь инструменты мне подавать, травы там разные, бинты, иголки с нитками… — Я все выполню, — хрипло ответил юноша. — Вы только сделайте так, чтоб Кили жил. Большего мне не надо. — Кили, значит… — многозначительно пробормотал Оин, ставя на столик таз с водой и смачивая тряпку. — Значит, Кили… — Вы обещаете, что он поправится? — с тревогой спросил юноша. — Понимаете, господин, он стреляет из лука, и левая рука… — Не мешай, — рассерженно бросил лекарь, аккуратно смывая кровь с руки Кили. — Не такие еще бывали у меня, парень. И все здоровыми выходили. Да что там — на головах стояли! Вот и твоего Кили вылечу. Знаешь, сколько я костей вправлял? Вот и ему вправлю. Словно в подтверждение своих слов, Оин ловко надавил на больную руку. Послышался звонкий хруст, а лекарь, как ни в чем не бывало, продолжил стирать тряпкой кровь. — Тебя-то как зовут? — осведомился он. — Фили, сын Гроди, господин. Возможно, вы знали нашего с Кили отца — он не раз отзывался о вас с почтением. Поэтому я, вспомнив о его словах, прибежал именно к вам. Мне кажется, господин, что вы живете слишком далеко для такого хорошего лекаря — мне пришлось напрячь все силы, чтобы доставить Кили вовремя. Мы еще не были дома, — матушка не знает, что случилось, дядя тоже. Вот кратчайшее изложение моих действий, господин, если оно вам поможет. — Да уж, вижу, постарался ты, — добродушно усмехнулся Оин. Слова Фили ему пришлись по душе. — А как он поломал руку? — спросил он, кивнув на Кили. Фили смутился, опрометью поднялся и сказал, что пойдет менять воду. Однако после его возвращения Оин вновь задал тот же самый вопрос, и принц, прокашлявшись, твердо сказал: — Брат упал с дерева, господин, по моей вине. Я не удержал его. — Сколько же вас по деревьям лазает, я и представить боюсь, — раздумчиво протянул лекарь. — На днях ко мне паренек приковылял, мол, лодыжку вывихнул. И на тебе — тоже с дерева упал! У вас что, болезнь такая — с деревьев падать? — Разумеется, Кили свалился не по своему желанию, — спокойно проговорил Фили. — Перекладина между ветками, на которую он встал, треснула. Он упал с высоты более двадцати футов. — Ну, ничего, все обойдется, — пообещал Оин, видя, каким деланным является спокойствие собеседника. — Не волнуйся ты. Твой Кили еще лет сто проживет, уж я-то тебе обещаю! Повезло ему, что гномом родился. У нас кости крепкие, парень, гораздо крепче, чем у людей и эльфов. Непринужденно болтая, Оин смыл всю кровь с руки Кили, затем послал Фили за горячей водой. Сам достал целебные травы и, бормоча себе под нос, начал раскладывать их на столе. Вернувшись и передав лекарю небольшой тазик, Фили уселся возле брата и стал наблюдать. Он видел, как Оин усердно смачивает в воде травы. Потом осторожно прикладывает их к открытой ране на руке Кили. Насвистывает что-то веселое и довольно щурится, когда кровь останавливается. — Так-то лучше, гораздо лучше, — побормотал Оин немного. — Ну, зашить только осталось. Он взял короткую выгнутую иголку с черной нитью. Серебряный кончик блеснул при дневном свете, нитка чуть всколыхнулась, когда лекарь приставил иглу к ране Кили, сосредоточенно рассматривая, с какого края начать. Но его рассуждения прервались — Кили распахнул глаза и растерянно захлопал ресницами. Слабо понимая, где он и что с ним, он хотел было вскочить и сесть на постели, но тотчас же поморщился от боли. Потерянно озираясь, он вдруг увидел брата. Как только рука Фили еще крепче сжала его руку, Кили лихорадочно зашептал: — Где я? Что со мной? Что ты здесь делаешь? Я умер? — Спокойно, — твердо произнес Фили больше для себя, чем для брата. — Все в порядке. Кили затрясся мелкой дрожью, посмотрел вокруг себя. — Где я? — настойчиво повторил он. — Мы у лекаря, — ответил брат. — Он вылечит твою руку, и она заживет. — Мою руку? — непонимающе переспросил Кили. Скосил глаза и, увидев расширенную кровавую рану, судорожно сглотнул. По его лицу мелко потекли слезы. — Моя рука! — Кили… — Моя рука! Ой, Фили, Фили, ее уже