Среди безмолвных гор

Поздним летом светает рано. Кили знал это и поэтому проснулся в слабой темноте, чтобы успеть к дому эльфийки до рассвета. Он тихо пересек комнату, распахнул окно и, поглядев на спящего брата, выпрыгнул во двор. Отряхнул колени от пыли. Поправил колчан и лук со стрелами на случай опасности. Озабоченно сдвинул брови, заметив проблеск белой зари далеко над горизонтом. После чего, не оглядываясь и кутаясь в легкий плащ, поспешил в сторону леса. Почему она уходит именно с рассветом, Кили не знал. Наверное, потому что в это время лесные обитатели просыпаются и с воодушевлением встречают новый день, как и сама Ариадэль готовится встретить другую жизнь там, за Морем… Означало ли это смерть и возрождение, Кили не ведал, однако отгонял подобные мысли прочь. Ведь эльфы вечны, шептал он, сломя ноги несясь на заветную опушку. Но дано ли им право выбирать смертную жизнь, позволено ли отречься от зова вечности? Кили чувствовал себя ничтожным, раз ничего не знает. У него была возможность поспрашивать о жизни эльфов у наставницы, теперь же эта возможность упущена навсегда. Вряд ли Кили когда-нибудь еще заведет знакомство с эльфами. Да и Ариадэль вскоре уйдет в неизвестность. Она стояла на пороге дома, лицом к рассветному солнцу. Через ее левое плечо был перекинут ремешок простой походной сумки, да и платье не являлось верхом изящества и роскоши: длинное и серое, оно ничем не выделялось среди множеств иных, какие Кили рассматривал в сундуках в верхней комнате дома, если иногда приподнимал крышки. Дорожный плащ умудрялся подчеркивать изгиб ее спины и плеч, грациозно спадая вниз. Ее светло-рыжие волосы были собраны сзади в хвост, но даже так они не теряли привлекательности. Совсем юное лицо смотрело спокойно и уверенно. А глаза (Кили почему-то только сейчас заметил, что они были медно-золотистого цвета) поднимались вверх по мере того, как вставало солнце. В них горела мудрость, неизведанная мудрость святой глубины веков… Они были совершенны, как и этот мир. Ариадэль легко улыбнулась, завидев Кили. Произнесла пару предложений, попросту для того, чтобы соблюсти вежливость. Он не ответил. На что ему вежливость, если в данную минуту с его языка жаждут сорваться слова не самого приличного содержания? Он хотел выкрикнуть ей в лицо, чтобы она не смела уходить. Не смела оставлять этот прекрасный мир, этот замечательный старый рояль, что стоит в доме и дожидается, пока на нем заиграют. Не смела обрекать себя на гибель ради какого-то человека, который погиб давным-давно… Однако эльфы же любят один раз в жизни. И Кили сердцем понимал, что не вправе ей приказывать. На ее губах вновь заиграла улыбка. Она начала рассказывать о посторонних вещах, словно отстрачивая миг, когда ей придется на прощание пожать Кили руку и ступить на широкую неизвестную тропу Синих гор. Он не слушал. Смотрел на нее с горечью, пытаясь принять ее выбор. Наконец, он чуть отвлекся и покачал головой, перебив ее: — Трудно тебе будет. Дорога длинная, лето кончается, да и опасностей много. — Я странствовала по свету много десятков лет. Я не впервые столкнусь с лишениями дальней дороги, а опасности меня не пугают. — У тебя есть какое-нибудь оружие? Все-таки дикие варги не прочь полакомиться заблудившимися путницами. — Да, в сумке у меня спрятан кинжал. Кили неожиданно прищелкнул языком и расхохотался. — Вот ведь женщины! — улыбаясь воскликнул он. — Да неужели враг будет ждать, пока ты достанешь кинжал и перехватишь его поудобнее? — он явно веселился. — Оружие нужно заткнуть за пояс, чтоб как только опасность, так ты сразу и достала… Меньше лишних движений — одна выгода. — Спасибо уж, не забуду твою науку, — раздосадовано