Среди безмолвных гор

Последний месяц лета пролетел очень быстро. Настолько, что Кили даже оглянуться не успел, — попросту выглянул в окно в одно сентябрьское утро, а на дороге уже лежали первые опавшие листья. Наверное, они опали, подчинившись порывистому дыханию ветра, что не умолкал всю ночь. К слову, Кили отныне постоянно слышал или ощущал ветер. Ветер завывал в дымоходной трубе по вечерам. Ветер напевал тихие тоскливые колыбели за окном. Ветер забирался под кофту, кусал руки холодом. Ветер врывался в комнату, если дверь неплотно закрывали от него. Кили не любил сидеть дома, предпочитая как можно больше времени проводить на улице. Но теперь даже ему расхотелось гулять. Мрачный октябрь принес с собой жуткий холод, который заставлял зубы стучать, а ноги — коченеть. Все чаще Кили чувствовал себя неуютно, сидя на голой ветке дерева или наблюдая за медленно засыпающей лесной природой. Приятели его сидели по домам, так что он обычно оставался в полном одиночестве. На тренировочной площадке больше не было того оживления, к которому он так привык. Мечников, лучников и метателей ножей поубавилось, хотя оставались еще те, кто преданно отдавался ратному делу. Но их было мало, слишком мало. Пытаясь согреться, Кили тренировался не только в стрельбе, а еще брал стальные, оттого и тяжелые мечи. Рука его давно зажила, и он больше не нуждался в перевязке. Разумеется, слабые отголоски боли еще появлялись, но он упорно не замечал их. Его заботило одно: как достичь успеха, сражаясь короткими, непривычными для него мечами. По капле выдавливая из себя силы, он не выпускал их из рук по два, а то и по три часа. Они отдавливали ему ладони, но он упрямо дрался с каким-нибудь мечником. После окончания боя Кили чувствовал себя так, словно миг назад выпрыгнул из печи. Лицо у него полыхало, спина была мокрой от пота, сердце учащенно билось, грозясь выскочить из груди. Зато ему не было холодно. Напротив, ему хотелось раздеться, но он понимал, что этого делать нельзя. Не хотел же он проваляться в постели еще пару недель? Утром Кили убегал из дому тренироваться, благо, погода обычно оставалось сухой. Черные тучи, давящие на небеса напряжением, не тяготили его. По неведомой причине он твердо знал, что дождя они не несут. Так оно и было. Однако небо оставалось хмурым и безмолвным весь оставшийся день, отбирая светлые краски у мира вокруг. Иногда, посматривая на тучи, Кили представлял, что некий грозный король ведет войну с другим, не менее ожесточенным правителем. Очередная заурядная история. Но все же леденящий сердце вид неба вынуждал Кили думать, что в рассказе о королях есть крохотная доля правды. На обед, вдоволь набегавшись и попотев, Кили возвращался домой. Матушка готовила самые разнообразные блюда, какие только можно было вообразить. Ее вымотавшийся младший сын был голоден. Дис считала это единственным преимуществом изнуряющих тренировок — они разжигали аппетит у Кили. В остальном, говорила она, тренировки несут самую малую толику пользы, а больше, естественно, вреда. Дис недовольно качала головой, видя, что ее сын вновь вспотел. Так и до простуды недалеко! Впрочем, Кили выглядел вполне здоровым, счастливым и заверял матушку, что с ним все в порядке. Также обедать приходил Фили. Он несколько изменил свой распорядок дня, и теперь обедал вместе с мамой и братом. Поначалу они радовались, но потом начали беспокоиться — Фили дольше задерживался в кузне по вечерам, иногда приходил домой лишь под полночь. Дис просила его возвращаться на ужин. Кили умоляющими глазами глядел на него. Но Фили упрямо повторял, что у него есть работа. Он кует оружие для общего дела, он создает мечи и щиты для войска, которое возглавит его дядя и поведет сражаться с орками за Железные Холмы. Ему даже часто поручают подковать пони! Что может быть лучше кузнечного ремесла? После долгих упрашиваний Фили, наконец, согласился отдыхать час после обеда. Это спокойное время, когда не нужно было никуда бежать, он посвящал либо брату, либо сну. Чаще все-таки брату. Кили начал жаловаться, что они почти не видятся, и старшего кольнула совесть. Они садились вдвоем на диван или выходили на улицу. Кили начинал что-то быстро тараторить, как