Среди безмолвных гор

— Хватайся, барлог тебя раздери! Ну же! Голос пробивался сквозь туман, и до Кили стало доходить, что ему кричат. Он слабо дернулся, разлепил глаза и увидел палку прямо перед носом. С трудом подняв ослабевшие руки, он попытался сжать пальцы на палке, но крепко схватить ее удалось немного погодя: окоченевшие руки не слушались его. Держась за палку, как утопающий за соломинку (с какой-то стороны оно так и было), Кили почувствовал, как его тянут по льду. Вскоре под его отчего-то разодранным, саднящим животом оказался снег, и он передернулся. Его перестали тащить волоком, опустили на землю и укутали чем-то теплым. — Фили… — первым его словом после всего, что случилось, было имя брата. Кили пошевелил ледяными губами, с огромным усилием приподнял веки и поглядел на своего спасителя. Нет, не Фили. Над ним склонился совершенно незнакомый гном с пышной черной бородой и прищуренными глазами. — Как же тебя угораздило, а? — поинтересовался он. — Иду, значит, вижу — лед треснул на озере. Значит, думаю, кто-то провалился. Так и есть. Кричу тебе, кричу, а ты будто бы не слышишь… Ну, ничего, сейчас разберемся. Ты откуда, парень? — Фили… — всхлипнул Кили, пропустив мимо ушей все, что ему рассказали. В носу защипало, глаза наполнились слезами, и он беззвучно затрясся от сдавленного, отчаянного плача. — А это ты брось, — посоветовал его спаситель. Он был крепким и мускулистым, потому для него не составляло труда поставить Кили на ноги и встряхнуть. — Чего-чего, а раскисать сейчас тебе нельзя. Ноги у Кили подкосились, и он удержался лишь благодаря чернобородому гному. Тупо уставившись перед собой, он повторил имя брата несколько раз. Он даже не пытался противиться, когда незнакомец вновь потащил его волоком, теперь уже на своей шубе. Кили неподвижно лежал на спине, отстраненно глядел вверх, на небо, и ни о чем не думал. Он только чувствовал невыносимый холод, заставлявший все тело мелко подрагивать, и бессознательно мечтал о чашке горячего чая. Его сородич что-то говорил, пару раз останавливался, неодобрительно хмурился, разглядывая его, но Кили было все равно. Его глаза тяжело закрывались. Он не ощущал ни своих ног, ни рук. Даже живот, минуту назад разрывающийся на части от кривой боли, перестал его волновать. Долго ли они шли — Кили это не заботило. Он словно впал в лихорадочное забытье, и весь мир прекратил крутиться вокруг него, канув в бездну пропасти. Часы превратились в дни, а те сменялись неделями. Солнце и луна, ночь и день, огонь и лед — все перемешалось, создав у Кили в голове полную непонятую кашу из мыслей и чувств. Он больше не существовал на этом свете, как ему казалось. Он находился на грани между тьмой и светом — как в тот памятный раз, когда был у лекаря со сломанной рукой. Границы видимого стерлись, и только холод, жгучий, ненасытный холод продолжал донимать его, сводя все тело судорогой, заставляя стучать зубами и дрожать, как осиновый лист на ветру. Мокрая одежда усиливала холод во сто крат, пронизывая Кили душащей болью — он задыхался от нее. То час от часу теряя сознание, то вновь приходя в себя, Кили хотел только одного — согреться и забыть обо всем, как о ночном кошмаре. Он немного опомнился лишь тогда, когда чья-то осторожная рука коснулась его лба. Фили. Кили не знал, что за щелчок произошел в его сознании и откуда взялись у него силы, но он отчаянной мертвой хваткой вцепился в брата и, приподнявшись, уткнулся ему в живот. Разрыдался. Фили погладил его по голове, зашептал что-то о том, что еще до двери нужно дойти. Кили не сразу сообразил, что шубу, на которой он лежит, перестали тащить. Он во дворе собственного дома, и ему надо сделать одно-единственное усилие: подняться и, опираясь на брата, добрести до входной двери. Сделать это оказалось не так просто, как сказать. С помощью брата Кили попробовал встать, но все его тело так ослабло и затекло, что напрочь отказало ему. Еще несколько месяцев назад Фили мог с огромным усилием, но все же поднять младшего. Теперь же Кили потяжелел, и донести его до дома на руках было довольно трудно. Фили в нерешительности замер, но все-таки