Среди безмолвных гор

— Добрый день, — вежливо поздоровался Кили, когда дверь распахнулась. — Гримма уже поправилась? — К сожалению, нет, — понуро ответил Дарк, старший из братьев маленькой лучницы. — Она по-прежнему кашляет. — Ясно, спасибо, — быстро отпарировал Кили, отступив на шаг и собравшись уходить. — Может, зайдешь, выпьешь чаю? Мы как раз испекли пирожки. — Нет, благодарю вас, не стоит. Кили попрощался с Дарком и побрел в сторону леса. Он чувствовал себя виноватым, ведь это он повел подруг через ту злополучную чащу в плохую погоду. Хорошо, что Гримма обошлась лишь кашлем, а Мариэтта только слегка простудилась. Сам Кили уверял матушку, что он здоров как бык, однако она все-таки заставила его улечься в постель и принять пару лекарств. Прошла неделя, прежде чем она согласилась выпустить его на улицу, строго-настрого запретив бродить по лесам и незнакомым тавернам. Но когда это он исполнял чьи-либо приказания? Лес прекрасно передавал душевное состояние Кили. Он выглядел пустым и мрачным — коварная поздняя осень сделала его таким, инеем посеребрив траву и заросли кустов, холодом разогнав его обитателей по норам и дуплам. Лес потускнел, словно серебро от времени. Ни единого звука не доносилось с полых серых небес, никто не кричал взволнованно разнообразными громкими голосами. Никто не нарушал покой вековечных деревьев, и те застыли под покровом тяжелого дня, молчаливо и грозно, отчасти безнадежно вглядываясь вдаль. Жесткая, почти выцветшая трава окрасилась в бледно-зеленый цвет. Цветы подверглись нападению уныния, спрятав свои робкие головки, а то и вовсе лишившись привлекательности. Лес уже спал, это чувствовалось в застывшем воздухе, в немом голосе осени, в печальном зове ветра, обитающего наверху и играющего с тонкими шершавыми ветками. Говорят, что осень красива. Возможно, это и правдивое утверждение. Во всяком случае, осень действительно способна подарить природе изобилие красок и запахов. Вспомнить только, как пахнет мокрая земля после осеннего проливного ливня, как шуршат разноцветные листья, когда ступаешь по ним тихо и осторожно, стараясь не помять золотой мягкий ковер. Как отдаляется и приближается задумчивый глубокий голос ветра — порывистого, бурного и, наоборот, ласкового и нежного. Как таят во рту спелые румяные яблоки, как вихрем прокатываются противоречивые чувства в глубине сердца, когда видишь усталый ключ улетающих журавлей. Кили не раз видел осень именно такой — рыжей юной и смеющейся девицей. Не единожды отмечал, как обворожительны порою равнины и горы, когда осень неслышно дотрагивается до них красочной рукой. Однако из-за того, что брат нарушил свое слово и ушел с дядей, к горлу Кили то и дело подкатывал горький комок. Осень виделась ему жестокой и ледяной. Ведь именно осенью Торин и Фили ушли, оставив его одного. Значит, это осень и только осень виновата в том, что самые родные гномы отправились туда, откуда уже могут не вернуться. Если бы он только пошел за ними! Если бы Торин разрешил ему быть рядом с братом в свои четырнадцать лет! Если бы Кили только постарался уговорить дядю! Если бы он незаметно пробрался в ряды войска и погиб вместе с братом! Ибо если погибнет лишь Фили, Кили уже не сможет жить привычной жизнью. Да и более того, он уже не сможет попросту жить, дышать воздухом и думать, что его брат уже никогда не будет вдыхать этот воздух вместе с ним. Сердце разорвется на мелкие части, если ему принесут известие о том, что его брат погиб. Тогда Кили кинется на первого попавшегося орка без оружия. В этом он был твердо уверен. Навязчивые «если бы» крутились у него в мыслях, он думал и думал о своем «что бы было, если бы…». Он устал рассматривать всевозможные раздумья, идеи, которые все приходили и приходили в голову, не давая никакой возможности держать себя в руках. Он устал гадать, что бы было, если бы он отправился на битву тоже. Устал смертельно и все же не мог остановиться. Мысли