Среди безмолвных гор

Рассвет был ранним. Фили проснулся около четырех часов утра, разлепил заспанные глаза, сонно встал и принялся одеваться. Умывшись, он наконец стряхнул с себя остатки сна. Вернувшись в комнату, улыбнулся при виде умиротворенно посапывающего младшего брата, ласково погладил его по голове. Так не хочется оставлять его! Но он должен. Правильно сказал вчера Торин, его место на поле боя. Вздохнув, Фили осторожно подхватил оружие, чтобы оно ненароком не загремело. Будить брата и устраивать долгие проводы не хотелось. Впрочем, чуть только он отворил дверь, со стороны Кили послышался вздох. Младший распахнул глаза, сосредоточил взгляд на брате и медленно свесил ноги с кровати. Не отрывая глаз от Фили, встал и пошел умываться. Старший вздохнул, но ничего не сказал, только подождал Кили, тот быстро оделся, и они вдвоем молча направились вниз. Матушка уже встала и готовила завтрак. Глаза у нее были красные, словно она недавно плакала, руки слегка подрагивали, когда она ставила перед сыновьями тарелки с омлетом. Торин безмолвствовал, докуривая свою трубку, взгляд его не выражал ничего, кроме озабоченности и тревоги. Кили исподлобья косился на дядю, однако тот не обращал на него внимания. Им удостаивались лишь трубка да табак, которым Торин набивал ее второй раз. Вся семья была подавлена незримым предчувствием нехорошего, что должно было случиться за все долгое время похода. Никто и не пытался отрицать. Снарядив пони, Торин и Фили тихо вывели их на дорогу возле дома. Отсюда им предстояло начать свой путь, проделать его до замка Торина, а оттуда — на Север, до самого перевала Железных Холмов. Поход обещал быть долгим и утомительным. Зная это, матушка положила в котомку старшего сына побольше еды, хоть брат ее и отговаривал. Но во всем, что касалось проводов Фили, она разбиралась сама. Осыпая поцелуями и орошая слезами его лицо, она прижимала его голову к груди и брала с него обещания вернуться домой. И Фили обещал, хотя разум его надрывно кричал, что от него ничего не зависит. Даже наиболее осмотрительный гном может погибнуть, что же говорить о нем, Фили? Откуда-то из лесу вдруг выбежала Мариэтта. Заметно было, что она плакала и одевалась наспех, стараясь успеть и застать Фили возле его дома. Подбежала к нему, начала что-то спрашивать онемевшими губами, прижиматься к нему и ронять слезы ему на грудь. Смущенно обнимая ее, Фили упрямо гнул свое: «Нет, я уйду с Торином. Нет, я не останусь здесь. Нет, я не погибну, даже не думай». Живой огонек надежды в ее глазах потухал отчаянно и неслышно после каждого его слова. По щекам катились прозрачные тяжелые слезы, капали на пыльную дорогу. Плечи дрожали, голос совсем осип от плача. Она понимала, что может больше никогда не увидеть Фили. Ее губы подались вперед и прижались к его губам долгим, трепетным, пьянящим и сводящим с ума поцелуем. Торин вежливо отвернулся, Кили же не моргая глядел на влюбленных. В иную пору он бы расхохотался и побежал рассказывать о поцелуе всей деревне, придумал бы прозвище для этих двоих, дразнил бы их «неразлучной парочкой»… Но сейчас возможность была неподходящей. Его брат и Мариэтта действительно сильно любили друг друга, видно это было по их горящим глазам. Они бы отдали все, чтобы миг разлуки никогда не наступил. Они целовались горько, робко, осознавая, что это может быть их последний раз, накладывая на губы друг друга отпечаток пламенной, отчаянной нежности. Это было красиво и грустно, даже Кили признал. Создавалось незабываемое впечатление, любовь разрывала и вместе с тем зашивала раны на сердцах влюбленных, тоска выливалась в поцелуй, столь осторожный и горячий одновременно. Но вот Фили сжал девушку напоследок в объятьях и вздохнул: — Уходи, Мариэтта, ведь если я не попрощаюсь с тобой сейчас, я не попрощаюсь с тобой никогда. — Береги себя, — прошептала она, не противясь ему. Очертания ее фигуры вскоре скрылись за рассветной дымкой вдалеке. Фили повернулся к брату, хотел было что-то произнести, но лишь понуро вздохнул и развел руками. — Я не знаю, что сказать тебе, — тихо