перекинул руку Кили себе через плечо и поставил его на ноги. Тот не упирался, однако мешком вываливался из рук. Старшему пришлось тащить брата на спине. Кое-как они вошли в дом, доплелись до кухни, и Фили опустил брата на стул. Матушка всплеснула руками, начала суетиться вокруг Кили, стаскивать с него мокрую рубашку, обрабатывать рану на животе. Кили сидел закрыв глаза, оставаясь безучастным ко всему, мелко всхлипывая, если прохладная жидкость, которой мама мазала ему живот, начинала неприятно щипать. Наконец, с раной было покончено, и матушка стала заваривать горячий чай, предварительно послав Фили за пледом. — Ох, будем надеяться, что все обойдется, — вздохнула она, когда Фили вернулся. — Мне изо всех сил хочется думать, что Кили не заболеет. — Мама, не переживай, все будет в порядке, — ободряюще приобнял ее за плечи старший сын. — Я верю, что с Кили все будет хорошо. И тебе советую. Он подошел к брату, завернул его в плед, как в детстве заворачивал в одеяло, когда ночные страхи не давали тому заснуть. Кили поднял на него испуганный, виноватый, отчасти затравленный взгляд, но не сказал ни слова. Осторожно прижав его к себе, Фили нащупал под пледом его холодную руку. — Эй, ну чего ты? — ласково прошептал он. Кили, еле удерживаясь от слез, помотал головой. — Прости, — пробормотал он. — Нет, это я должен просить прощения. Ты ведь из-за меня убежал в лес, не так ли? — Прости меня. За все прости. Я больше не буду. От тихого уверенного «прощаю» Кили облегченно вздохнул. Фили внимательно смотрел на него, неразборчиво шептал что-то, чего Кили никак не мог понять. Впрочем, это было не нужно. Он и так видел, что Фили его простил, несмотря на свои ранее сказанные слова, за которые сейчас извинялся. Так они и сидели — Кили откинулся назад и задремал, а брат рассказывал что-то успокаивающее. — Чай готов, мои родные, — проговорила матушка, протягивая Фили две чашки с коричневатым травяным отваром. — Может, все-таки разбудишь своего брата? — с беспокойством предложила она, погладив Кили по руке. — Хоть он и согрелся, чай ему не помешает. Фили бережно потряс младшего за плечо и, когда тот проснулся, сунул ему в руки чашку. Кили немного отпил, ощущая, как по телу приятно разливается жар. Он начал греть руки об стенки чашки. — Кили, мне нужно с тобой очень и очень серьезно поговорить, — произнес Фили внезапно. — Тот лесничий, который спас тебя, рассказал нам с матушкой, что вытащил тебя из воды. Скажи мне, как вышло так, что ты провалился под лед? Кили чуть было не опрокинул на себя чай. Его забила крупная дрожь, и брату пришлось схватить его за руки, чтобы его перестало трясти. Тем не менее, он ожидал от Кили ответа на свой вопрос. — Так вышло, — подрагивающим голосом сказал младший, старательно отводя глаза в сторону. — Как так вышло? — Так… Он покачал головой. Но спустя полминуты добавил, что провалился по собственной глупости. Ему, видите ли, захотелось узнать, крепок ли лед на озере. С каждым его словом Фили мрачнел все больше и больше, хотя под конец обессиленно опустил руки. В его глазах не было ни упрека, ни разочарования. Там виднелась лишь немыслимая усталость. И верно — чего нужно ожидать от брата в следующий раз? Он свалится с обрыва или утонет по-настоящему? — Было страшно? — спросил Фили после нескольких минут молчания. Кили поднял взгляд. Он попытался вложить туда весь свой ужас перед темными ледяными озерными водами, все отчаяние от осознания неизбежности, все чувство безысходности, чтобы брат понял, какую боль ему довелось сегодня испытать. И Фили спокойно кивнул. Он понимал, что Кили теперь ни за что в жизни не забыть этот случай, но все же попросил его не вспоминать об этом. Младший вновь прижался к нему, положил голову на плечо и впал в дрему. Уже сквозь сон он почувствовал, как матушка забрала из его ослабевших рук чашку и плотнее укрыла пледом. Когда он проснулся, было уже четыре часа пополудни. Он спал на диване все в той же кухне — матушка с братом побоялись переносить его, чтобы не разбудить. Мама старалась не шуметь, однако хрупкие тарелки все равно звякали друг об друга, когда она ставила