сощурилась она. Кили улыбнулся напоследок и мгновенно посерьезнел. — Послушай, Ариадэль, ты с луком умеешь обращаться? — Эритар учил меня стрелять, так что будь у меня в руках лук, я бы врага прикончила, думаю, — оценивающе сказала она, вглядываясь в ствол ближайшего дерева, словно видя там начертанную мишень. Не прошло и мгновения, как она вздрогнула: ее руки нащупали теплое тонкое дерево, а чуткие уши уловили шорох стрел в колчане. — Не нужно, Кили, — расплылась в улыбке она, настойчиво протягивая лук со стрелами назад. — Я не достойна такого подарка. — Нет, достойна! — горячо возразил Кили, но тут же смутился и потупил взгляд. Его большие глаза скрыл занавес длинных ресниц. — Это в знак благодарности за все, что ты для меня сделала. К тому же, — он вскинул взор и усмехнулся, — тебе нужнее. А оружие я себе новое смастерю. — Спасибо, — просто ответила она, прижимая лук к груди и нежно поглаживая его кончиками пальцев. — Я не забуду. Помолчали. Кили неуверенно почесал затылок. — Знаешь, я не люблю долгих прощаний, — выпалил он вдруг, — поэтому будет лучше, если мы сейчас же распрощаемся. Ты пойми, я вовсе не имею в виду, что ты мне надоела или вроде того… Просто мы говорим о неизбежности. А если говорить о неизбежности — в самом деле, лучше уж как можно скорее. — Верно, — отрешенно отозвалась Ариадэль, — верно… Она поправила сумку на плече, крепко сжала лук с колчаном и, не оборачиваясь, медленно отправилась в путь. Ее хрупкая фигура скользила в прохладной тени раскосых деревьев, удалялась от Кили изящно и гордо, сохраняя в очертаниях грациозность. Кили почему-то всегда виделась утонченность и изысканность вкусов в облике наставницы, она вела себя как независимая королева. И вот теперь, наблюдая за ней, гном даже издалека чувствовал ее непоколебимую уверенность. Сила духа — то самое слово, с усмешкой подумал он. Сила духа… Поначалу небо окрасилось в бледно-розовый цвет, но вскоре краска начинала становиться все ярче и ярче. Дивная пелена облаков со смесью огненно-оранжевого, красно-горячего, солнечно-желтого и алого оттенков укутала рассветные небеса, расчерчивая живописную полосу вечности, вдохновляя лес и его обитателей. Над далекими деревьями-гигантами и под куполом отдаленного края неба еще царил неясный мрак. Но солнце — багровое, с золотистым очерком величественности — уже поднималось над холмами, наполняя мир новой надеждой, давая возможность начать все сначала. Тотчас подул ветер, приближающийся с гор; вдалеке закричали птицы, подхватывая его порыв и расправляя крылья. Зеленый цвет равнин сделался заметнее и будто бы ожил. Верно, отовсюду чувствовалось оживление. Полюбовавшись красочным рассветом, Кили повернулся спиной к солнцу. Его взгляд был направлен на дверь дома, но он медлил и не решался войти — словно перенесся назад во времени, попав в тот самый первый раз. В тот самый миг, когда он воображал, будто дикое чудовище набросится на него и схватит в глубине дома. Кили усмехнулся, вспомнив свою нерешительность. Сейчас те дни казались ему ужасно далекими. Точно и не с ним все происходило, словно и не его научили играть на рояле — плохо ли, хорошо ли, было непонятно. Однако то, что он хоть немножко владеет искусством создавать музыку, несказанно воодушевляло Кили. Доказать это было нетрудно. Откинув крышку рояля, он пробежался пальцами по клавишам, заново привыкая к ощущениям. Кое-где ноты уже начинали фальшивить, пыль давности покрывала сам инструмент, но Кили было все равно. Он прикрыл глаза, наслаждаясь каждым звуком, по кусочку собирая целостную картину. Перед его глазами возникали образы Ариадэли, тысяч и тысяч арф, скрипок и роялей, на которых она