Среди безмолвных гор

И снова осень. Природа готовилась ко сну, это чувствовалось даже в тревожно-тихом порыве ветра. Везде царило торжественное спокойствие. Деревья по-прежнему шумели листьями всех оттенков зеленого. Но в их кроны уже потихоньку начинали впутываться желтый и оранжевый цвета, а землю укрывал ковер их разноцветных листьев: бордовых, красных, сиреневатых и ало-розовых. Заметно похолодало, и птицы улетели в далекие теплые края; то и дело в небе можно было увидеть печальный ключ журавлей. Их голоса уносили летнюю радость, беззаботность, вместо этого принося тихую грусть. Торин и Фили шли по протоптанной, мокрой после дождя дороге, шли в молчании. Каждый думал о своем. Оба не знали, какие слова произнести для того, чтобы начать разговор и обсудить то, что давно уже не давало покоя. Но вот, решив для себя, что король должен всегда подбирать подходящие слова, Торин равнодушно поинтересовался: — Ты ведь уже принял решение, не так ли? Равнодушие его было ненастоящим — его волновало все, что касалось старшего племянника. Но он не сказал бы этого никому и никогда. — Верно, я все обдумал и взвесил тоже все, — рассеянно откликнулся Фили. — Я вправду хочу, чтобы ты взял меня с собой. Торин знал, что он так скажет, знал и в глубине души гордился его отвагой. Однако, как старшему, ему предстояло поведать Фили о рисках и опасностях, подстерегающих на пути к Железным Холмам. Между его бровями залегла озабоченная морщинка. — Подумай хорошенько, храбрец. — Я думал все лето, — немного раздраженно ответил Фили. — Помнится, ты говорил брату, что вовсе не горишь желанием идти в поход без надобности. Фили остановился. — Раньше я действительно думал, что я нужнее в Эред Луин, — сказал он раздумчиво. — Но теперь, когда угроза над жителями Холмов становится ощутимее, когда опасность все нарастает, когда они столь сильно жаждут свободы… Торин вздохнул. Звучало это все отнюдь не убедительно. Он никогда не поймет, что же на самом деле заставило его старшего племянника переменить мнение. Он молод, силен и хочет доказать это? Показать, на что способен? Раз так, неужели он стал таким безрассудным и не понимает, что домой может не вернуться? Или он не страшится опасностей? Нет, их все боятся — смерть страшна, это понял даже он, Торин. Однако как объяснить это парнишке, который вдруг загорелся желанием отправиться вслед за дядей? На войну уйти, когда еще и двадцати лет не исполнилось? — Послушай, Фили, — твердо начал Торин, — я хочу поговорить с тобой очень серьезно и правдиво. Ты уже не ребенок, поймешь меня, значит. Так вот, откровенно говоря, наши сородичи переживут, если ты останешься дома. В конце концов, бойцов у меня хватает. Я совсем не желаю калечить твою жизнь, давя на твое чувство долга родине и королю. Он помолчал. Впервые он не мог разъяснить все так, чтобы Фили не почувствовал себя трусом. А именно так себя тот чувствовал, Торин видел по глазам. — Я понимаю, ты боишься за мою жизнь, — кивнул племянник, — и это обыкновенно, я бы тоже оберегал своего племянника, если б он у меня был. Но ведь я иду по своей воле, дядя, никто не заставляет меня. Я — наследник. Как я могу отсиживаться дома, когда другие берут в руки оружие и идут на войну? Я должен быть рядом с королем, подавать пример, воодушевлять новичков… Махал, как же все запутано! Торину никогда не было так тяжело, как сейчас! С одной стороны он поощрял рвение племянника, видел и замечал его готовность к самопожертвованию. Он сам растил Фили на рассказах о битвах и славных воинах, говорил ему, что наступит день, когда тот возьмет меч и встанет рядом с дядей, плечом к плечу. Но с другой стороны, Торин вовсе не желал, чтобы этот день наступил так скоро. Не для того он воспитывал Фили