Среди безмолвных гор

Ошеломленный Кили безмолвно глядел ей в глаза. Он попросту не понимал, что могло повлиять на ее решение, как случилось так, что она произнесла эти слова мгновение назад. А ведь он привык, что она — его наставница. Наставница, которая всегда находится рядом. Та, которая научила его играть на рояле, преподнесла ему множество музыкальных уроков, хвалила его и сердилась, если он что-то выполнял неправильно. Кили привык к ней настолько, что перестал замечать, насколько ее уроки были важны. — Повтори, пожалуйста, — сказал он вопросительно. — Ах, Кили, я же только что сообщила тебе, разве ты не слушал? — с ноткой раздражения в голосе проговорила она, скрестив руки. — Повтори. Она вздохнула и неодобрительно поджала губы. — Мы вынуждены прекратить наши занятия, так как я покидаю это жилище. Кили схватился руками за голову. — Как, как? — воскликнул он, выражая он свои мысли вслух. — Как же это, как? Отчего ты оставляешь дом? Чем он тебе не нравится? Ариадэль ласково взяла его за руку. — Ничто не бывает вечным, мой друг, — грустно улыбнулась она, — и всему приходит конец. — Почему? — в глазах Кили замер немой вопрос, прямой взгляд с нажимом обратился на нее. — Почему? Эльфийка неожиданно рассмеялась. Ее смех звучал довольно редко, и когда он все же вырывался наружу подобно звонкому проливному дождю, Кили готов был слушать его часами. Сейчас он вновь, как и впервые, восхитился ямочками на ее нежных белых щеках, медно-золотыми яркими искрами в глазах, словно посвежевшим лицом, но его кольнула и горечь — возможно, этот ослепительный смех, затмевающий солнце, особенный, присущий лишь его наставнице, он слышит в последний раз. — Я уплываю в Валинор, Кили, — смеясь, пропела Ариадэль. При свете белого дня в ее глазах отразилось столь неземное счастье, что Кили сам улыбнулся. — Валинор, Кили, Валинор! — зачарованно произнесла она и вновь засмеялась. — Скоро я буду на берегу бескрайнего Моря. Я буду смотреть, как вечные облака сгущаются над заходящим солнцем. А с закатом уплыву. — Куда? Ариадэль весело помотала головой, хотя обычно она избегала такого простого и незамысловатого жеста. — Ладно уж, ты ведь вернешься? — спросил Кили улыбаясь. — Ты съездишь в свой Валинор разочек, и мы с тобой возобновим занятия? Я еще недостаточно хорош в игре на рояле… Эльфийка задумчиво стиснула его плечо. — Верно, Кили, сын Гроди, — согласилась она, — ты действительно не знаешь многого об искусстве музыки. Ты не умеешь исполнять поразительные композиции, захватывающие все уголки воображения, ты не способен приводить слушателей в изумление и заставлять их молчаливо наблюдать за тем, как ты склонился над роялем, а твои пальцы бегают по клавиатуре, будто пугливая тень удаляется от ее обладателя. Впрочем, — Ариадэль поэтически склонила голову, — ты умеешь делать кое-то, чего другим не дано. — Она улыбнулась. — Именно, Кили, ты проникаешь своей игрой в самое сердце слушателя, ты создаешь удивительные образы. Ты вкладываешь в пальцы всю живость, весь свой горячий непокорный нрав, или наоборот, нежно обволакиваешь мелодию напевами седой старины. Ты наполняешь душу чем-то неизведанным, далеким и прекрасным, и сему новому чувству никто не может дать названия. За все то время, что я обучала тебя, я успела увидеть, что ты играешь с любовью. Это главное. Она ободряюще кивнула, и Кили неуверенно поднял взор. — Я играю так, как ты говоришь, — подтвердил он. — Но ты вселила в меня эту любовь к музыке, и не отрицай. Не потухнет ли эта любовь с твоим уходом? — Нет, даже не думай. — Твердо сказанные слова, казалось, повисли в воздухе с торжественной уверенностью. — Хоть игра на рояле не является для тебя целью всей жизни, ты вечно будешь влюблен во все чарующее и романтичное. И не отрицай, — прибавила она смеясь, вновь нежно коснувшись его руки. — Ты весьма мечтательный гном. Молчаливо Кили потеребил подол собственной рубашки и после с надеждой