произнес он. — А мне и не нужны твои слова, — надменно вымолвил Кили, равнодушно пожав плечами. — Ты встрял в это дело, сам теперь и расхлебывай. Мне-то что до этого? Торин, конечно, виноват, что поступил так с тобой, но у тебя должна быть своя голова на плечах. Соображать ты должен. — Когда-нибудь ты поймешь меня, — возразил ему брат. — Когда ты погибнешь? Тогда я пойму, как сильно ошибался? — Нужно верить, что не погибну. — Верить! — Кили фыркнул. — Верно, многих спасает вера. Лишь когда дело доходит до действительности, эти самые гномы отрицают случившееся и беспомощно спрашивают у судьбы: «Как же так? Мы ведь верили!»… — он внезапно развеселился. — Верить! Верить — это душу открывать тщетным надеждам, принуждать себя думать, что все будет совсем не так, как задумано судьбой… А потом эти надежды разбиваются вдребезги! — Он вынул из кармана кусочек стекла и с размаху бросил его на острые камни. Послышался звон. — Вот так, вдребезги! Надежда тухнет, словно свеча в ночи, диким ужасом разливается по венам, когда тебе говорят, что твоего брата больше нет! Не проще ли вовсе не надеяться? Не лучше ли позабыть о вере? Попросту хладнокровно вычислять все риски? Готовиться к худшему, чтобы больно потом не было?! В нем закипала злость, он яростно сверкал потемневшими глазами и сверлил взором растерянного старшего брата. Фили явно не представлял, что ответить на вспышку гнева с боку младшего. — Я же наследник рода Дурина, — наконец пробормотал он, — я должен биться плечом к плечу с королем. Это мой долг. И тут Кили сорвался. Глаза его насмешливо полыхнули упрямым огнем, губы скривились в усмешке, ресницы задрожали. Он сдержался, не бросился на брата с кулаками, вместо этого спокойно поглядывая на него. Его рот приоткрылся, и из груди вырвался тихий хриплый смешок. Постепенно Кили начинал смеяться громче, с какой-то немыслимой обидой, очень странно и очень пугающе. Со стороны можно было решить, что он одержим. — Наследник, значит! — веселился он, хохоча настолько сильно, что его хохот эхом разлетался под рассветным небом. — Наследник! Если ты наследник, то твое место на войне! Убирайся! Поспеши на свою войну, иди к ней, найди ее раньше, чем она найдет тебя! Иди же! — Кили… Тот заливался пронзительным хохотом, катаясь по земле, протягивая руки к небу, словно прося облака взглянуть на него. Он хохотал неудержимо, зло и страшно, чуть ли не сходя с ума от своего хохота, и по лицу его катились веселые слезы. Фили в страхе умолял его прекратить, но его мольбы вскоре прервались: Торин сурово поглядел на обоих братьев и обратился к старшему своему племяннику, сказав, что им пора отправлять в путь. Фили беспомощно посмотрел на дядю, на брата, по-прежнему горько смеющегося непонятно над чем, выдохнул и одним грациозным движением тела вскочил на пони. — Прощай, братишка, — вздохнул он себе под нос. — Погибай на войне! — выпалил Кили ему в лицо, не в силах унять хриплый смех. — И не возвращайся назад, оставь нас с матушкой одних! Мы это заслужили, о потомок Великого Дурина, наследный принц Эред Луин, племянник славного Торина Дубощита! — Ну, хватит, — решительно промолвил Торин, отцепил руки Кили от стремян брата, легонько отодвинул его и наклонился к Дис. Фили удалось разобрать лишь малую толику отдельных слов. Дядя что-то говорил о сильном потрясении младшего племянника, просил их матушку присматривать за Кили, беречь себя и не тревожиться о походе. Потом он выпрямился, запрыгнул в седло своего пони, смерил жалостливым взглядом Кили, содрогающегося от отчаянного хохота, кивнул Фили и, не оглядываясь, натянул поводья, направляя скакуна вперед, по направлению к лесу, навстречу опасностям и лишениям дальней и трудной дороги. Кили глядел им вслед долго. Незаметно его хохот начинал переходить в громкие, сдавленные рыдания. Горько же он плакал, упав на колени и накрывая голову руками, словно надеясь защититься от воинственного мира. Короткий, прерывистый вздох. Всхлип. И снова вздох… Звучание собственного плача барабанами монотонно стучало внутри головы, словно разрывая