превратились в его одержимость, он стал зависим от них, как многие постепенно привыкают выпивать слишком много эля и становятся зависимы от этого. Близилось время обеда, но у Кили не было никакого аппетита. Он почти всегда прислушивался к своему животу, но тот не подавал знаков. Кили не был голоден. Он неохотно ел даже свои излюбленные с детства блюда, что уж говорить о кашах и пюре, которыми его постоянно кормили в уличных тавернах. «Как будто ничего другого не осталось!» — фыркал он частенько, жуя очередную порцию овсянки с молоком. По правде говоря, он вовсе потерял воспоминание о том дне, когда мог получать от еды удовольствие. За последние два с половиной месяца хорошо питаться стало для него неким обязательством. Он ел чтобы не умереть с голоду, с трудом проглатывал разжеванную пищу, не ощущая ни вкуса, ни удовлетворения. Вся еда смешалась в одно блюдо, которое получило название «словно твердый ком». Тем не менее, он все же сбегал домой и пообедал. После чего, держа в руке безвкусную корку хлеба, продолжил брести в неизвестном направлении. Куда он идет и какие цели преследует? Куда стремится попасть по окончанию пути? Откуда он идет? Кили час от часу задавал себе эти вопросы, и, наверное, это было единственным, что помогало ему не сбиться с дороги, позволив ногам выбирать собственное направление. На улицах ему встречалось мало народу, а те гномы, с которыми он пересекался, старались обходить его окольным путем. Кили поморщился. От него бегут как от прокаженного! Что ж, он сам этого добился, — не нужно было терять самообладание на тренировках и грубо прерывать собеседника на полуслове, когда речь заходила о Фили. Кили не мог спокойно говорить о брате, притворяясь, что он не на войне, а попросту в соседней деревне. У него не получалось хладнокровно держать себя в руках и рассуждать трезво, когда отчаянная мысль о том, что брат или дядя могут умереть, проскальзывала в сознание. Он предпочитал вовсе не думать о Фили и Торине, чем думать о том, погибли они или еще нет. Хоть порою это совсем не приносило облегчения. Раньше Кили тяготило одиночество, только и всего. Он мог пропадать в лесах, стрелять из лука, смеяться и наслаждаться жизнью, зная, что с братом все в порядке. Теперь же одиночество стало по-настоящему страшным. А когда Кили, вдобавок ко всему, думал о том, что одиночество может затянуться на всю оставшуюся жизнь, его пробирала крупная дрожь. Он не был одинок тогда. У него были дядя и брат. Теперь, когда их не стало, одиночество свирепым зверем вцепилось в горло, царапая его и раздирая. Кили готов был выть оттого, что он один. Тихо ступая между старых мудрых дубов, он раздумывал над этим и не замечал, как все ближе приближается к тому месту, где он не был с мига конца пожара. Отвлекшись от тяжких рассуждений, он стал гадать, сохранил ли огонь хотя бы остатки того, что можно назвать домом. То ужасное мгновение навсегда въелось в память Кили… Минута, когда яростная молния ударила в крышу жилища, и оно загорелось… Кили не тосковал по самому дому, он тосковал по роялю. Если дом утрачен навеки, у него больше не будет возможности заниматься музыкой. Сколько бы Гримма ни звала его к себе в гости в любое время, чтобы поиграть на рояле. Деревья чащи расступились, и взору Кили предстала совершенно безнадежная картина: дом был разрушен без надежды на восстановление. От деревянных стен почти ничего не осталось — серый пепел буйные ветра развеяли по всем концам света. Обугленные обломки мебели, которые не успело поглотить пламя, валялись на траве. Края расколовшейся на две половины крыши выглядели совсем черными, словно ее обмакнули в чернила. И горстка пепла, оставшаяся после двери, отнюдь не радовала глаз. Кили вглядывался в сухие куски древесины, из которых когда-то раньше делали дом. Взглядом искал заветный инструмент, ходил вокруг обломков, внимательно рассматривал их и пытался приподнять. Рояль обнаружился почти