никогда никому не удастся вылечить! — Кили… — Нет! Я теперь останусь калекой на всю жизнь! Ой, что же мне делать?! Скажи, что мне делать! — Лежи, лежи спокойно, сейчас лекарь зашьет твою рану, и все будет хорошо… — Зашьет?! — ахнул Кили. — Зашьет иглой?! По-настоящему?! Ой, Фили, мне будет больно! Мне уже больно! Мне так плохо, так плохо! Он в панике заметался, и Фили пришлось надавить ему на плечи, чтобы удержать его на месте. Кили вырывался, отбивался и кричал. Голова его вертелась во все стороны, спутанные волосы хлестали по лицу, глаза расширились так, что стали похожи на два круглых блюда. В них плескался животный ужас. Фили держал его крепко, но вскоре начал уставать от этой борьбы — в какое-то мгновение младший чуть было не свалился на пол. После этого Фили диким горящим взглядом обвел комнату, ища глазами веревку, да покрепче. Голос Кили уже начинал превращаться в хриплый вой, а он сам стал вырываться еще яростнее, еще ожесточеннее. — Тихо! Этот властный тон перекрыл и вой Кили, и отчаянные мольбы прекратить его брата. Воцарилась тишина. — Не потерплю я такого в своем доме! — сурово, громко произнес Оин. — Убирайтесь вон, если не умеете себя вести! Оба брата в изумлении уставились на него, вдобавок, Кили приоткрыл рот, словно только сейчас заметил лекаря. Оин прокашлялся, не переставая хмурить густые косматые брови. Кили, мгновение назад приподнявшийся на локте правой руки, замер. И позволил брату медленно опустить себя обратно на подушку-валик. Он перестал кричать и отбиваться. На его лице читалось полнейшее недоумение. — Еще один звук — вылетишь отсюда, как пить дать! — прошипел лекарь, наклонившись к больному. Тот весь сжался и потупился. Фили никогда не позволял другим кричать на брата, но сейчас ясно осознавал, что лишь так можно привести того в чувство. Он благодарно кивнул лекарю, но Оин уже вышел за дверь, оставив братьев одних. — Прости меня, — всхлипнул Кили, моргнув. — Я просто боюсь. Но все будет хорошо, как ты говорил? Мне не будет больно? — Держись, — только и ответил Фили. Что он может обещать? Почему он должен врать, что будет не больно? Как можно надеяться на успех, если одно упоминание об игле заставило Кили кричать и вырываться? А ведь Оин еще и не приступал к зашиванию. Эх, лучше бы брат оставался без сознания! Ему было бы легче. Старый лекарь вернулся с небольшой деревяшкой. Хмуро взглянув на Кили, он приказал сжать ее зубами и молча терпеть. Кили послушно сделал так, как ему сказали, хоть сначала и переглянулся с братом. Оба еще не знали, для чего деревяшка. Фили догадывался, однако сомневался, правильны ли его догадки. Он думал о чем-то своем, странным взглядом глядя на брата. Кили ни о чем не рассуждал, а мысленно готовился к тому, что будет больно и что нужно удерживаться от крика всеми оставшимися силами. Как только иголка коснулась края раны, сомнения Фили развеялись, как пыль на ветру. Кили слабо дернулся и вцепился зубами в деревяшку так, словно хотел раскусить ее пополам: она очень пригодилась. Он промычал что-то непонятное, но Оин смерил его суровым взором, напоминая, чтобы он не кричал. Кили зажмурился. Его ладонь намертво сжала запястье Фили. Старший тихо и тяжело вздохнул, в молчании глядя на лекаря, смотря, как его иголка умело скользит ниткой, создавая стежок за стежком. Надо было отдать должное Оину — он делал все очень быстро. Но Кили все равно тихо постанывал от боли. Глаза его застилала пелена слез — они катились по щекам, оставляя тонкие солоноватые дорожки. Кажется, Фили вытирал их и шептал что-то успокаивающе. А лекарь, по-видимому, не возражал против того, чтобы Кили плакал — он склонился над раной, и, казалось, не замечал ничего вокруг… Потом сознание Кили помутилось, и все исчезло под томным занавесом черноты. Он уже ничего не чувствовал — ни боли, ни тяжести в теле. Несмотря на это, в сердце не было извечной легкости и беззаботности. Может быть, потому, что Кили окружала темнота? Куда бы он ни смотрел, везде