сознание на части. Разгоряченная кровь потоками боли и скорби приливала к щекам, заставляя глаза пылать, вынуждая ресницы смаргивать мутную пелену новых соленых слез. Он рыдал, как двухлетний ребенок, у которого отняли любимую игрушку и пригрозили больше никогда ее не вернуть. Но сейчас место игрушки занимала куда более важная вещь. Битва могла отнять жизнь его старшего брата. Никому ведь еще не удалось обвести вокруг пальца старуху-смерть! Когда он выплакал все слезы, то поднялся с колен и побрел в дом. Там его ждала молчаливая матушка. Но при виде сына она, обеспокоенно поправив прядь волос, осторожно поинтересовалась: — Что же насчет твоего брата? Кили содрогнулся всем телом, кашлянул и, пытаясь изображать отрешенное равнодушие, дрожащим голосом проговорил: — Пускай поступает, как хочет. Меня не касается его выбор. Он сам… Запнулся. Поднял растерянные глаза на матушку, слегка сдвинув брови в подобие ломаных дуг. Так глядел долго и тихо, ожидая ответа от мамы, немым взглядом передавая ей все то, что накопилось в собственном ранимом сердце, одновременно спрашивая у нее мудрого совета, умоляя о поддержке, защите и ласковом слове, которым она всегда умела отвадить любые беды. Дис вздохнула. — Ох, Кили… И обняла сына, прижимая к груди так крепко, словно этим надеясь уберечь его от мучительно долгого ожидания, через которое им вдвоем предстояло пройти. * * * Более месяца прошло с тех пор. Осень окончательно вступила в свои права — заметно похолодало, на деревьях почти не осталось листьев. Все они опали. Сморщенные, коричневато-черные, они тихо лежали на земле и мокли под неистовыми октябрьскими дождями. Все чаще по утрам холодный таинственный туман окутывал очертания деревьев и домов, заставляя испытывать загадочное чувство беззащитности. Поля и леса молчаливо замерли, и всякое движение прекратилось. Уныние укрыло землю мягким серым ковром, отражая цвет неба. Теперь то стало невыразительным, пустым, и только проблески белых облаков иногда рассеивали пелену его мрачности. Кили почти не приходил домой. Отныне он пропадал в лесах Синих гор больше обычного, скитаясь по тусклым полянам и сонным долинам, лазая по деревьям и часами сидя на их крепких ветвях. Дома он не знал покоя. Все напоминало ему о брате: и забытая кровать в их комнате, и кресло у камина, в котором Фили любил рассказывать придуманные истории, и сам камин. Кили не мог спокойно глядеть на одинокий стул за столом, на сарай, в котором они с братом зачастую мастерили что-нибудь из дерева, на двор, в котором они устраивали шутливые бои. Когда матушке все же удавалось уговорить его посидеть дома, Кили ходил неприкаянный, отсутствующе и подолгу замирая возле какой-нибудь вещи, так или иначе связанной с Фили, и разглядывал ее столь внимательно, что становилось страшно. Весь день Кили бродил по деревне. На обед он тоже не возвращался домой. Перекусывал в какой-нибудь таверне на окраине и шел дальше, ужинал уже в ином месте, дожидался заката и только тогда приходил к матушке. Она сердилась, плакала и просила его быть дома, но он не слышал ее, отрешенно глядя куда-то поверх ее плеча. Затем удалялся к себе, ложился на кровать и сверлил глазами темноту. Заснуть у него не получалось. Разные пугающие мысли лезли в голову, он гадал, жив его брат или уже мертв, и оттого ему становилось по-настоящему жутко и неуютно. Когда сон слегка притуплял боль от зловещих образов мертвого брата, Кили начинали сниться кошмары. Он задыхался, просыпался в холодном поту посреди ночи. Да так и не закрывал глаз до рассвета, сидя на краю кровати и думая. Всю злость на себя, что не отправился вместе с Фили, на брата, что покинул его, на дядю, что позволил последовать туда, откуда не возвращаются, Кили выплескивал на тренировках. Он, не помня себя, хватал самый тяжелый меч, заносил его над самодельным чучелом и превращался в саму ярость. Он неистово рубил ни в чем не повинные деревянные и соломенные фигуры. Он ломал их, крушил и колотил мечом по их головам, вонзал оружие в их мягкие животы, словно надеясь вспороть их до крови. Когда