играла, нежно смеясь и напевая древнюю мелодию. Мелодия та была проста, однако глубока, она отдавала мудростью веков и казалась такой же полузабыто-старой, как сами горы. Она вела музыку вдаль, птицей поднимаясь в небо, камнем падая в море, — игрались низкие бархатные звуки, будто гномы пели о потерянном доме и прошедшем рае. Стонали скрипки отчаянными высокими голосами, переливчато звенели струны арф, рояли грустно напевали мелодию дождя. И все это было в одном, в игре Кили. О, ему казалось, точно целый оркестр сопровождает его партию, скорбя об уплывшей в Валинор наставнице. Но вот, когда его пальцы бегло устремились вверх по клавиатуре, вихрь смел остатки печали, звучание оркестра прервалось и пропало, словно разорвалась тетива. Кили закончил мелодию радостным, призывным к бодрости напевом. Это была надежда на то, что все будет хорошо: все горести забудутся, а раны затянутся. Последняя трель растворилась в воздухе. Кили замер с поднятыми над клавишами руками, а затем медленно и неслышно опустил ладони на колени. Как учила Ариадэль. Как тихо и пустынно стало в доме без нее! Кили до сей поры не догадывался, что ее присутствие оживляло мрачность хижины, наполняло ее невидимым приятным светом, и везде царил порядок и покой. Теперь же все исчезло. Кили бродил по длинным коридорам, открывал сундуки со старой одеждой и все прислушивался. Было тихо. Тихо. Будто все звуки в мире пропали, осталась лишь черная глухая бездна, затягивающая любой признак шума и жизни. Тихо. Только эхо собственных шагов гнома отдавалось потусторонним зовом по ту сторону комнаты. Печально скрипели половицы, когда он спускался вниз по лестнице. Пустота поглощала, затягивала, из-за угла не доносилось ни единого звука; дом грозно молчал. Лишь прохладное дыхание Кили могло служить единственной подсказкой того, что он все еще здесь… Лишь по нему было слышно, что в помещении кто-то есть. Безмолвие оставалось гнетущим, одновременно и нагоняло задумчивость. В нем была своя философия. Кили уныло обвел взглядом комнату, в которой находился. Прошествовал в своеобразную прихожую, некогда служившую и гостевой комнатой тоже, толкнул тяжелую дверь и вышел наружу. Утро еще хранило особенную свежесть воздуха, легкий ветер шелестел листьями наверху, ласково и усердно перебирая их, точно возился с девичьими локонами. Подставив волосы ветру, Кили слегка улыбнулся. Что ж, ничто не вечно, как говорила Ариадэль. Все кончается — рано или поздно, знать никому не дано. Но есть лишь миг, отпущенный вечностью, — мудрые наслаждаются им до конца. По дороге до дома Кили окончательно развеселился. Шел, насвистывая какую-то песенку, жмурясь от яркого летнего солнца. Его настроение вскоре стало замечательным, что часто случалось раньше. Он давно так не веселился, на протяжении долгого времени его жизнь была полна однообразных и разочаровывающих дней. Но сейчас, бодро вышагивая по направлению к дому, Кили улыбался. И улыбка эта была настолько искренней, что каждому захотелось бы улыбнуться в ответ. На пороге его ждала матушка, которая сразу же распахнула объятья, едва он приблизился к ней. Кили крепко обнял маму в ответ, не до конца понимая, чем вызвана ее радость. — С днем рождения тебя, сынок! — ласково сказала матушка, поцеловав его. — Подумать только, как ты вырос! Надо же, а он и вовсе забыл о таком важном дне — дне, когда он появился на свет! Было это четырнадцать лет назад! Кили почесал голову, улавливая важность события, пожал плечами. Позволил увести себя на кухню. Огромный пирог с вишней сейчас же привлек его внимание, он облизнулся и хотел было уже приняться за него, но мама подала ему обыкновенный завтрак да покачала головой: — Подожди до обеда — у нас будут гости. — Можно мне пригласить мою подругу, раз уж у нас гости? — Кили торопливо жевал, вызывая неодобрение со стороны мамы. — Подругу? — вдруг заинтересовалась она. — Она с наших краев? — Она живет в соседней деревне, ее зовут Гримма, ей полных десять лет, мы с Фили знакомы с ней уже давно, — протараторил Кили живо, поглядел на маму и, увидев утвердительный кивок, умчался в свою комнату. Ему было любопытно узнать, как поздравит его брат. Полностью одетый Фили уже стоял в дверном проходе, намереваясь куда-то идти. При виде младшего он чуть заметно приподнял одну бровь, скрестил руки и деланным сердитым голосом осведомился: — Где же вы пропадали, ваше высочество? — Мы были на прогулке в лесу, — пошутил Кили, сверкая белозубой улыбкой. — Захотелось прогуляться, знаете ли… — Прогуляться, значит? — гнул дальше Фили. — Не смутило ли вас то, что ваш старший брат обыскался вас, ваше высочество? — Для чего бы я был ему нужен? — сощурился Кили, хихикнув. В следующее мгновение его уже сдавили в объятьях. — Чтобы поздравить! — Фили отстранился и взъерошил ему волосы. Усмехнулся, вспоминая. — Четырнадцать лет назад, в этот самый день, матушка дала мне подержать тебя на руках. Ты был крохой, и все боялись, что я тебя уроню. — Не уронил? — вопросительно заулыбался Кили. — Не уронил. С меня взяли обещание, что я буду тебя оберегать. Ибо мы — гномы, а для гномов превыше всего всегда кровное родство, и я хотел бы… — Кончай речь толкать! — хлопнул его по плечу младший. Взял за рукав, потянул. — Лучше сбегай со мной к Гримме, ее нужно пригласить. И… ладно уж, так и быть, разрешаю тебе позвать Мариэтту. Но прежде, — он взволновано заглянул брату в глаза, — я хочу поглядеть на свой подарок. — А если я скажу тебе, что ничего не приготовил? — ухмыльнулся Фили. — Такого не может быть! — удивился младший. Недоверчиво посмотрел на него. — Я же знаю, как серьезно ты относишься к моим дням рождения! — Наивный, невинный младший братишка! — подразнил его любимый старший брат, но все же зашел в комнату, достал длинный шуршащий сверток и протянул его восхищенному Кили. — Держи, я вижу, свой лук ты где-то потерял, верно? Ну, не хочешь, можешь не говорить где. Кили рывком разорвал оберточную бумагу, и на пол упал самый красивый лук из всех, которые он когда-либо видел в жизни. Вопль изумления и радости вырвался из груди младшего, он бережно поднял оружие и заплясал на одном месте. С его уст в беспорядке срывались слова благодарности, восторга, ликования и увлечения. И все это выглядело так по-детски, что старший не сдержал улыбки. — Разгляди его как следует! — смеялся он. Последовав его совету, Кили поднес лук к глазам. Искусный узор тонко покрывал правое и левое плечи лука, на рукоятке была выгравирована крошечная заостренная стрела. Сам лук был сделан из красного дерева — наощупь оно отличалось от сосны и березы, из которых Кили мастерил предыдущие луки. На глаз длина оружия была примерно два с половиной локтя. Достаточно крепкий, подумал Кили, осторожно пытаясь согнуть лук, чтобы проверить его на прочность. — Ты сам его делал? — оценивающе спросил он у Фили. Дождавшись кивка, вдохновленно помахал им в воздухе. — Мне теперь никакие опасности не страшны! — Они тебя и до моего подарка не пугали, — хмыкнул брат. — Нравится хоть? Вместо ответа Кили кивнул и сверкнул горящими глазами. Фили все понял. На пути к деревеньке Гриммы, куда они направлялись, Кили не выпускал оружия из рук. Не соглашался даже убрать его за спину, чтобы не мешало. «Какое там мешает!» — мотал головой он на все вопросы брата. И вправду, не похоже было, чтобы лук мешал Кили или приносил неудобства своей