всегда, впрочем, а Фили слушал его и улыбался. Изредка они перебрасывались вопросами. Кили спрашивал обо всем: что творится в кузне, сколько мечей Фили выковал, как дела у Мариэтты. Брат мрачнел, едва разговор заходил о ней. Тяжело вздыхая, говорил, что они с девушкой почти не видятся, и младший понимающе кивал. Во время их очередной прогулки Кили неожиданно спросил: — А ты с ней уже целовался? Фили поперхнулся глотком воды из фляги. Откашлявшись, он удивленно воззрился на брата. — Кили, когда это тебя интересовали ответы на подобные вопросы? — Я подумал, может ты… — Не знаю, о чем ты подумал, братец, но я вынужден тебя расстроить. Мой ответ отрицателен. — Так будешь с дядей разговаривать. — Кили остановился и шутливо толкнул его в бок. — Со мной можешь простым языком изъясняться. Фили пожал плечами, мол, как хочешь. Младший задумчиво поглядел куда-то поверх его головы. — А хотел бы поцеловать ее? — Кили, я не хочу об этом говорить. — Ты боишься! — расцвел Кили. — Боишься, боишься, боишься! Боишься целовать ее! — Дело тут не в страхе, — нахмурился старший. — Я не могу попросту подойти и поцеловать ее. — Отчего же? — Это, прежде всего, невежливо. Что она обо мне подумает? — Ой, да прекрати! Ты всю жизнь гадаешь, что о тебе подумают другие. Так и годы пролетят незаметно. — Ты не понимаешь. — Если не внемлешь моим советам, у тебя никогда не будет девушки, — рассмеялся Кили. Оба брата пришли к молчаливому согласию больше не обсуждать девушек и все, что с ними связано. Фили был рад, что ему перестали задавать вопросы. Он отрешенно шел по голой земле, усыпанной серыми сморщенными листьями, и, прищурившись, глядел вдаль. Впереди высочились вековые деревья в лесу, позади остались холмы и долины. Небо вновь затянули тучи, а в воздухе повисла тяжесть, как перед грозой. Ветер обдувал спины братьев ледяным дыханием. Кили невольно передернул плечами — брат тут же снял с пояса варежки, скинул с себя кофту и отдал ему. Грея руки, оживленно болтая обо всем на свете, непринужденно разбрасывая шутками налево и направо, Кили проводил брата до кузницы, посмотрел, как за ним закрывается дверь. Поник. Без Фили ему было неуютно, потому и шутить больше не хотелось. Уныло пиная ногой мелкий камушек, он побрел в обратном направлении. Теперь Кили удивлялся, почему не ценил те мгновения, когда брат был совершенно свободен и мог проводить время с ним. Отчего Кили убегал стрелять без брата? Почему так стремился к одиночеству? Что ж, теперь он сполна познал этот горький вкус. Сейчас ему было тошно от того, что он один. Нет, разумеется, у него была компания товарищей, с которыми он мог бегать и прыгать — однако отныне они все не высовывали носа на улицу. То им было холодно, то ветрено, то сыро и тоскливо. Кили молча насчитывал, сколько друзей у него осталось. Гримма часто тренируется стрелять из лука вместе с ним, это раз. С Фили они, по крайней мере, общаются, это два. И все? Всего лишь брат и подруга не покидают его в осеннюю пору? Получается, что так… Куда делись остальные? Где же Орди, Грин, Росса и еще с десяток тех мальчишек, с которыми Кили хохотал до слез, разыгрывая наставников? Где Кайла, та воинственная девчушка, что когда-то победила Кили в поединке метания кинжалов? Отчего же друзья забыли о нем, как о ненужной игрушке, которую поломали и пожалели выбрасывать? Кили думал об этом и вправду ощущал себя старой запылившейся игрушкой, в одиночестве стоящей на полке. Одиночество… Как же ему надоело это слово! Пользуясь отсутствием брата, он коротал вечера у рояля. Ариадэль любезно согласилась обучать его музыке, и он оказался довольно-таки способным учеником. За два месяца, проведенные за инструментом, он мог исполнять уже самые простенькие мелодии. Ничего примечательного, попросту легкое касание пальцев правой руки — но он радовался, как ребенок. Впрочем, эльфийка была скупа на похвалу. Молчаливо наблюдая за радостью Кили, она поджимала губы и сухо кивала в ответ на его восторженные вопросы, хорошо ли он играет. Услышать от нее несколько одобрительных слов стало редкостью. Она говорила лишь по делу, терпеливо указывала, что делать, как держать руки над клавишами и разводить локти в стороны. Однако в ее глазах