взглянул на наставницу. — Как долго ты будешь в Валиноре? — Вечно, — отозвалась она, сверкая ожившими искрящимися глазами. — Целую вечность я проведу там, Кили, а ты ведь знаешь, как долго длится вечность. — Где же твой Валинор, что до него так далеко плыть? — тревожно спросил Кили. — Что это за место? — Дивное место, наполненное живописными долинами и обворожительными облаками, — блаженно ответила Ариадэль, прижав руку к груди. — Там всегда светит огненный шар солнца, а небо столь чисто и прозрачно, что ни одна грозовая туча не нарушает его безмятежности. Там царят счастье и покой. Там мир. — И чтобы добраться до Валинора, нужно переплыть Море? — догадался гном. — Но зачем тебе плыть в Валинор? Если… если ты заранее знаешь, что оттуда уже не вернешься? — Мой путь окончен, — неопределенно произнесла эльфийка, — и без любви нет мне места в этом мире. — Ты говоришь загадками. — Пускай! Я доплыву, я справлюсь, Кили… Я много думала и пришла к выводу, что не хотела бы и дальше скитаться по свету и зарабатывать на кусок хлеба своей игрой. К тому же, я очень тоскую без Эритара, любви всей моей жизни. — Но я могу поговорить с дядей! — в отчаянии выкрикнул Кили. — И мой брат все устроит, ты уж не переживай… Мы вместе убедим его, и дядя позволит поселиться тебе в Чертогах Торина! Ты не будешь скитаться! Эх, и отчего я раньше не догадался этого сделать? — Благодарю тебя, Кили, — слабо улыбнулась Ариадэль. — Однако, как я уже сказала, моя дорога кончилась. Правда. — Но я хочу помочь тебе! Я ведь привык, что ты учишь меня, что ты почти год со мной! — Думаешь, я не привязалась к тебе, неусидчивому и веселому мальчишке? — рассмеялась эльфийка. — Но моя воля непоколебима. Я давно все обдумала. — Уверена? — обреченно спросил Кили, потирая лоб. — Уверена, — усмехнулась она. — Я отправляюсь в свой последний путь с рассветом. Кили опустил глаза. — Я провожу, — глухо сказал он. — Не стоит. — Нет, Ариадэль, я обязательно попрощаюсь с тобой! Не помня себя, Кили бросился к роялю, рывком поднял крышку и, дождавшись от нее стука, с размаху ударил по клавишам. Послышался пронзительный и отчаянный звук, но Кили это не остановило. Он начал играть не прекращая, почти что со злостью вжимая пальцы в клавиши, стремясь запечатлеть в своей памяти горький миг разлуки с наставницей, научившей его игре на рояле… Ему порою казалось, что даже излюбленной с детства стрельбе из лука не сравниться с теми чувствами, которыми он получал от музыки. Именно поэтому осознавать, что Ариадэль, вдохнувшая в его пальцы музыкальность, уходит навсегда, причиняло Кили настоящую, взрослую боль. Он барабанил по клавишам, выплескивая свой бурный вихрь ощущений в старенький хрупкий рояль, наполняя комнату гулом и звоном. Он оборвал мелодию на высокой, неестественно высокой ноте. Выдохнул и утер слезы. Странно, однако, сейчас он чувствовал себя намного лучше, чем когда сел за инструмент. Наверное, потому что он играл, как в последний раз — горячо и с чувством, накладывая на рояль отпечаток своей по-детски чистой и ранимой души. Это была словно бы беседа со старым полузабытым другом — и Кили рассказал все, что его тревожило, изложив слова в торопливый порыв мелодии. Погладив исцарапанный пюпитр, он обернулся столь стремительно, что кончики волос хлестнули его по щекам. Увидел легкую улыбку на губах наставницы. Различил едва слышное «неповторимо» и согласился, что это на самом деле так. Он никогда не был способен повторить ту или иную композицию дважды. Играл он незабываемо, всего лишь один раз, и во время игры переживал разнообразные, но искренние чувства. Когда вдохновение начинало потихоньку оставлять его, он выглядел более приземленно и играл по обыкновению усердно и сдержанно. Однако те чувства, те самые слезы и смех, испытываемые им в порыве мечтаний, не выливались в клавиши дважды. Его мелодии не повторялись никогда. Втайне он очень гордился этим, рассматривая свое мастерство