длиной. Напротив, Кили гордо и вместе с тем очень аккуратно нес лук, показывая его каждому встречному прохожему. Воодушевленно тараторил, что брат подарил лук ему на день рождения, пальцем показывал на Фили, отчего тот смущался, хоть и внешне выглядел спокойным. Прохожие улыбались, разглядывали лук и желали Кили здоровья и солнца в день его рождения. Тот выглядел донельзя счастливым. Конечно, ведь он любил привлекать внимание публики, особенно незнакомой. А как обратить на себя все взгляды, размахивая новеньким луком, как флагом? Кили, несомненно, знал ответ на сей вопрос и пользовался возможностью выделиться средь остальных. Они застали Гримму одну дома, и она пришла в восторг от лука Кили. Они с полчаса непринужденно болтали о разных вещах, связанных со стрельбой из лука, а также искусством ратного дела. Девочка восхищенно рассматривала лук, трогала его и робко просила разрешения подержать. Кили охотно разрешал. Сжимая лук в руках, Гримма словно изнутри светилась неким неведомым счастьем, будто оружие подарили ей. И всю обратную дорогу до дома Фили и Кили она не отрывала взгляда от лука, так что, в конце концов, нести его поручили именно ей. Как и ожидалось, к обеду в доме у братьев собралось много гостей. Пришли Балин и Двалин; последний так хлопнул Кили по плечу, поздравляя, что тот с трудом удержался на ногах. Балин добродушно улыбался в белую бороду. Он подарил Кили десятка два крепких хороших стрел, ведая о любви мальчишки к стрельбе из лука. Но остальные старшие гномы также были осведомлены об увлечении Кили, поэтому вскоре на столе в комнате братьев выросла куча из длинных и коротких, с обычным и ярким оперением, стрел. Фили, снисходительно усмехаясь, пророчил, что брату теперь полгода не придется мастерить принадлежностей для стрельбы. Однако, несмотря на весьма однообразные подарки, лицо Кили светилось детским счастьем. Приехал Торин, преподнес племяннику охотничий нож в качестве подарка. Кили порадовался, заткнул нож за пояс и до конца дня не снимал его, хоть матушка неодобрительно качала головой, говоря, что оружие в доме необходимо вынимать. Ближе к двум часам пополудни набралась внушительная толпа. Друзья Торина и Двалина приглашали пару-тройку своих друзей, те брали своих жен, мужей или кого-либо еще из родственников. В один миг Кили понял, что он не знает даже имен тех, с которыми сядет за стол. Однако его это ни капельки не смущало — он был общительный, легко находил общий язык с каждым и считал, что чем больше компания, тем веселее. Он умел находить положительную сторону большого сборища. К примеру, к трем часам у него набралось столько подарков, что он не смог бы перечислить все, если бы даже захотел. Дарили преимущественно оружие: луки, стрелы, кинжалы и складные ножики. Фили завидовал доброй завистью, глядя, как куча из оружия брата в их комнате увеличивается в размерах. Чтобы разместить гостей со всеми удобствами, в центре наиболее просторной комнаты поставили столы вместе. Матушка накрыла их скатертью. Понемногу на столе начали появляться аппетитно выглядящие блюда, и все с удовольствием принялись за еду. Кили и вовсе казалось, что мамины кушанья никогда еще не были такими вкусными, как сегодня. Он уплетал за обе щеки все подряд, в достаточно больших количествах, ибо сегодня ему было можно все. Торин даже разрешил испить эля! Они с Фили шутливо чокнулись кружками с терпким напитком, залпом выпили их, и Кили, сделав внушительный глоток, почувствовал горький пламенный вкус на языке. В его груди разлилось тепло. Примешалось еще какое-то странное чувство, которому он никак не мог дать названия. Спросив у брата, что это такое, он получил в ответ лишь едва заметную