светилась затаенная грусть, которую Кили видел, но истолковать не мог. Однажды, в один из обыкновенных вечеров поздней осени, он не выдержал и спросил: — Отчего ты грустишь? Ариадэль снова поджала губы и хмуро ответила, что ему нужно играть. Кили усердно забарабанил пальцами по клавишам, наигрывая простую веселую песенку, которую недавно разучил. Резко оборвав игру на высокой ноте, он со стуком захлопнул крышку. Потянулся и поежился. — Холодно, — задумчиво проговорил он, скользнув взглядом по окнам. Стекла не было, и Ариадэль с Кили занавесили оконные рамы старыми одеялами, чтобы удерживать тепло. Довольно плохо получалось, но Кили заявил, что лучше сидеть в холоде, чем стучать зубами от порывистого ветра. На первом этаже они зачастую грелись у камина, стараясь держаться подальше от окон и двери. На первых порах Кили использовал тяжелые деревянные стулья в качестве дров для камина, однако затем Ариадэль сказала, что так вскоре исчезнет вся мебель. Приходилось рубить дрова в лесу, переносить их в дом — кто же отправится за ними зимой, в темноте? Кили уставал от такой работы, но не жаловался. — Ариадэль… — окликнул он наставницу. Та отвлеклась от книги, положила ее на полку и вопросительно обернулась к лучнику. — Я хотел спросить… Почему в доме два этажа? Ведь тут всего несколько комнатушек — можно было не строить второй этаж… — Я не жила здесь, когда дом строился, — туманно отозвалась она. — Лишь весной этого года я нашла дом и подумала, что неплохо было бы сделать его своим недолговременным жилищем. Возможно, раньше он состоял из большого количества комнат, но все они так или иначе были утрачены. Хозяин решил не воссоздавать прежний этаж, а надстроить новый. Хотя оба этажа не отличаются чистотой и удобством. — А почему ты не найдешь себе жилья получше? — недоумевал Кили. — Купи себе отдельную усадьбу и живи там. Она горько рассмеялась, покачала головой и ответила, что все совсем не так легко, как он себе это представляет. Гном прикусил язык и покраснел. — Наверное, у тебя нет денег, — осторожно предположил он. — Поэтому ты не можешь позволить себе жить в роскошном доме с настоящими окнами. — Я скитаюсь по миру и добываю на хлеб своей игрой на рояле, — печально улыбнулась она, — для чего же мне постоянная крыша над головой? Да и бродячим менестрелям удается зарабатывать слишком мало денег. — М-да… На минуту между ними воцарилось молчание. Ариадэль выбрала книгу и углубилась в чтение, а Кили вновь поднял крышку рояля. На этот раз инструмент издал один долгий, протяжный и ясный звук. Гном удерживал клавишу до тех пор, пока звук не стих, и его отголоски не перестали отзываться эхом внутри рояля. — Мне очень нравится, — признался Кили, глядя на клавишу, словно только что она доставила ему ни с чем не сравнимое удовольствие. — Это — нота «ля», — произнесла наставница. — Ага, — согласился гном, повторно закрывая крышку. Их разговор закончился, но затем снова возобновился, когда они сидели за столом и пили чай. От камина шел жар, и Кили придвинулся поближе к огню, неотрывно глядя на танцующие, завораживающие воображение языки желтого пламени. Он наблюдал за ними, казалось, целую вечность — до тех пор, пока Ариадэль не звякнула чашкой и не вздохнула. Кили обернулся — она смотрела в единственное не занавешенное одеялом окно, за которым мир окутывал тихий вечер. Сумерки сгущались над землей, нагоняя холод и темноту, ветер поднялся и продувал каждую плохо скрытую щелочку. Эльфийка невесело усмехнулась: — Такая же погода была в тот день, когда мы познакомились. — Разве? — удивился Кили. — Насколько я помню, светило солнце, да и ветра не было… Она закрыла глаза и усмехнулась, будто припоминая что-то, известное лишь ей одной. — Его звали Эритар, он был торговцем на площади. Кили тяжело вздохнул. За последние месяцы он успел наслушаться историй о любви — на тренировочной площадке парни семнадцати-восемнадцати лет только и говорили, что об этом. Часто мечи оставались не вынутыми из ножен, никто не горел желанием тренироваться. Нет, мечники собирались вместе, вели задушевные разговоры о девушках, гадали, как произвести на них впечатление. Как Кили ни старался сосредоточиться на том, что делает, ему