она была. Со всех сторон на него мерзко давил мрак, и все пути к свету исчезли. Времени не существовало. Возник непонятный провал в памяти. Собственные глаза отказали ему, видимо; Кили оглядывался, вертелся кругом, но ему все никак не удавалось разглядеть в темноте хоть что-нибудь. Даже рук своих видно не было. И Кили принял одно-единственное решение: идти. Все равно, как, но идти. Жаль, что оружия при себе нет: вдруг из темноты на него внезапно набросится враг? Пострашнее волков или орков — древний ужас, что вселяет в сердца трепет, вынуждая испытывать звериный страх. При мысли об этом Кили бросило в дрожь. Он на минуту (или на час?) остановился. Озираясь, попытался нащупать хоть какой-то твердый предмет. Однако рука его раз за разом ловила лишь воздух. Кили все шел и шел, не имея ни малейшего понятия, куда он идет. Сбился ли он с дороги — это тоже ему не открывалось. Он попросту переставлял ноги, заставляя тело подчиняться, принуждая разум размышлять о том, как отыскать выход из этой кромешной мглы, из этой ловушки для света. Но повсюду царила непроглядная тьма. Внутренний голос неслышно нашептывал, что давно пора сдаться. Кили не внимал ему, отказывался думать, что отныне его обителью будет лишь темнота. И ни единой души вокруг. Нет, нужно выбираться отсюда, выбираться! Нужно искать правильный путь — дорогу к спасению из этого пустого, страшного места! Кили ничего не видел, ничего не слышал, его нос не улавливал никаких запахов, его вытянутые руки ни на что не натыкались. Но он шел. Он боролся. Он готов был сражаться с любым врагом, какой только встретится на его пути, готов был потратить все силы, какие только остались на то, чтобы жить. Чтобы идти дальше и дальше, искать верную дорогу, плакать и бояться, но подниматься и с новыми силами кидаться в бой. Борьба — то самое слово. Сдаться он всегда успеет. Не было ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Все поглотила темнота. Кили не знал, в какой миг очутился во мраке и решил бороться с ним. Он не понимал, что делает сейчас — хоть тумана перед глазами не было, и он ясно продвигался вперед, его разум блек и слабел. Сколько ему еще идти? Голова становилась тяжелой, по всему телу будто разливался горячий свинец. Ему не было ни жарко, ни холодно, однако он отчего-то чувствовал, что воздух потяжелел. Странное дело — он глядел на себя будто бы со стороны. Смотрел, как его ноги подкашиваются, и он падает, точно тряпичная кукла, от которой оторвали веревочку и выбросили вон. Только вот на что он падает, если повсюду мрак? И отчего не ощущает боли? Глаза беспомощно закрываются, но одна мысль внятно кружится внутри головы: идти. И он вновь поднимается и бросает вызов темени, хлыщущей на него потоками немой пустоты, страха и бессилия. Вдали едва заметно блеснул лучик света. Возможно, только упрямство Кили помогло ему собраться с силами и броситься в ту сторону. Навстречу свету. Навстречу жизни. Он побежал назло усталости, назло черноте ночи, которая сдавливала его тело железными тисками. Манящий таинственный свет становился все ближе и ближе, сердце подпрыгивало от радости все выше и выше. Он выберется! Он спасется! Окружая его, загоняя в угол, этот мрак еще не знал, что против оружия Кили — упрямства — он бессилен. Упорство — главное, улыбнулся Кили про себя, стоя напротив источника света и протягивая руку, чтобы потрогать. Свет пленил его, захватил, вытеснил все гнетущие мысли, заставил смеяться и радоваться. Теперь Кили насмехался над темнотой. Она уже не казалось бескрайней, сплошной, не пугала его; нет, лишь дурные воспоминания остались от нее, но вскоре и они исчезнут навеки. Сейчас Кили завораживал свет. Чистый и вечный, он словно звал его за собой — туда, где нет ни горя, ни печали. Туда, где у Кили есть дом. Он охотно последовал за светом, и тот вывел его на широкую дорогу. Такую широкую, что краев ее не было видно. Она вела в неизведанную даль, это Кили мог сказать точно. Но он не видел, что таится