усмешку. Подошло время тостов. Развеселившиеся то ли от вина, то ли от непринужденной болтовни гномы стали наперебой желать Кили здоровья и счастья. Он улыбался, кивал на поздравления, благодарил. Выслушав несколько пожеланий подлиннее, он втихомолку зевнул. Заметив это, Торин с кубком в руке встал и решительно начал: — В день твоего четырнадцатилетия, племянник, я хотел бы произнести речь, дабы наставить тебя на путь истинный и посвятить в историю празднований дней рождения гномов Эребора, твоих предков. Фили, хоть ему и полагалось выглядеть серьезно, под столом пихнул брата в бок. «Это надолго, не завидую», — прошептали его губы. Глаза сузились в усмешке. Он явно развлекался. Кили поднялся и замер, ожидая дальнейших дядиных слов. Тот вдохновленно устремил свой взор вперед. — Я помню те чудные времена расцвета Эребора, твоего дома, который, к сожалению, всегда был чужим для тебя, — в его голосе промелькнула горечь. — Твой прадед Трор, племянник, любил устраивать разнообразные пышные мероприятия. Помню, в день коронации твоего прадеда Трора, в то же время и моего деда, король созвал на торжественное событие всех, кому посланники только могли раздать приглашения. Эребор посещали гости из других королевств, эльфы (тут он кашлянул), люди Эсгарота, Дейла, иных городов и важнейших торговых центров. Тысячи и тысячи побывали в Тронном зале, своими глазами увидели легендарную сокровищницу Трора, молва о которой издавна будоражила слух всех и каждого. На этом месте сидящий за столом гном объявил, что сам был в королевской сокровищнице. Пустились в разговоры. Кили скучающе поглядел на брата, который сочувственно улыбался, мол, ничего не поделаешь, нужно ждать. Наконец, Торин прочистил горло и продолжил: — Трор собрал народ на площади, и застолье продолжалось три дня. Сколько яств манило взор пирующих в тот знатный вечер! Сдается мне, не перечислишь и за месяц! Да, гости пили за здравие нового короля, желали ему долгих и счастливых лет правления. Веселые крики, задорные песни и топот сотен ног не умолкали целую неделю, и Гора попросту сотрясалась от шума и гама. Не было место печали — народ веселился совершенно искренне, поздравлял Трора с приобретением короны, радовался и шумел. В день моего дня рождения, как сейчас помню, все было почти что так же. Когда Дис стала совершеннолетней, мой отец, твой дед Трайн, Кили, закатил такой праздник, что присутствующие на нем веселились до заката второго дня. А уж как мы праздновали двадцатилетие Фрерина! По правде говоря, к вечеру все были пьяны, поэтому те, кто не успели пожелать брату счастья и долголетия, поздравляли его уже утром. Торин тепло улыбнулся. Кили в кои-то веки внимательно его слушал, не пропуская ни единого слова мимо ушей. — Жаль, что ты родился в изгнании, Кили, — внезапно тихо произнес Торин. Его смена настроения от приподнятого до печального произошла быстро. Кили никогда не видел, чтобы улыбка так стремительно сползала с лица, уступая место горькой усмешке. Дядя вздохнул. — Жаль, что сейчас ты не сидишь за длинным эреборским столом, а твой прадед не произносит памятную речь в твою честь. Жаль, что вы с братом росли не под знойным восточным солнцем Одинокой горы, а под кронами вековых деревьев Эред Луин. И мне жаль, что свои четырнадцать лет ты празднуешь не в Эреборе, в своем родном доме. Торин на мгновение устало склонил голову. Но тут же сверкнул глазами, в которых полыхало грозное пламя, сжал руку в кулак. — Но мы обязательно освободим Эребор, обещаю тебе, Кили! Я возьму тебя в поход на Гору, несомненно, ты последуешь за мной. Но для предстоящего похода необходимы кое-какие качества, и сегодня я хочу пожелать тебе, чтобы