бойцом, чтобы тот погибал на чужом поле боя. Пусть и погибал героем. — У тебя еще впереди вся жизнь, битв у тебя будет в избытке, — вымолвил Торин. — Я вырос, и мне представилась возможность сразиться в своей первой битве. Если перед каждым сражением ты будешь меня отговаривать, а я буду чувствовать себя трусом, будет ли у меня право называться наследником Торина Дубощита? — Страшишься косых взглядов и презрения с боку остальных? Я объявлю народу, что ты еще молод, а осаду снимать — дело опытных воинов. Народ поймет, — уверенно взглянул на него Торин. — Народ не поймет, — отрезал Фили совершенно спокойно. — Добровольцами идут юноши и помладше меня, пускай всего лишь на два-три месяца. — Но ты же принц! — Вот именно, дядя… — вздохнул племянник с какой-то невыразимой горечью. — Вот именно. Я должен драться в первых рядах. У меня хватает ума это понять. На это Торин ничего не смог ему возразить, так как сам понимал, что прямой долг Фили как наследника — отправиться на битву. О, Махал, почему его племяннику не семнадцать лет, а восемнадцать?! Было бы Фили семнадцать, Торин бы уверенно заявил, что о походе не может быть и речи из-за несовершеннолетия племянника. А так… что ему говорить? Ничего. — Погляди на этот случай с другой стороны, — посоветовал Фили. Король покачал головой, задумавшись. — Остался еще твой брат, — невесело усмехнулся он. — Тяжело ему будет отпускать тебя. К тому же, Фили, не ты ли обещал себе всегда быть рядом с ним, защищать, поддерживать? Как же ты выполнишь свое обещание, если будешь далеко, гораздо дальше, чем когда-либо? Если погибнешь? — прищурился он, внимательно глядя на племянника. — А если мы оба умрем, Фили? Дис и Кили сойдут с ума. Фили со стеклянными, неживыми, потухшими глазами повернулся к нему. — Я запутался, дядя, — тихо, почти неслышно прошептал он. — Помоги мне принять решение. Подскажи, как?.. Как, Торин, как? Торин молчал, опустив глаза. — Знаешь, — отрешенно произнес Фили, — ты всегда был примером для меня. Ты заменял мне отца, которого я не знал. Рядом с тобой нам с Кили не было страшно или неспокойно, ты одним взглядом умел поддержать нас и подбодрить. Я привык на тебя полагаться — настолько, что уже сам этого не замечаю. Я привык тебе доверять. Твое слово всегда решает все, ты же прекрасно знаешь. Помню, любые наши споры с Кили заканчивались с твоим приходом. Потому что ты старше и мудрее… И сейчас я прошу твоего совета: скажи, как мне поступить? От того, что ты скажешь, будет зависеть все. — Фили, мне кажется, что впервые я не могу тебе помочь, — печально ответил Торин. — Я слишком сильно дорожу тобой и Кили, чтобы обрекать вас на разлуку друг с другом. Но я слишком правильно воспитал тебя, чтобы отказывался последовать за мной и освобождать сородичей от гнета врагов. И ты это понимаешь. Ты быстро вырос, ты уже все понимаешь… Торин был прав. Фили принял окончательное решение, уже не сомневаясь в его правильности. Так было нужно, он сердцем чувствовал, хоть оно и обливалось кровью при мысли, что ему придется обо всем рассказать младшему брату. Будет трудно, Фили твердо знал и представлял, с чем вынужден будет столкнуться, прежде чем Кили удастся уговорить. И все же крохотный проблеск надежды мерцал в его душе — он надеялся, что брат поймет. Однако судьба не оставляет выбора, не дает легких путей, где не нужно колебаться и страдать от сомнений. Фили знал и это. Впрочем, он также был непоколебимо уверен, что тому, кто пройдет по трудному пути до конца, ни разу не сбившись с дороги, представится честь называться сильным и мудрым. Но как же нелегко дался ему разговор с матушкой! Хоть она ничем не высказала своего неодобрения, в ее прекрасных озабоченных глазах сверкал немой упрек, как бы