с разных боков. Он возвращался домой медленно, едва переставляя ноги. Словно надеялся, что медлительность поможет отстрочить мгновение расставания с Ариадэлью. Но, конечно же, не могло быть так, как он хотел, — стрелки часов неумолимо бежали вперед, минуты летели стрелою, пущенной из лука навстречу ветру. Кили подумал, что время — довольно-таки странная вещь. Когда он хотел растянуть минуты подольше, словно расплавленную резину, часы отбивали время в три раза быстрее. Однако лишь Кили изо всех сил желал, чтобы часы превратились в минуты, как время беспощадно отбирало эту надежду, безмятежно плывя в океане воздуха, как корабль спокойно и тихо качается на волнах. Он остановился. Домой ему не хотелось. Все равно там одна только матушка, возможно, еще и Мариэтта, а уж с ними Кили скучновато. Его старший брат, хоть и клялся больше времени проводить с ним, Кили, зачастил пропадать неизвестно где. Нет, Кили знал это место. Знал, почему брат всегда занят, отчего у него не бывает и одной лишней минутки. Он знал и все понимал. Но все же продолжал сердиться из-за того, что Фили порой словно забывает о нем, оставляя на попечение одиночества. Фили тренировался вместе с остальными добровольцами. Поговаривали, что король Торин собрал могучее и огромное войско, состоящее из вовсе еще юных парнишек и бывалых воинов, прославивших Синие горы своими легендарными подвигами. Насколько верны эти слухи, Кили не знал. Он никогда не видел настоящего войска. Однако слухи быстро распространились и до дома Фили с Кили, и старший из братьев твердо решил, что отправится в поход и поможет дяде снять осаду и освободить сородичей от гнета врагов. Его глаза полыхали спокойным огнем уверенности в себе, но Торин лишь усмехнулся. Сказал, что подумает над решением племянника и определится, брать его с собой или не брать. А пока что Фили испытывал свое мастерство сражения мечами. Младший знал, что брат тренируется неподалеку от Чертогов Торина, где-то за холмом. Но точного места ему не открыли — это считалось тайной, и только участникам похода сообщали место сборища войска. Фили хранил эту тайну тоже, и получалось у него это мастерски: как Кили ни тормошил брата, моля его рассказать о площадке для войска, Фили только качал головой и отворачивался. Кили, разумеется, попытался выведать у других мечников то, о чем молчал его брат, но те также серьезно отнеслись к своим обязанностям. Они презрительно хмыкали, едва Кили выпрашивал у них ответ на свой вопрос. Никто не хотел рассказывать об этом, все наотрез отказывались. И Кили в конце концов пришлось угомониться. Естественно, тренировки длились не по дню и не по два. В свободное от них время Фили часто прибегал домой и вытаскивал брата в лес или на речку. Они проводили время вдвоем, как раньше. Они смеялись и плескали друг в друга водой, ловили рыбу, или же забирались на верхушку древнего дуба и позволяли ветру зарываться в их волосы. Но смех Кили часто обрывался, улыбка Фили ставала натянутой и немного печальной. Оба понимали, что так будет не всегда. Понимали, что близится час разлуки, долгой и страшной. Впрочем, если старший из братьев в открытую говорил об этом и всерьез готовился к походу, младший старался избегать невеселых мыслей. Кили никогда бы не смог смириться и отпустить брата на войну. Одно напоминание об этом вселяло в него дикий, отчаянный ужас. Он попросту не представлял, как ему нужно будет жить дальше, если Фили… Кили содрогнулся. Верно, а что, если его брат умрет?.. Перед его глазами промелькнула вся жизнь без старшего брата. Он видел странные образы. Вот сам Кили, он стоит посреди туманной дороги, ведущей в никуда, дожидается Фили и молит судьбу о том, чтобы тот вернулся живым и невредимым. Но приходит один лишь Торин, опускает глаза и говорит страшную вещь. Небо кружится у Кили над головой, плачет горючими слезами, земля неожиданно уходит из-под ног, крутится, вертится, как веретено. Он