чучела превращались в некое подобие тряпок, Кили бросал меч и принимался бить их кулаками. В каждый удар он вкладывал все свое отчаяние, весь свой страх за брата и дядю, весь гнев. Бедные чучела вскоре становились пухом и прахом, разлетаясь по двору кусками соломы, из которой недавно были сотворены. Кили останавливался. Собирал солому в мешки, перевязывал веревками и углем рисовал глаза, рот и нос. И все повторялось заново. Поначалу, видя его старание в ратном деле, мечники постарше предлагали устроить поединок на мечах. Кили соглашался. Брал клинок в руки, становился напротив противника… Дальше его глаза застилал тяжелый туман, и он уже ничего не слышал кроме звона холодной стали оружия, ничего не чувствовал кроме желания выиграть сражение. Вместо гнома-соперника ему виделся орк. И он, полыхая праведным гневом, наносил удары жестче и сильнее, горя черным огнем ярости, желая лишь одного: отомстить за брата. Он уже не задумывался, опасны ли его приемы, запрещены ли между тренирующимися, трудны ли. Он попросту сражался, да так отчаянно, словно от этого зависели жизни брата и дяди. Он уже не мог остановиться даже когда бой объявляли оконченным. Приходилось остальным набирать воды в кувшин и брызгать ею Кили в лицо, приводя его в чувство. Страшно было видеть этот блеск в его темных глазах, ощущать его жажду мести, понимать, что он не задумывается о последствиях для противника. Его начали сторониться. Мрачнея, Кили стал замечать, что с его приходом на тренировочную площадку все больше и больше народу расходится по домам. Немногие оставались, однако и они косились на него напрямик, перешептывались между собой и крутили пальцами у виска. Кили это раздражало. Он вызывал нахалов на честный бой, но они отнекивались и боязливо семенили к выходу. Именно, его начали бояться даже те, кто были раза в два старше и сильнее его. Только Гримма да Мариэтта его не чурались, хотя и не скрывали своей жалости. Кили привязался к ним, а они, в свою очередь, стали чаще навещать его, когда он был дома, или шли его разыскивать, когда он пропадал в одном из многочисленных лесов Эред Луин. Троица проводила время вместе, беседуя о разных вещах, связанных с искусством ратного дела. Об одном Мариэтта и Гримма старались не заводить разговор: Фили. Они сочувствовали Кили, старались не бередить его рану напоминаниями о брате, пытались развеселить его. Он и впрямь становился менее ожесточенным. Пробовал смеяться, но горло словно сдавливало железными тисками, и у него выходило лишь улыбаться краешками губ, робко и неуверенно. Кили был частым гостей и у Мариэтты, и у Гриммы. Обычно он все-таки ходил к Мариэтте, ведь до его второй подруги было далеко идти. Но и если возможность выдавалась, Кили не задумываясь преодолевал два часа пути через лес, выходил на опушку, пересекал поле и стучал в дверь дома маленькой лучницы. Зачастую она открывала сама, ибо ее отец и братья работали и были заняты. Однако иногда вся семья собиралась за столом, и Кили так же радушно принимали, кормили его ужином, расспрашивали о новостях в его родной деревеньке. Братья Гриммы оказались прирожденными лучниками и на досуге показывали Кили свое мастерство стрельбы. Он охотно учился чему-то новому, соревновался с ними и даже выглядел счастливым. Хотя, конечно же, это было не так. Он невыразимо тосковал по брату, и счастье для него заключалось в том, чтобы увидеть Фили живым и здоровым. Но рядом с веселыми членами семьи Гриммы он на время проникался их весельем. Его глаза горели довольным и азартным огнем, как раньше, а губы чаще расплывались в улыбке. Кили украдкой посматривал на стоящий в углу рояль, не решаясь исполнить одну из своих пьес, боясь выдать свое умение игры. Гримма, хоть и ведала о его таланте, молчала и помнила об уговоре никому не рассказывать. Так продолжалось долго. Но вот однажды ее братья, толкая друг друга, со смехом подлетели к инструменту и принялись играть. Потом, довольно обернувшись к Кили, спросили его, хороша ли их игра на рояле. Кили промолчал и, сев за рояль, заиграл столь прекрасно