впереди. Не видел даже, что делается с боков. Очертания иного заволокло густым, вездесущим туманом, но Кили это почему-то не пугало. Он вновь ничего не ощущал, не понимал и не слышал, однако решил посмотреть, куда выведет его дорога. Полагаясь на ощущения, он бодро зашагал вперед. И вдруг он очнулся. Это было ни на что не похоже — он будто разом стряхнул с себя неизвестность, возвращаясь в привычную жизнь. Свет ударил ему в глаза. С минуту он ничего не мог разглядеть и только пораженно глядел прямо перед собой… В нос ударил резкий запах травяных настоек, а уши уловили чью-то приглушенную речь. Кили, как ему показалось, завертел головой, прислушиваясь к разговору. Однако едва он пошевелился, левую руку пронзила острая боль. Кили стиснул зубы, сдерживая стон. Он должен терпеть. Впрочем, излишний героизм от него не потребовался — боль в руке начала потихоньку утихать. Он хотел было осмотреться, однако понял, что до сих пор лежит с закрытыми глазами. Открыл их. Его окружила вся семья: матушка, дядя и брат. Мама выглядела очень уставшей — вероятно, она не спала несколько дней или того больше. Торин, по обыкновению, стоял со скрещенными руками, но в его взгляде читалась тревога. Фили был ближе всех и, чуть только Кили моргнул, обернулся и вздохнул: — Очнулся… Матушка с Торином тихо и облегченно переглянулись. Кили недоуменно обвел их всех взглядом. — Что со мной? — прохрипел он. — У тебя сломана рука, — просто сказал брат. — Очень заметно? — вопросительно улыбнулся Кили. — Да нет, не очень. — Фили саркастически приподнял бровь. — Если не смотреть на бинты и повязки, все выглядит, как обычно. — Тогда хорошо. А то мне еще из лука стрелять. — Какой лук, братец? Знаешь, что сейчас уже позднее утро? Знаешь, сколько времени ты пролежал без сознания? — Час? — с надеждой спросил младший. — Три дня! — воскликнул брат. — Матушка постоянно была с тобой, между прочим. Торин то и дело упрашивал ее пойти и отдохнуть. Кили признательно взглянул на маму, но она лишь улыбнулась, мол, пустяки. — Сам Торин примчался сразу же, как только узнал, что с тобой произошло, — продолжал Фили. Кили перевел взгляд с мамы на дядю, расплывшись в благодарной улыбке. Торин хмыкнул, пряча усмешку в бороду. — Однако же Фили волновался больше всех нас, — подала голос матушка. Она подошла к старшему сыну и ласково погладила его по плечу. — Он не отходил от твоей постели ни на шаг, даже не спал. — Спал, — попытался возразить Фили. — Он почти не вставал с вот этого стула у твоей кровати. — Дис положила руку на спинку стула, на котором сейчас сидел Фили. — Когда я заходила проведать вас утром, Кили, я видела, что твой брат всю ночь не смыкал глаз. — Я спал, матушка, — покачал головой старший. Впрочем, его синие круги под глазами и вымученный вид говорили об обратном. — Он очень заботится о тебе, Кили, — закончила мама и взглянула на младшего сына, ожидая ответа. — Я никогда и не сомневался в этом, — не колеблясь сказал Кили. — Он же мой брат. Правой рукой он привлек Фили к себе, и тот обнял его, стараясь не задеть больную руку. — Пожалуйста, отдохни, — попросил младший, отстранившись. — Выглядишь ужасно, если честно. — С отдыхом придется подождать, — произнес Торин, мрачнея. Кили нахмурился и сел на постели. — Мой вымотанный брат, который сидел около меня три дня и три ночи, не вправе сейчас поспать? Как это понимать, Торин? — Заядлый спорщик ты, братишка, — вздохнул Фили, но сразу же улыбнулся. — Торин прав, Кили. Мы должны кое о чем поговорить. Кили сердито сверкнул глазами, показывая, что не хочет сейчас ни о чем разговаривать, но его мнением здесь никто не интересовался. Матушка сказала, что пойдет за лекарством, и оставила всех троих наедине. Торин подошел ближе, присел на край кровати и напрямик спросил: — Как вышло так, Кили, что ты поломал руку? Младший неуверенно посмотрел на брата. Тот, похоже, не ожидал, что дядя начнет разговор именно с этого — потому, кашлянув, проговорил: — Торин, я уже много