Фили и Торин ни разглагольствовали о велении долга и принадлежности к роду Дурина. Она ничего не говорила, она молчала и не заливалась слезами. Ее глаза оставались сухими, даже когда Торин объявил, что войско собирается в путь на рассвете следующего дня. Она поджимала губы, устало обводила взглядом сына и брата, глазами задерживаясь на их лицах, словно стараясь запечатлеть их в памяти навеки. Она молчала. И это молчание для Фили было хуже всякого упрека. Он понимал, что мать переубедить не удастся. Она никогда не согласится с его выбором. Но она также была мудра, чтобы понять его и попытаться принять его решение скрепя сердце. Глядя в эти опечаленные глаза, такие же, как у него самого, Фили сидел в тишине на краю кровати. Матушка сидела напротив него, упрямо храня молчание, не желая выплакаться и разделить свое горе. Она смотрела на старшего своего сына, все больше замечая, как он вырос. И страдая от горького осознания его участи. Верно, Фили родился наследником. Это значило, что он всегда должен быть рядом с королем — куда Торин, туда и он. Дис было тяжело, она понимала, что от ее слез и упрашиваний ничего не зависит. Как и от слез многих и многих матерей, провожающих на битву своих детей. Фили видел глубокую скорбь в ее глазах, холодную решимость, смешанную с пониманием неизбежности, но не видел отчаяния. Матушка готова была бороться с собой, потому что так было нужно. Разве Торин и Фили хотели причинять ей немыслимую боль, уходя туда, откуда уже могли не вернуться? Разве она не понимала, что в том нет их вины, что виноваты лишь орки, которые захватили Железные Холмы, вынудив отправляться на войну юнцов? Она не готова была смириться с уходом самых дорогих ей гномов в глубине ранимого сердца, но также осознавала, что их нельзя не отпустить сражаться. В неспокойное для всех время невозможно удержать опытного воина, короля, предводителя Торина Дубощита и его храброго наследника Фили из рода Дурина. Невозможно. По щеке Фили скатилась слеза. Дис вздрогнула, с жалостью посмотрела на сына и обняла его. Он спрятал лицо у нее на плече, тихо и сдавленно заплакал, и матушка ласково гладила его по голове и шептала нежные слова. Сейчас Фили не был похож на воина, свирепого и больше всего на свете желающего почувствовать пьянящий азарт битвы. Глядя на него, никто не смог бы предположить, что он собирается воевать. Хоть он и родился наследником, в остальном он был обыкновенным юношей, таким же, как и множество других. Он тоже умел чувствовать радость и горечь, смеяться и плакать, любить и ненавидеть. У него были любящая и мудрая мать, стойкий и уверенный дядя, младший брат, который любил его. И почему-то Фили думалось, что именно за них ему предстоит сойтись в битве с орками. Во имя свободы всего гномьего рода, неизменно! Но за счастье родных — особенно… Кили пропадал на тренировочной площадке, и за время его отсутствия Фили привел в порядок оружие и собрал вещи. Торин отлучился по делам, но к вечеру должен был возвратиться. Матушка готовила праздничный ужин. Ведь на рассвете ее сын и брат уйдут в путь далекий, опасный, туманный… Кто знает, когда им удастся вернуться и вновь поужинать за семейным столом? О том, что сегодняшний ужин может оказаться для них последним, Дис старалась не думать. Но в какое-то мгновение из глаз ее хлынули предательские слезы. Понадобилось много времени, чтобы унять их да вновь натянуть на лицо маску твердости и спокойствия. Оружие Фили сияло, как новенькое, походная торба стояла у кровати, нужная одежда лежала на стуле. Ему было нечем заняться. Он решил почитать книгу, но только приблизился к шкафу, сразу же понял, что читать ему расхотелось. Да и проникнуться чужой историей у него не получится, Фили ощущал это. У