их на полку. Фили нигде не было видно — вероятно, он уже умчался в свою кузницу. Кили рывком сел, но тотчас же поморщился: сильно болела голова. — Как самочувствие, сынок? — обратилась к нему матушка. — Все в порядке. Кили попытался широко улыбнуться, но улыбка вышла печальной и немного болезненной. На самом деле чувствовал он себя прескверно. Нарастающая боль в голове донимала его, все тело ломило, и внутренности скручивало в один тугой узел. Конечно, он мог даже не пытаться обмануть матушку — она поглядела на него и нахмурилась. У нее были ясные, всегда озабоченные синие глаза. Такие же имели и Торин, и Фили — один лишь Кили отличался своими карими янтарями, в которых то полыхал праведный гнев, то светилось доверие, то задорно плескался смех, то виднелась задумчивость. В глазах Торина навсегда застыла только глубокая печаль, наравне с мудростью и опытом прожитых лет. Глаза Фили зачастую излучали снисхождение и теплоту, особенно когда он глядел на дурачества брата или сам принимал в них участие. Мама умела смотреть по-разному, но во всех ее взглядах неизменно читалась трепетная любовь к сыновьям и брату. Сейчас она глядела именно так, и в ее глазах всплывала тревога и нотка чего-то такого, что Кили не знал. — Скажи, Кили, отчего же ты не хочешь говорить мне правду? — грустно спросила она, подошла к нему, нежно дотронулась до щеки. — Ты опять положишь меня в постель на две недели, а то и больше, — как можно сердитее буркнул Кили. — Я же вижу, что не только в этом дело, — мягко перебила матушка. — Не в этом… — чужим голосом ответил он. — Это из-за Фили. Откашлялся, провел рукой по глазам, смахивая невидимые слезы, и выпалил: — Если у меня жар, то ты будешь волноваться. А я вовсе не хочу тебя волновать, понимаешь? Если ты разволнуешься — примчится Фили, опять просидит около меня три дня, не выспится, снова убежит в свою кузницу, проработает там до поздней ночи, вернется домой, встанет рано, опять уйдет… Я не хочу, чтобы из-за меня он уставал еще больше. Он замолчал, жалобно глядя на маму и ожидая ее ответа. Она выпрямилась. — Я не одобряю того, что Фили днями напролет кует оружие, — произнесла она с горечью. — Ты ведь знаешь, он приходит домой настолько измотанный, что ему уже ничего не хочется — ни ужинать, ни рассказывать новости. Он перестал читать книги, начал пропускать занятия с наставниками, что очень на него не похоже. Он прекратил всякое общение даже с тобой, Кили, а ведь вы всегда были неразлучниками… Мне следовало давно поговорить с Торином, чтобы он запретил твоему брату так работать. Это перерастает в безумие. — Разве он кого-то послушает? Он такой же упрямый, как и я. — Он старше тебя, потому и умнее. Он уже кое-что соображает. — Фили умнее меня? — невольно улыбнулся Кили. — Весьма сомнительно. — Ну, ты у нас самый умный, никто же не спорит, — иронически усмехнулась матушка, про себя думая, что после купания в ледяной воде Кили определенно должен поумнеть. — Только вот Фили нужно отдыхать, — вновь погрустнела она. — Нельзя же посвящать свои лучшие годы одним молоту и наковальне! — Его в этой кузнице, небось, уже все знают, — пробормотал Кили. — Давно, полагаю, уже слишком давно… С маминой помощью Кили добрался до своей комнаты и без сил рухнул на кровать. Он тяжело дышал, словно минуту назад пробежал по меньшей мере милю; на лбу у него выступили капли пота. Матушке не понравилось его состояние, и она направилась на кухню, за лекарствами. Кили беспрекословно выпил стаканчик странного горьковатого сиропа, позволил перемотать себе горло шарфом, накрылся одеялом. Оно придавило его к кровати, и он враз почувствовал, что все тело стало тяжелым, словно налилось горячим расплавленным свинцом. Теперь он не смог бы поднять даже руку, если бы захотел. Сильно болела голова — боль тупо пульсировала то во лбу, то в затылке, и Кили то и дело потирал болящие места. Он не жаловался матушке на головную боль, но она и сама все поняла. Протянула ему очередную настойку и наказала помазать лоб. Как ни странно, стало легче дышаться, и Кили только осталось признать, что из матери вышла бы неплохая знахарка. Зачастую