и с такой самоотдачей, что все невольно поразились. После этого лучник часто стал играть по вечерам. Он забывался в напевах седой старины, вкладывая в рояль свое сердце, играя так, будто ему представилась возможность сделать это в последний раз. Слушатели сидели в кругу у камина. Молчали и просили исполнить что-нибудь еще, едва Кили опускал руки на колени. Не забывал он и о рояле в заброшенном доме за лесом. Нередко ходил туда сам и водил подруг, показывая им комнаты и вспоминая о занятиях с Ариадэлью. Они поражались, выслушивая историю об Эритаре, который погиб в день нападения дракона на Эребор. Затаивали дыхание, когда Кили рассказывал им о том, как эльфийка учила его играть. Переживали за нее вместе с ним, когда он начинал вслух гадать, в безопасности ли она. Задумчиво глядели на разведенный огонь вместе с отрешенным Кили. И дружба их крепла день ото дня, и узы, соединяющие их, становились настолько прочными, что они уже не могли представить себя друг без друга. В тот день ничто не предвещало беды. Кили, Гримма и Мариэтта по обыкновению встретились возле большого камня в условленном месте. Кили как всегда выглядел подавленным, и две подруги решили его подбодрить. Они рассказывали шутливые истории, и улыбка на его лице сумела продержаться дольше обычного. Однако частично его настроение зависело от погоды, которая выдалась скорее плохой, чем хорошей: небо гнетуще тяжелело над лесом, хмурыми тучами собирая по капле дождь. Ветряные порывы чуть ли не сбивали путников с ног. Все, что окружало их, сжалось и поникло, словно горя желанием спрятаться от неведомого врага. Впрочем, такая погода была частой в ноябре, поэтому никто из друзей не обращал внимания на хмурые небеса. Все надеялись укрыться от непогоды в доме за лесом, а заодно послушать игру Кили и понаблюдать за тем, как согревающий огонь лижет дрова за каминной решеткой. Собирался дождь. Гримма поежилась и обхватила себя руками, задрав голову вверх и пытаясь определить, с какой стороны неба дождь польет сильнее. Внезапно в небесах полыхнула молния, землю сотряс оглушительный звук грома, и троица подскочила на месте, причем Мариэтта невольно вскрикнула. Переглянувшись с Кили, она молча взяла Гримму за руку и поспешила укрыться под ветвями ближайшего дерева. Однако Кили покачал головой и указал в сторону чащи. Вздохнув, девушка еще раз взглянула в серое томное небо и последовала за лучником, озабоченно оборачиваясь и бросая встревоженные взгляды на Гримму, мелко подрагивающую от холода и недоброго предчувствия. — Возможно, нам стоит вернуться, Кили? — спросили обе одновременно, но тот, к кому они обращались, уверенно шел по тропе и едва ли слышал их. Они остановились лишь невдалеке от дома. К тому времени Гримму уже начинала бить дрожь — Мариэтта обнимала ее за плечи и укоризненно поглядывала на Кили. Тот замер в полном молчании, раздумчиво и печально обводя взглядом дом, отчего-то не решаясь войти внутрь и растопить камин. Он полностью ушел в свои мысли, не обращая внимания на происходящее вокруг, не замечая даже дождь, который мелкими каплями падал с неба, ударяясь об твердые кроны деревьев и его крепкие плечи. Мариэтта и Гримма жались друг к дружке, тоскливо посматривая на крыльцо. Наконец, старшая из них не вытерпела. — Почему ты не заходишь, Кили? Мы же вымокнем до нитки, если не поторопимся! — Подождите, не надо туда ходить. — По какой причине, позволь узнать? Погляди-ка вверх: дождь усиливается, начинается гроза. Гримма кашляет, ей нужно в тепло. — Если не… Никто не осознал даже, что произошло. В один миг потемнело. Сверкнула молния. Послышался звонкий скрежет, словно целое небо разорвалось пополам, и землю потряс раскатистый гул грома. Глаза друзей на мгновение вновь ослепила тонкая сияющая бело-золотая полоса, стремительно устремляющаяся по направлению к крыше дома. Дождь полил со столь страшной силой, что перед гномами встала стена воды. Сквозь водную пелену был неясно слышен бушующий гром на другом конце неба, пронзительный и насмешливый свист ветра, а вспышки в небесах подсвечивали