него не было желания ни прогуляться, ни поработать в кузнице, ни поупражняться с мечом. Ничего он не хотел. Однако занимать себя чем-то было необходимо, ибо лишь так удавалось избавиться от назойливых мыслей, лезущих в голову, как мухи лезут на сладкое. Чем больше Фили думал, тем горше ему становилось. Чем больше мыслей проникало в сознание, тем печальнее и тревожнее ему было. Невеселый это был вечер. Торин сидел на дальнем конце стола, молчаливо и мрачно. Дис отрешенно глядела перед собой. Фили склонился над своей тарелкой, пытаясь разжевать кусок мяса, который никак не хотел лезть ему в горло. О Кили до сих пор не было ни слуху ни духу, но все твердо были уверены, что самое меньшее минут через десять он прибежит и как ни в чем ни бывало сядет за стол. Будет по обыкновению радостно болтать, похваливая мамин пирог с патокой, будет спрашивать, отчего брат такой кислый, попытается рассмешить дядю. И, думая об этом, никто из присутствующих не знал, как сказать про уход Торина и Фили. Как сообщить Кили о том, что два родных гнома уходят воевать?.. Через некоторое время в прихожей послышалась возня, и миг спустя на кухню влетел Кили. Отдуваясь, он пытался сказать что-то, но не мог. Переведя дыхание, он схватил свою тарелку и плюхнулся на скамью рядом с братом. — Говорю, сегодня нам парни на пони дали покататься, — тараторил он, — и я на скаку достал стрелу и разок попал в «яблочко»! Я имею в виду, пони не останавливался, и я стрельнул в центр мишени! Представляете? Он заулыбался, почесал затылок и повернулся к Фили. Тот сидел с каменным лицом. — Ты чего такой мрачный, братец? — обеспокоенно спросил Кили, положив руку ему на плечо. — У тебя жар?.. Да нет, кажется, лоб не горячий. У тебя болит живот? Нет? Что же тогда? Тебе нехорошо, так? Слушай, ложись-ка ты сейчас спать: если к утру не почувствуешь себя лучше, значит, заболел. Иди-иди. Фили поднялся, подошел к двери, но не вышел из комнаты, а прислонился спиной к стене и остался стоять со скрещенными на груди руками. Кили одарил его непонимающим взглядом. Тем временем Торин поднялся, тоже приблизился к Фили и негромко произнес: — Кили, мы должны тебе кое-что сказать. У того возникло плохое предчувствие. Он по привычке поглядел на брата, но Фили смотрел в окно, делая вид, что не замечает направленных на него растерянных глаз. — Твой брат принял решение, — ровным голосом проговорил Торин, — и с рассветом мы отправляемся в путь. Нас не будет около шести-восьми месяцев: идти придется долго, да еще и зима на носу. Не хотелось бы мне, конечно, вынуждать гномов мерзнуть и спать на промороженной земле, однако медлить нельзя: Даину требуется помощь. Так что попрощайся с братом, завтра он уходит. Кили ошарашено посмотрел на брата, по-прежнему равнодушного ко всему. И неуверенно улыбнулся. — Шутка это, дядя? Шутка! Вы меня разыграть решили! — изобразил подобие смеха он. Подлетел к брату, заслонил его собой, вцепившись ему в руку. — Это не может быть действительностью, дядя. Мне же брат живой и здоровый нужен, — усмехнулся он. — Ты бы никогда не взял его с собой на кровавое поле, ты же дорожишь им, верно? Да и я его люблю, чтобы дать умереть. — Кили нервно рассмеялся, сильнее сжимая руку Фили. Где-то в глубине души он уже понимал, что Торин говорит серьезно, но отказывался принимать это. Ему стало страшно. — Нет, Кили, я не шучу, — бесстрастно сказал Торин. — Шутишь! — упрямо повторил Кили. — Шутишь! Этого не может быть! — Это случилось, племянник, — терпеливо произнес дядя, — и тебе остается лишь пожелать брату удачи. С рассветом мы отправляемся в путь. — С рассветом? — вновь заулыбался Кили. — С каким рассветом? Завтра, правильно? — Кили… — Никуда вы не пойдете, — сдвинул брови тот, неодобрительно