уже ничего не видит, не слышит, не чувствует. Ему хочется смерти тоже. И это — самое страшное. Образ лежащего в крови и с мечом в груди брата стал настолько правдоподобным, что Кили зажмурился. Он глотал воздух, точно выброшенная на берег рыба. В животе возникло странное чувство, словно все внутренности вдруг скрутили в один тугой узел и облили ледяной водой. В голове не осталось места мыслям, она опустела и зазвенела глухим звоном колокола. Кили чуть было не упал. Но одной рукой он успел схватиться за ствол дерева. Стоял так и глубоко дышал, пока в голове не прояснилось, а щемящий ком в груди полностью не исчез. Нет, нельзя брату на битву. Кили будет очень трудно его отпустить, если он надумает. Внезапно из-за спины послышался веселый голос: — Эй, вот ты где! Я тебя везде ищу, маленький неугомонный братец! Фили осекся, и улыбка мгновенно сползла с его лица, когда он встретил взгляд Кили. Вероятно, что-то такое в глазах младшего заставило Фили замолчать и, круто развернувшись, потребовать: — Объясняй. Кили помотал головой, словно отгоняя от себя кошмар. Собрался с духом и выпалил, подрагивая: — Тюльпаны или ромашки нести на твою могилу? Или тебе будет уже все равно? Или, может, ты предпочитаешь розы?.. Пауза. Фили спокойно глядел на него, а затем так же спокойно и ровным приглушенным голосом, будто чтобы успокоить маленького ребенка, ответил: — Такими вещами не шутят, Кили. Не надо. — Я не шучу! — вскинулся тот. В нем медленно закипала ярость, смешанная со страхом и болью. — Ты ведь погибнешь, и я останусь один! — Не говори так, — тем же голосом ответил Фили, приближаясь к нему. — Не надо думать об этом. — Не надо?! — вспыхнул гневом Кили. — Не надо, значит?! Дальнейшее он помнил смутно, точно в памяти возник непонятный провал, обволакиваемый туманом и горечью. Он сорвался с места, сжал кулаки и бросился к ближайшему дереву, норовя выплеснуть свою злость. Сквозь серую пелену он поднес руки к глазам и различил, что страшная ярко-алая кровь залила кулаки. Он не чувствовал боли. Он ощущал только дикую ярость, и она сметала все на своем пути, крушила и ломала, приносила раздор, а ее огонь застилал глаза, и они горели. Из них лились прохладные слезы, но потушить пламя они не могли. С губ градом сыпались проклятья, и Кили выкрикивал их так громко, что казалось, что целый лес переполошился от его крика. Странный громовый шум в ушах сопровождал каждое его действие и не утихал еще долго. Минутами раннее Кили не мог себе представить, что разозлится так сильно. — Ну все, все, тихо… — донесся голос старшего брата. Он был рядом все это время, удерживал его и не давал напасть на невиновное дерево вновь. Кили почувствовал, как сильные руки крепко, но не больно сжали его плечи, и попытался отстраниться. Но не вышло: хватка у Фили была железная. — Отпусти, отпусти меня! — закричал Кили, бешено вырываясь и сверкая гневными глазами. — Нет. — Отпусти! — Не отпущу, Кили. Пока не успокоишься, и не мечтай об освобождении, — полушутливо-полусерьезно произнес Фили. — Отпусти, — уже тише вскрикнул младший, прекратил вырываться и весь сжался, чувствуя теплую руку на своем затылке. — Отпусти, — всхлипнул он совсем тихо. В следующее мгновение его всего затрясло от рыданий. — Отпусти, — прошептал он и неуверенно обнял брата. Его плечи дрожали. — Нет, никогда, — твердо сказал Фили, словно давая клятву самому себе. Прижал голову Кили к груди. — Никогда. — А если ты не?.. Конечно, Фили прекрасно понимал, что в битве все будет зависеть не от его знания ратного дела, а от воли случая. Однако сейчас, чтобы успокоить брата, он пообещал, что вернется назад во что бы то ни стало. Кили не поверил, но нашел в себе силы улыбнуться. Хотя и горько. — Даже не представляю, как мне позволить тебе идти с Торином. — А твоего позволения, братец, здесь никто не спрашивал, — попытался перевести все в шутку Фили, но улыбки вышли не веселыми. — Когда ты уходишь? — Через