он ненавидел все те жидкости зеленого и желтого цветов, которыми матушка поила его, когда он болел. Но сейчас, повеселев, он залпом опрокинул в себя чашку с непонятной, но полезной, как утверждала мама, смесью. Вскоре голова прошла окончательно. Кили даже встал с кровати и немного размялся. Он не захотел возвращаться обратно в постель. Упросив маму, он добился того, чтобы она разрешила побродить ему часок по дому. Эх, и чего он здесь не видел! Впрочем, все же лучше чем валяться в кровати и глядеть в потолок. К тому же, в доме, где он провел свои тринадцать с лишним лет, до сих пор остались весьма интересные места. В первую очередь, это был чердак. Еще в раннем детстве Кили совершенно случайно обнаружил небольшую закрытую дверь на втором этаже, ведущую, по всей видимости, на крышу. Он, естественно, начал пробовать разные способы открыть дверь, среди которых была догадка пойти за топором и попросту проломать ее. Но, как умно заметил ненамного старший брат, матушка с дядей накажут. Поэтому Кили отбросил такую замечательную мысль и попытался сделать ключ. Конечно же, у него ничего не вышло. Да и как могло получиться, если Кили, не подумав, просто-напросто схватил первый попавшийся кусок древесины и отломал от нее мелкий сучок? Всерьез рассматривалось предложение брата отлить ключ из стали, но дядя Торин не разрешал и на милю приближаться к кузнице. Более того, можно было даже не стараться — дядюшка пообещал оторвать уши, если кто-то из братьев подойдет к наковальне. Торин всегда очень строго относился к соблюдению правил. Откровенно говоря, Фили и Кили его побаивались. Кили принялся усердно думать, и это занятие заняло у него не один день. Он думал, думал и думал, пока однажды не вскочил и радостно запрыгал на одном месте. Опрометью спустившись вниз по лестнице (со стороны казалось, будто он катился), Кили помчался на кухню. Там, на полке, на самом дне глиняного горшка, находился маленький железный ключик. Кили схватил его и унесся открывать загадочную дверь. Он вдохновленно парил на крыльях счастья, до тех самых пор, пока дверь не заклинила. Обоим братьям показалось, что она заклинила. На самом же деле ключ был от погреба, потому и не подошел к дверному замку. Разочарованию Кили не было предела. Он расплакался и запричитал, что его надежды безвозвратно и коварно разбиты. Откуда он слов таких набрал, думал Фили, чуток недоуменно наблюдая за братом. А Кили тем временем обещал себе, что больше не приблизится к неведомой двери, как бы сильно ни манили его тайны и загадки, скрывающиеся за ней. Теперь Кили вырос и понял, что за дверью нет ничего особенного. Она вела на глухой и покинутый всеми чердак, куда складывали старые вещи и перетаскивали ненужную мебель. Были и высокие стопки массивных книг в кожаных переплетах, но Кили к ним никогда не притрагивался. Не любил он читать, и точка. Чтение книг — удел его старшего брата, натуры впечатлительной. Кили же предпочитает мечи и лук со стрелами сказкам о любви и приключенческим романам, а также заунывным стихам и тоскливой философии. Дверь со скрипом отворилась — чердак уже давно не запирали на ключ. Кили оглянулся и пожал плечами: все выглядело, как обычно. На полках стояли скучные книги, на полу громоздились выдвинутые ящики, сломанные стулья и пыльные стопки одежд. Недалеко от них стояли огромные, покрытые паутиной запустения, сундуки с железными засовами. Как-то раз Кили попробовал поднять грузную крышку и подержать ее несколько минут, однако у него ничего не вышло. Она с оглушительным стуком захлопнулась намертво, похоронив все те интересные вещи, которые были в сундуке. Когда Кили был маленький, он любил пропадать здесь, представляя себя героем, обнаружившим логово неведомого чудища. Темный, покрытый пылью и грязью чердак без окон и ковров как нельзя лучше подходил для вражеского убежища. Кили носился тут с коротким деревянным мечом, который подарил ему Торин, издавал боевые кличи и дрался с невидимыми врагами. Снизу слышался топот его ног, и матушка ужасно сердилась, говоря, что Кили всем мешает. Сам Кили так не считал. Он продолжал играть «в героев» и