усмехнувшись. — Фили не готов, он не может… — Ему исполнилось восемнадцать лет, а значит, он вполне может вступить в мое войско, — ответил Торин. Как у него только получалось сохранять спокойствие? Кили быстро помотал головой, вжимаясь в брата. — Дурацкий указ не способен поломать жизнь Фили, — забормотал он, обращаясь то ли к дяде, то ли к матушке, то ли к самому себе. — Все ведь понимают, что после битвы жизнь молодого воина почти что загублена. А понимаешь ли ты, дядя? — Фили — наследник, — хладнокровно промолвил Торин. — Его место на поле боя. — Его место рядом со мной! — ощетинился Кили, все еще закрывая брата с собой, словно надеясь уберечь его от слов короля. — Он еще слишком молод, неужели ты не понимаешь, дядя? — умоляюще протянул он. — Ему бы еще по гулянкам бегать, а не на войне воевать. — Отнюдь. У Кили кончилось терпение. Он бросился на Торина с кулаками, но тот равнодушно застыл, даже не подняв руку. Фили вовремя удержал брата: еще бы миг, и дядя бы на себе испытал гнев младшего племянника. — Это ты виноват… — со злостью прошипел Кили, сверля Торина черным взглядом. — Это ты виноват! — закричал он. — Держу пари, что перед Битвой при Азанулбизаре ты вел себя так же! Издал указ, что всем совершеннолетним нужно отправляться воевать независимо от их желания! Матери так же плакали, отцы так же рвали на себе бороды от горя! Братья так же страдали! — Такая жизнь, — горько проговорил Торин. — Думаешь, легко собрать войско? Кто хочет воевать? Лишь немногие… — Ты отнял у меня отца и второго дядю! — бешено вскинулся Кили, вырываясь. — А теперь ты хочешь отнять у меня брата! — Рано или поздно ему бы пришлось уйти. — Я тебя ненавижу! — прокричал Кили, захлебываясь яростью. — Я ненавижу, ненавижу тебя! Если мой брат умрет, это будет на твоей совести! — Ненавидь дальше, — спокойно ответил Торин. — Только тебе в голову не приходит, что ты сейчас ведешь себя, как трус. — Я трус?! — ошеломленно воскликнул младший племянник. — Да я тебе сейчас покажу, как обрекать Фили на верную смерть, Торин Дубощит! Ты у меня узнаешь, что такое оплакивать мертвого брата! Я тебе покажу сейчас! — Покажи. — Торин изменился в лице. Приблизившись к Кили, он взял его за подбородок, вынуждая их глаза встретиться. — Покажи мне, храбрый Кили из рода Дурина, сын воина Гроди и принцессы Дис. Чего тебе стоит меня ударить? — Пускай Фили меня отпустит, и я тебя ударю, — злобно процедил Кили. Его глаза почернели. — Он делает мне больно своей стальной хваткой. — Тебе больно? — Торин сочувственно погладил его по щеке. Развернулся и влепил ему затрещину. — Я могу добавить! Его старший племянник и сестра разом ахнули. От неожиданности Фили выпустил брата из рук, и тот сжал ладони в кулаки. Кинувшись на Торина, он рассчитывал нанести удар точно ему в живот, но Торин в мгновение ока заломил ему руки за спину и оттолкнул от себя. — Иди в свою комнату, недоросток, — чуть вздернув бровь, произнес он, — и подумай над своим поведением. А когда поймешь, что натворил, придешь и извинишься. И запомни: я не потерплю оскорблений. Приказ понятен? — Да! — выпалил Кили. Повернулся и убежал наверх. Оставив матушку и дядю выяснять, правильно ли поступил Торин, ударив Кили и тем самым задев его достоинство, Фили поднялся по лестнице и распахнул дверь в их комнату. Кили лежал на кровати, отвернувшись к стене. Не поднял головы, когда старший тихо позвал его по имени, безучастно вздохнув на вопрос о самочувствии, словно обращались и не к нему. Соизволил поглядеть на брата лишь спустя некоторое время. И во взгляде его было столько боли, глубокой печали и еще чего-то такого от осознания неизбежного, что Фили, сдерживаясь, молча поцеловал его в лоб и лег спать. В голове было пусто.