ты приобрел их в скором времени. Терпение. Выдержка. Отвага. Каждое слово его сопровождалось одобрительным шепотом и кивками со стороны остальных. — Ибо мы — сыны Дурина, и мы еще докажем, чего сто́им! За тебя, Кили, младший наследник древнего рода! — За Кили! — громовым эхом разнесся дружный выкрик, и десятки чашек поднялись вверх и стукнулись друг с другом. Кили сел, вежливо улыбаясь в ответ на восторженные приветствия и пожелания. Принялся за еду. Однако продолжить вечернюю трапезу ему не суждено было: гномы один за другим подрывались с мест да начинали произносить похожие речи. — Потому что я знаю тебя совсем не долго, но и за столь короткое время нашего с тобой общения ты успел показать себя с лучшей стороны! — радостно трясла ему руку Мариэтта. — Я горжусь тем, что мой сын сделался таким выдающимся! — с любовью в глазах говорила матушка. — Трудолюбие — вот неотъемлемое твое отличие! — басил Двалин, сжимая его ладонь так, словно хотел ее раздавить. — Тренировки — вот, что делает тебя сильнее! Ты приходишь на боевые занятия чаще остальных, я заметил! — Ты хорошо стреляешь из лука, — застенчиво произносила Гримма, потупив глаза. — Племянника мне не перехвалите, — недовольно отвечал Торин, но тут же начинал скупо добавлять что-либо от себя насчет Кили. Наконец, шум стих. Тогда поднялся Фили — наверное, единственный из всех, кто еще не произнес речь. Кили молча уставился на него. — Я не буду разглагольствовать о временах расцвета Эребора, не буду вспоминать прошлое, — твердо и спокойно сказал Фили, глядя прямо брату в глаза. Они смотрели только друг на друга. — Потому что мы с тобой живем в настоящем. И это время бесценно, и этот миг, отпущенный свыше, подарен нам для того, чтобы мы наслаждались им. — Он уверенно кивнул. — И я не буду желать тебе здоровья, счастья и долголетия, ведь ты уже услышал множество поздравлений, в которых звучали именно эти слова. — Кили молчал. Фили сверкнул глазами. — Я просто хочу пожелать тебе, чтобы ты оставался самим собой. Оставайся таким же беспечным, веселым и неугомонным младший братом, на лице которого всегда расцветает улыбка. Оставайся таким, каким ты был в детстве. Оставайся таким, какой ты есть сейчас. Просто будь, Кили… Будь достоин этого прекрасного мига — беги вперед, узнавай новое, твори и восхищай мир своими творениями. Поднимайся вверх, тянись к солнцу, достигай вершин мастерства и попросту вдохновляйся этим. Влюбляйся, влюбляй в себя, влюбляйся в жизнь и свободу, люби тот край, где вырос… И не бойся падать, брат, ибо поражение — еще одна победа. А мой долг останется неизменен — я поддержу и пойму тебя, что бы ни случилось. Как бы мир ни был жесток с тобой. Как бы тебе ни было плохо. Мы же братья, ведь так?.. Я пью за тебя, брат. Кили хранил молчание. Все так же молча он привлек к себе брата, обнял его и быстро отстранился. В уголке его глаз защипали слезы. Они расчертили тоненькие соленые дорожки на щеках, когда Фили стукнулся с ним кружкой с элем. Остальные гномы открыто, но безмолвно глядели на них обоих, и только Дис тихо отвернулась: она плакала. Гости засиделись до позднего вечера. Провожая их и в сотый раз за день и выслушивая поздравления, Кили чувствовал себя уставшим до невозможного. Голова будто налилась свинцом, щеки покраснели, ноги словно кто-то набил мокрой ватой. Разбитый, он улегся в кровать и почти сразу же уснул, сквозь дрему слыша, как матушка гремит на кухне посудой, а дядя о чем-то приглушенно беседует с Фили в коридоре. Но на лице Кили сияла улыбка. Он был счастлив. Перед тем как окончательно провалиться в сон, Кили все же успел подумать о словах брата, сжать в объятьях подушку и вновь тихо улыбнуться.