с братом, правда, тому быстро наскучила эта игра. Фили не верил, что в глубине чердачной темноты кроются удивительные создания — как добрые, так и злые. Разнообразные феи летают здесь, мило общаются с Кили, пока никто не видит. Чуткие умные звери подходят к нему, разрешают гладить себя, берут с рук еду и благодарно улыбаются своими теплыми глазами. Яркие светлячки озаряют мрак чердака, мчатся навстречу Кили, облепляют его с ног до головы, так что он становится похож на сияющую лампу… Теперь Кили и сам в это не верил. Он стоял посреди пустого безжизненного чердака и удивлялся, насколько богато порою воображение. А ведь давным-давно, когда он был еще ребенком, то искренне верил, что на чердаке жили говорящие птицы и ожившие игрушки. Он упрямо твердил, что резвился на лужайке вместе с ланью или оленем. Удивительно, про себя повторил Кили. Никому не приходило в голову подолгу глядеть на потрепанных плюшевых мишек и воображать, будто это настоящие бурые медведи. Даже Фили, заядлый фантазер, не видел тех волшебных чудес, что видел Кили на старом холодном чердаке. Удивительно… Кили грустно вздохнул. Он чувствовал себя так, словно прощается с золотой порой детства. А может, так оно и было? Наверное, детство кончилось. Кили больше не приходит на чердак слишком часто, не хохочет заливистым смехом, сразив невидимого противника. Он теперь постоянно один — даже Фили нет рядом, когда он так нужен. Возможно, потому, что Фили вырос и из веселого паренька-проказника превратился во взрослого ответственного юношу? Кили вновь со вздохом обвел взглядом чердак. Он отчего-то не хотел, чтобы брат взрослел. Неизвестно, как долго он простоял посреди пустой заброшенной чердачной комнаты, зябко вжимая голову в плечи от холода. До него донесся встревоженный голос матушки, и он, чертыхаясь и готовясь к наказанию, вихрем вылетел обратно в коридор и захлопнул за собой дверь, чтобы никто не узнал, где он был. Как раз вовремя — через мгновение матушка уже предстала перед ним со сковородкой в одной руке и полотенцем — в другой. — Кили, почему на тебе нет шарфа? — изумилась она. Ее изумление длилось всего миг. — Почему ты ходишь по дому без кофты? — рассердилась она. — Мало болел? А ну-ка, живо в кровать! Ох, зря я тебе вставать позволила! Ты же себя загубишь! — Мама… — умоляюще протянул Кили, глядя на нее так, как умел лишь он — жалобно, с долей надежды и вины во взгляде. Отросшая лохматая челка только усиливала впечатление его раскаяния. — Я не хочу лежать, я хочу бегать. — Куда тебе бегать! — развела руками Дис. — Набегался уже. Мало того, что под лед провалился, так еще и лечиться не желаешь! Давай-давай, в кровать. И слушать ничего не хочу! — Кто там под лед провалился? — послышался голос снизу. Через полминуты перед Дис и Кили предстал сам Торин. Он недоуменно приподнял бровь и скрестил руки, вопросительно глядя на сестру и ожидая от нее ответа на свой вопрос. Она не удостоила его объяснением до тех пор, пока не уложила Кили в постель и укрыла его одеялом. После, повернувшись к брату, она приглушенно начала рассказывать. Взрослые стояли в коридоре, за дверью, но Кили прекрасно слышал, о чем они говорили. Когда рассерженный и обеспокоенный Торин вошел в комнату и захлопнул за собой дверь, Кили весь сжался. Он натянул одеяло по самый подбородок. Словно надеялся, что оно сможет уберечь его от дядиного гнева… Как оказалось, не помогло. — Отчего-то каждый раз, когда я приезжаю к вам, с тобой что-то случается! — без предисловия повысил голос Торин. — Перед ярмаркой тебя чуть не проткнули мечом — Фили мне рассказал, не удивляйся! Потом ты свалился с дерева и поломал руку! А сейчас я приезжаю и узнаю, что ты по собственной глупости чуть не захлебнулся в ледяной воде! Как это понимать?! Как это понимать, племянник?! Кили не пытался вставить и слова. Он отлично знал, что от него требуется лишь кивать да грустно вздыхать, когда дядя сердится. Он не слушал Торина, как будто сонно оцепенев. Избавившись от странной, тягучей дремоты, он заметил, что дядя не мигая глядит на него и хранит молчание. — Ну? — наконец спросил он. Кили опустил