пару-тройку недель, — осторожно ответил брат. — Войска уже почти готовы, так что смысла ждать не вижу. Его слова подействовали на Кили удручающе. Он поник, тяжело привалился к плечу брата и сморгнул снова подступившие соленые слезы. — А дядя разрешает тебе следовать за всеми? — Должен дать свое разрешение, тоже на днях, — сказал Фили задумчиво. — Но даже если он передумает и не возьмет меня с собой, я сам пойду. Раньше я почти не придавал значения велению долга, а сейчас… сейчас я хочу послужить своему королю. — Но почему именно ты? — глянул на него Кили снизу вверх. — Неужели Торину мало воинов? — Я же наследник, — слегка удивился непонятливости брата Фили. — Я должен подавать пример всем остальным. Кили мысленно проклял того, кто внушил это его брату. Порой ему до ужаса не хотелось, чтобы Фили вел себя как наследник и совершал правильные поступки. Он попросту желал, чтобы брат был рядом всегда и чтобы ему ничего не угрожало. — Как я понял, меня ты с собой не возьмешь, — хмыкнул Кили. — Жаль, разумеется, я был бы тебе полезен… — С твоим-то опытом, братишка! — улыбнулся Фили, ласково взъерошив ему волосы. Кили вывернулся и сердито фыркнул. — Можно подумать, у тебя опыта хоть отбавляй! — обиженно сказал он. — Пару раз Торин меня брал с собой — не на битвы, естественно, а на разные переговоры. Чтобы я постоял и поглядел, как это делается. А в поход иду, потому что и хочу приобрести боевой опыт. — Фили усмехнулся, заметив косой взгляд брата. И посерьезнел. — Ты здесь не скучай, когда я уйду, хорошо? — Хорошо, — кивнул Кили кисло, — постараюсь. — Матушке помогай, не попадай в переделки и слушай свою совесть. У нее ума больше, чем у тебя, не в обиду будет сказано. — А ты постарайся не умирать, — криво усмехнулся Кили, не без помощи поднялся и строго нахмурил брови. — И возвращайся без боевых ранений, иначе я еще парочку прибавлю, герой. Будь ты хоть принцем, хоть королем, а все равно от меня получишь, если поранишься. Так что пообещай вернуться невредимым. — Обещаю, — ответил Фили с улыбкой. Иногда его по-настоящему забавлял рассерженный младший брат своей детской непосредственностью. Конечно же, Кили говорил не всерьез. Он все еще верил, что произойдет небывалое чудо, и Торин не позволит Фили обрекать себя на верную смерть. В конце концов, приказы можно и не исполнять!.. Да, был еще и приказ, гласивший, что всем юношам старше восемнадцати лет необходимо было вступить в войско Торина Дубощита. Кили казалось неправильным отнимать молодых парней у матерей, отцов, сестер и братьев. Он видел слезы на глазах у печальных членов семьи юноши-воина, слышал приглушенную скорбь в голосах, чувствовал горечь этой разлуки и мечтал удержать собственного брата около себя. Но он также понимал, что не все получается по легкому мановению руки. Не все желания исполняются. И не каждый может переубедить другого, если тот сам того не хочет. Однако Торин колебался. С одной стороны, он полагал, что Фили слишком юн для кровавой бойни (Кили с радостью поддакивал ему), но с другой стороны, видя нетерпение племянника и его горячую решимость доказать свою значимость, он усмехался и говорил, что подумает. Кили изо всех сил надеялся на отрицательный ответ с боку дяди, Фили же ожидал обратного. Получалось, что Торин разрывался между двумя решениями. Впрочем, он неизбежно должен был высказать свое окончательное слово насчет Фили — тогда уже никакие уговоры и доводы матушки и Кили не помогут. И Кили боялся этого заключения, как преступник — смертного приговора… Наверное, он весьма изменился в лице, когда думал, поскольку Фили приостановился. — Что с тобой? — обеспокоенно спросил он. — У тебя болят руки? Он отвел взгляд от уже высохшей крови на кулаках. Кили вправду было больно, но он лишь отмахнулся. — Сердце сильнее болит, — небрежно произнес он, однако противный ком подкатил к горлу, мешая говорить дальше. Вместо ответа Фили крепко прижал брата к себе.