облака отчетливым белым светом. — Молния! — донесся до Мариэтты отчаянный крик Кили. — Там молния, молния! Девушка вскинула взор туда, куда была направлена рука гнома. От ужаса у нее расширились глаза: молния попала в крышу дома, и он загорелся. Ненасытное пламя буйствовало на стенах, пожирая дерево, забираясь в окна и выжигая оконные рамы. Дом задрожал и под тягучий напев оглушительного грома накренился вправо. Огонь неистово сверкал, охватив все четыре стены, распространяясь внутрь и бушуя снаружи. Оранжево-багровые языки пламени лизали дверь, крышу, столб огня взвился вверх со страшным шумом и шипением. Сильнейшие порывы дождя не могли потушить настоящий пожар, прокатившийся по дому. Огонь сметал его, как соломинку. В мгновение ока дом покосился и рухнул. — Кили!.. — вдруг завопила Гримма. К ужасу подруг тот бросился к разрушенному жилищу, чуть ли не прыгая в огонь. Он принялся в сокрушении заламывать руки и, не обращая внимания ни на дождь, ни на гром и молнии, ни на опасность, попытался затоптать искры пламени, как зачастую затаптывал догоревшие угли костра. Но вышло хуже. Яркое желтое пламя перекинулось на его плащ. Он заметался, начал наматывать круги вокруг того, что осталось от дома, стараясь скинуть загоревшийся плащ. Когда у него получилось избавиться от воспламенившегося предмета одежды, пламя нещадно дожирало куски древесины, пылая раскаленными углями и оставляя после себя лишь пепел. Мариэтте и Гримме оставалось только молиться, чтобы от пылающих обломков не загорелся целый лес. Кили же продолжал делать попытки остановить огонь. Он лез в глубину устрашающего алого пламени, отчаянно стремясь спасти хоть что-нибудь из мебели. Однако голодное шипение огня не оставляло никаких надежд — пожар разгорелся с такой силой, что уберечь от его страшной мощи нельзя было ничего. Рокот грома достиг, казалось, наибольшей громкости, и от этого глухого звука закладывало уши, заставляло стучать кровь в сердце быстрее, накрывать голову руками и попросту бежать, спасаться от небесных барабанов. Молниями освещался мир вокруг. — Нельзя так оставить!.. — верещал Кили от бессилия. — Нельзя позволить загореться еще и лесу! — Отойди оттуда, ради Махала! — умоляла Мариэтта, закрывая собой Гримму. В глазах обеих застыл ужас. Высокая деревянная колонна, охваченная неудержимым бешеным пламенем, с грохотом повалилась вниз. Кили вовремя успел отскочить назад, иначе бы она похоронила его под тяжестью своего веса. Дерево исчезло в столбе дикого ярого огня, а некоторые обломки превратились в выжженный черный пепел. Мариэтта в отчаянии кинулась к Кили, схватила его за капюшон и силой оттащила к Гримме. После чего подтолкнула обоих вперед, вынуждая их отвернуться от развернувшегося ужасного зрелища, и утянула за собой. Втроем они опрометью побежали через мрачный и негостеприимный лес. От быстрого бега они задыхались, но не желали останавливаться и стать добычей огня или молнии. Никто из них не знал, начался ли пожар в лесу. Однако они спешили прочь, домой, стремясь отбежать подальше от бушующего пламени. В конце концов, опасность была позади. Друзья оказались на безопасном расстоянии от пожара. Втроем они добежали до большого валуна, приостановились и отдышались. Кили обреченно повалился на землю, животом в хлюпкую грязь. Издал стон. — Все пропало! — воскликнул он с болью в голосе. — Все пропало! — Не переживай, ты можешь приходить к нам в гости и играть на нашем рояле, — попыталась утешить его Гримма, шмыгнув носом. Она чихнула, и от зоркого глаза Мариэтты это не укрылось. — Нужно было уходить, как только она начала дрожать, — осуждающе проговорила девушка, поглядев на Кили. — Теперь она наверняка заболеет. — Если бы мы зашли в дом, мы бы погибли! — рассердился тот, ударив грязь кулаком, отчего она разлетелась в стороны. — Нам несказанно повезло! — Ох, это я виновата, — тихо вздохнула Мариэтта, опустив голову. Кили поднялся и задумчиво уставился в небо, из которого по-прежнему лило, как из ведра. — Нет, не виновата, — твердо сказал он, — не виновата. Никто из нас не виноват…