раз объяснял вам с матушкой, что Кили упал с дерева. Я недоглядел, и так получилось. Это моя вина. — Фили говорит правду? — в упор посмотрел на младшего племянника Дубощит. — Нет! — замотал головой Кили. — Вернее… конечно, я упал с дерева, но уж точно не по вине Фили. Как ты говоришь, дядя, у каждого должна быть своя голова на плечах, а у меня… — Хорошо. — Торин прервал поток быстрой речи, и Кили замолчал. — Если я начну говорить о том, что запретил забираться вам двоим на это дерево, а также напоминать о запрете снова, вы меня послушаете?.. Разумеется, нет. Но я искренне надеюсь, Кили, что ты поумнеешь и будешь думать, прежде чем совершить какой-либо поступок. — Да, дядя, — смиренно ответил Кили, опустив голову. — Это все, что ты хотел сказать нам, дядя? — Нет, — отрезал Торин холодно. — Мне нужно знать, зачем вы полезли на это дерево. Кили начал потихоньку надоедать дядин допрос, но он терпеливо ответил: — Вначале полез только я, а Фили позже ко мне присоединился. Мы сидели и говорили. — О чем? — Торин, тебе не кажется, что Кили должен отдыхать? — вмешался Фили. — Я считаю, на сегодня с него достаточно вопросов. Тем более, лекарь сказал, что ему нельзя… — О чем вы говорили? — повторил вопрос Торин, совершенно не замечая слов старшего племянника. — О чем, Кили? — О велении долга, — сказал тот. — Что ты имеешь в виду? Неужели тебе так захотелось порассуждать о велении долга? Я не припомню случая, когда ты всерьез раздумывал над этим. — Фили говорил, что пойдет на войну, если долг позовет, — вызывающе проговорил Кили. — На какую войну, Кили? О чем ты говоришь? — А ты не знаешь? О, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю! Ты отправишься освобождать Железные Холмы, а заодно и брата моего прихватишь! Вы уйдете вдвоем! Вдвоем, Торин, вдвоем! То есть, я останусь дома и буду ждать от вас весточки! Или известия о том, что вы погибли! — Еще не известно, возьму ли я с собой твоего брата, — спокойно и рассудительно промолвил Торин. — Он слишком юн для яростных битв с такими подлыми и мерзкими созданиями, как орки. — Тебе не нужно будет его брать, — замотал головой Кили. — Он сам пойдет за тобой. Я же знаю его, дядя. Он не захочет отсиживаться в тепле и уюте, пока другие гибнут десятками. — Если я прикажу остаться… — Когда это мы выполняли твои приказы? — Битвы с орками — не игрушки, — сурово отчеканил Торин. — И на поле боя все очень серьезно. Вы должны четко понимать разницу между простым воином и командиром. Если получен приказ — из кожи вон вылезешь, а выполнить надо. Никаких отговорок быть не может. — Значит, если я получу приказ оставаться дома, как девчонка, мне необходимо будет его исполнить? — разозлился Кили. — Я буду трусливо дожидаться своей очереди в поход против врага? — Ты ведешь себя по-детски, — хмуро сказал Торин. — Мне следовало сказать перво-наперво, что нельзя гадать наперед. Даже я не знаю, когда отправлюсь в поход, что уж говорить о тебе? — Пообещай, что возьмешь меня с собой, — велел Кили. — И речи быть не может. — Как насчет моего брата? Торин на мгновение задумался. — С твоим братом еще посмотрим. На протяжении минуты они сверлили друг друга натянутым взглядом. Послышался утомленный голос Фили: — Я предлагаю больше не возвращаться к этому разговору, по крайней мере, до поры до времени. Мы не можем предугадать, когда поход состоится. Имеет ли смысл говорить о нем вообще? Что будет, то будет. — Но… — Не спорь, Кили. Я понимаю, тебе хочется показать, что ты не трус. Но пока этого не надо делать. — Повезло тебе с таким рассудительным братом, — буркнул Торин коротко и вышел. Кили скользнул глазами по закрывшейся за ним двери, немного поворчал и задумчиво обратился к Фили: — Все-таки не хочется мне его отпускать в этот поход. Мало ли что, верно? Однако ответа не последовало. Обернувшись, младший вздохнул и, опустив голову на подушку, отвернулся к стене. Его старший брат, вконец вымотавшись от бессонных ночей и переживаний, крепко уснул.