глаза. — Прости, я прослушал вопрос, — коротко извинился он. — Где был твой брат, когда ты тонул? — медленно, раздельно повторил Торин. — Почему вы не отправились в тот проклятый лес вместе, если уж на то пошло? Или вы снова поссорились? — Откуда ты… — Неважно, откуда я об этом узнал. Ответь сперва на мой вопрос. Немного оправившись от изумления, Кили покачал головой: — Если бы мы даже не ссорились, я бы все равно пошел на озеро сам. — Почему? — Фили скажет, что я ябеда, если я скажу, — торопясь, выпалил Кили. Потупил глаза, вздохнул. — В общем, мы с ним почти не видимся. Торин помрачнел. — Это еще почему? — Потому… потому что… — запнулся племянник. Не выдержав, он рассказал Торину все. О том, как с его приказом ковать оружие Фили потерял покой. Как он, забывая о сне и времени, начал пропадать в кузнице по целому дню, не думая о перерыве. Как он, уставший и сонный, возвращается домой под ночь, а встает с рассветом. Как они поссорились из-за того, что однажды Кили пришел за полночь. Кили рассказал даже, как брат не хотел его прощать, но после того, что произошло, они помирились. Поведал, как местный лесничий помог добраться ему до дома, а до входной двери Фили чуть ли не тащил его на руках. На лице у Торина возникли смешанные чувства. Поначалу он сердито и нахмурено поблескивал глазами, тяжело вздыхал и устало тер переносицу. Затем в его глазах отразилась невольная гордость за старшего племянника, который вопреки усталости полностью отдавал себя общему правому делу. Однако здесь было одно «но». Торин вовсе не желал, чтобы Фили проводил в кузнице так много времени. Больше полугода! Ежедневно! Именно, больше шести месяцев его старший племянник проторчал за наковальней с молотом в руках, если судить по рассказу Кили… — Я поговорю с ним, — спокойно ответил Торин, прервав поток отчаянной речи Кили. — А с тобой сейчас разберусь. Он на минуту вышел. Кили перевел дыхание, потер глаза. Отчего-то веки были тяжелыми и горячими, их хотелось закрыть и никогда больше не открывать. Лоб покрылся испариной, щеки неприятно пылали жаром. Кили рванул на себе шарф, отбросил его в сторону, откинул край одеяла. Но ему по-прежнему было жарко. Казалось, еще немного и он весь превратится в яростный, обжигающий, неистовый огонь. Он станет пламенем, которое сжигает целые деревни, леса и поля, катится страшными искрами по душному воздуху, и никакие дожди не могут усмирить его всепоглощающий, разрушающий пыл. Пламя, которое отняло дом и у него… Дракон, Эребор, городская колокольня, сотни погибших и сожженных заживо гномов… Эритар, тот храбрый человек, которого всем сердцем любила эльфийка Ариадэль… Дрогнувшие от скорбного дождя холодные, равнодушные небеса… Кому тот дождь был нужен? Огонь прокатился опустошающей смертью по цветущей земле, забрав всю зелень, возродиться которой не помогли бы уже и десятки тысяч небесных слез. От некогда могучего, расцветающего королевства остался лишь пепел… Пепел каменной пустоши, позже прозванной пустошью Смауга… То место назвали те, кто чудом сумел уцелеть от драконьего пламени… Кили задыхался. Ему казалось, что дракон уже готовится выпустить из груди нескончаемый поток смертельного огня. Не желая умирать, Кили метался туда-сюда, да так быстро, что его можно было спутать с ветром. Дракон рассерженно рычал, потрясал крыльями, вызывая настоящий вихрь. Впрочем, в конечном итоге Кили неосторожно развернулся и столкнулся со Смаугом. От ужаса у гнома перехватило дыхание. Он услышал, как утробный звериный рык прокатился громом по небу, а столб пламени взметнулся вверх. Затем багровый жаркий огонь опалил его кожу, забрался в волосы и поджег их. Тысячи острых стрел пронзили Кили насквозь, он вскрикнул и попятился. Но куда убежишь от огня? Пламя буйствовало где-то совсем рядом, душило его, нагоняло дым, который резал глаза… Он кашлял — горло еще пыталось противиться дыму, но вскоре отказало и оно. Кили закричал — так громко, отчаянно, что его можно было услышать на другой стороне света. Но никто не пришел на помощь… Тогда Кили упал, отдался во власть алого пламени и прикрыл глаза. Он уже ничего не чувствовал.