не удавалось. Краем уха он все равно слышал все беседы старших, и за все время, которое он проводил на площадке, от одного слова «любовь» ему становилось почти что плохо. — Мы сразу же понравились друг другу, — продолжала Ариадэль, задумчиво наблюдая, как свет от пламени скользяще колышется на стене. — Хотя тогда, в ранние дни своей юности, я считала это любовью. Романтика в розовых красках, раздраженно подумал гном. — По правде говоря, со временем наши встречи переросли в нечто большее. Он начал заботиться обо мне, он стал моим другом. — Ее голос наполнился теплотой. — Мы с моими младшими братьями выросли без родителей, и, узнав об этом, Эритар начал приходить к нам всем, чтобы поддержать и в печали, и в радости. — А где вы жили? — поинтересовался Кили небрежно. Эльфийка ответила, что не назовет ни того места, ни имен тех, с которыми оно прямо или косвенно связано. Она рассказала, что Эритар старался сделать все, чтобы ей с братьями жилось лучше некуда. Говорила, что встречи с ним были похожи на волшебную сказку, в которую она свято верила. Ее речь становилась то плавной, спокойной и задумчивой, словно само море, то отрывисто и коротко текла подобно спешному ручью. Кили все еще не понимал, почему ему не хватает духу остановить ее и вежливо доложить, что рассказы о любви ему не интересны. Какая-то неведомая, бурливая и живая сила приковывала его к своему месту у камина, от которого по-прежнему пахло раскаленной жаровней. Гном слушал о том, как избранник его наставницы приносил ей цветы — целые охапки роз, желтых и красных, а она долго удивлялась, где он их достал. Слушал ее рассказ о том, как Эритар гулял с ней в лесу — чарующем, тихом — и для них пели птицы, пахли ароматные травы и синели далекие горы. — Он говорил о себе, лишь если я спрашивала, — вспоминала Ариадэль. — Несмотря на то, мне кажется, я знала обо всех его привычках. Я знала, как сильно он любил лошадей, ведала о том, что его всегда тянуло поближе к горам. При ее последних словах Кили поднял взгляд — до этого он сидел с опущенными глазами, пытаясь представить себе лес и птиц. Что за таинство слов использует Ариадэль, что же такого манящего в ее рассказе? Обыкновенная история любви. Наверное, ничем не отличающаяся от тех, которые Кили слушал почти весь август месяц. И все-таки некая крупинка делала рассказ ярче десятков других. Возможно, потому, что глаза Ариадэль излучали светлую грусть, а на ее губах играла горькая усмешка? Или дело было в том огне, который, казалось, наполнял самые затаенные, самые таинственные глубины ее ранимого сердца? Слова лились из ее уст, словно говорила не она, а сама ее душа. — Горы… — слово это она вымолвила так, будто бы оно было виновато перед ней. Сверкнула полными боли глазами. Но тотчас же ее пыл иссяк, и она устало опустила руки. — Эритар наслаждался их видом, довольно часто оставался в одиночестве, глядел на них с обожанием. Они манили его, эти холодные неприступные хребты, и порою я недоумевала, что же в них обворожительного. Он рассказывал, что для него горы — не просто куски бесчувственного камня. Они всегда были для него нечто большим. Торин тоже думает о горах так, как Эритар, мелькнуло в мыслях у Кили. Он вспомнил, с какой грустью дядя рассказывал ему об Одинокой горе. Как они с Фили, совсем еще маленькие, воображали, что сразят злого дракона и станут настоящими принцами… И, словно угадав его мысли, Ариадэль задумчиво погрузилась в картины прошлого, невидящим взором разглядывая камин. — Я убежала из дому, убежала от своего народа, убежала от братьев, отправившись вслед за Эритаром. Он решил перебраться поближе к покоряющим его сердце с детства горам. Да, я любила его… Я готова была пойти ради него на все что угодно. Даже на побег… Я сбежала ночью, когда все заснули. Мы встретились с Эритаром, как сейчас помню, у большого камня. И, взявшись за руки, начали свой путь… Донельзя романтично, не правда ли? Она печально улыбнулась, и ее улыбка говорила о том, как все это было давно. — Мы поселились недалеко от самой известной и процветающей горы Востока, в Эсгароте, что немного позже стал называться Озерным городом. Имя горе было Одинокая. Эритар торговал обувью, часами глядел на Гору и был все время радостен. Я с детства обучалась музыке, потому играла на рояле и выступала перед публикой. Мы с Эритаром перечитали множество книг, чтобы лучше узнать королевство гномов, и рассказы простых людей поведали нам о несметных богатствах, короле Троре и молодом наследнике престола, Торине, сыне Трайна. Эритара манили загадочные легенды Горы, я была рада наблюдать за его воодушевленным блеском в глазах. Он даже хотел поступить на службу к самому королю, копать рудники и добывать золото в шахтах. Я смеялась, слушая его. Он улыбался. Так незаметно текли размеренные, возможно, самые счастливые дни моей жизни. Она надолго замолчала. Перевела осознанный, скорбный взгляд на огонь в камине, и с дрожью в тихом голосе продолжила: — Однако вскоре покою пришел конец. Нетрудно догадаться, что произошло. — Дракон… — с ненавистью произнес Кили. В его жилах текла горячая кровь рода Дурина, и он ненавидел Смауга точно так же, как ненавидели его сородичи. — Именно… — неслышно прошептала Ариадэль. — Мой Эритар… он… он с оружием в руках бросился защищать город, что за год стал чуть ли не его родным домом. Но мечи и секиры бессильны против устрашающего, всесильного и свирепого огня, бушующего подобно урагану… — Она утерла слезу. — Я лишь успела заметить, как охваченная пламенем башня клонится в ту сторону, где стоял Эритар. Затем все заволокло дымом, и я не помнила ничего… Когда я очнулась, уже был вечер. Развалившаяся башня лежала на земле. Я нигде не могла найти Эритара, сколько ни звала… Мне осталось признать, что он погиб под обломками башни. Сдерживая слезы, эльфийка опустила голову. — Я вернулась домой. Однако от меня отреклись, сказав, что я опозорила народ своим поступком. — Ты могла придумать, что сбежала по воле случая, — вставил Кили. — Ты могла придумать оправдание. Что с того, что эльфийка сбегает со своим эльфом-избранником? Могли же вы искать приключений, к примеру! — В одном мне нет оправдания, как рассудили те, кто изгнал меня, — сверкнула горящими глазами Ариадэль. — Я полюбила человека. Кили открыл рот да так и оставил его распахнутым, пораженно моргая и уставившись на нее. В его голове не укладывалось, как можно влюбиться в представителя совсем другого народа. Он никогда не задумывался над этим, хоть и знал, что бывали похожие случаи — эльфы влюблялись в людей, люди — в эльфов… Подумав об этом, он немного овладел собой и твердо проговорил: — Они не могли выгнать тебя просто так. Эльфы не такие. Эльфы — добрый народ, мне это сто раз уж говорили на уроках истории. — Все эльфы бывают разные, — невольно улыбнулась она. — И все же! — упрямо повторил Кили. Но Ариадэль уже подняла руку, прося о тишине. — Я нашла утешение в музыке. Кто знает, возможно, и ты когда-нибудь найдешь прощение своих грехов, коснувшись клавиш рояля. — Найду, — заверил ее Кили, — непременно найду. Эльфийка немного помолчала, очевидно, собираясь с мыслями, а затем медленно и глубоко произнесла: — Музыка вечна. Она продолжает покорять сердца даже через десятки и сотни лет. — Очередная мораль… — проворчал гном. Ариадэль проникновенно заглянула ему в глаза. Ее плечи поникли, она вздохнула и улыбнулась усталой улыбкой: — Беги домой, ведь скоро и вовсе стемнеет. Не дожидаясь повторного приглашения, Кили опрометью схватил свой плащ и выбежал на улицу. Его голова была совершенно пуста — словно и не было откровения наставницы, словно он и не вспоминал горькую историю своего народа. Ни о чем не задумываясь (или попросту не желая думать), он пробирался сквозь чащу, шел через поляну с валунами, бросал взгляды на деревья, слушал свистящий шелест мокрых трав на ветру. Он плохо помнил, как добирался домой сквозь лесной мрак и ноябрьский холод, ступая по промокшим от дождя грязным листьям. Когда, наконец, Кили ступил на порог, было уже за полночь. Его ждали до смерти перепуганная матушка и усталый, измотанный, донельзя встревоженный старший брат. Фили нахмурился, едва завидев его. Он хотел было что-то сказать, однако Кили быстро сдавил маму в объятиях, схватил со стола корку хлеба и стремглав помчался вверх по лестнице. Когда брат опомнился и тоже кинулся в их комнату, Кили уже крепко спал. Или притворялся, что спит.