сразу же. Кили долго не мог понять, что это именно он, столь беспощадно и жестоко изуродовало его пламя. Половина рояля была полностью выжжена, другая половина разломилась на отдельные куски, побольше и поменьше. Клавиши вывалились и попадали на землю, гния в ней под влиянием дождя и ветра. Ножек нигде не было видно. Кили присел на корточки. Долго, очень долго глядел на рояль, словно немо прощаясь со старым другом. Наконец, отвел глаза, не в силах больше созерцать жалобную картину. Удостоил взглядом развалины, даже недолго побродил среди них, копошась в золе и пепле в надежде отыскать что-нибудь интересное. Однако почти все вещи уничтожил огонь. Кили удалось обнаружить лишь пару столовых медных ложек, трудно узнаваемых из-за копоти, да и те он выбросил, не увидев ничего заслуживающего внимания. Молча он покинул это место, пообещав себе больше никогда сюда не приходить. Он знал, пройдет время, и снега заметут чуть ли не все следы пожара. Ветер развеет оставшийся пыльный пепел, треснувшие клавиши зароются глубоко в землю, а весной солнце высушит огромные деревянные перекладины, которые раньше подпирали потолок жилища. Как мудро говорила Ариадэль, ничто не вечно. И не нам судить, когда и чему следует начинаться и кончаться, но одно мы знаем точно: всему требуется время. Кили вздохнул полной грудью и, плотнее закутавшись в плащ, направился вниз по тропе. Он решил навестить Мариэтту. От одиночества у него уже начинали трястись руки, и стало неприятно пульсировать в висках, словно на них давили раскаленным железом. Однако, возможно, это у него от холода? Кили шел быстро, чтобы согреться и разогнать кровь по замерзшим жилам, чуть ли не бежал к дому девушки, прикидывая в уме, что ей скажет. Выбрав цель «поздороваться, вежливо попросить чаю и сесть за стол», он остановился на пороге перед дверью и смело постучал. Отворила сама Мариэтта и, едва завидев кто перед ней, жестом пригласила войти, даже не поинтересовавшись о намерениях прибытия. Кили лишь плечами пожал. Беспрекословно, не противясь, вымыл руки и уселся за стол. Мариэтта поставила перед ним тарелку с лучшим домашним печеньем, налила в чашку крепкого травяного чаю и села напротив него, наблюдая, как он осторожно берет в руки горячую посудину, силясь отпить глоток обжигающей жидкости. Кили вслух отметил, что в жизни не пил столь вкусного чая. Девушка улыбнулась, и вокруг ее глаз появились забавные морщинки. — Согрелся? — поинтересовалась она после минуты молчания. — Согрелся, — тихо ответил он. Вновь наступила тишина, которую нарушало только позвякивание ложки об стенки чашки. — Кили, что с тобой? — вдруг мягко спросила Мариэтта таким голосом, которым интересуются о самочувствии у больного ребенка. Кили не ответил, продолжая помешивать свой чай. — Я же вижу, что с тобой что-то происходит, — задумчиво продолжала девушка. — Ты стал выглядеть мрачнее. — Мрачнее, чем обычно, — горько усмехнулся он, слегка приподняв брови. — Что случилось? — Я видел рояль, — шепотом ответил Кили. — Он поломан, теперь мне не на чем играть. Огонь отнял у меня все. Мариэтта сочувствующе поглядела на него, но за последнее время Кили до того надоело выражение жалости в ее глазах, что он не стерпел и выпалил: — Знаешь, в действительности тут дело даже не в рояле! — А в чем же? — спокойно спросила девушка, напомнив ему брата. — В нем, — вновь шепотом закончил лучник, уставившись в выходящее на веранду окно. Они вдвоем не решались произносить имя Фили, словно боясь накликать беду. Хотя раньше Кили смеялся и твердил, что предрассудки были придуманы для того, чтобы ввергнуть простых гномов в заблуждение. Он тогда еще доказывал, что верить в приметы — глупость, и все события происходят потому, что так задумано судьбой и Махалом, а не по велению жаворонка или ласточки. Теперь уже Кили был ни в чем не уверен. — Как представлю, что у них там битва с орками, так и кровь в жилах стынет, — признался он, не сводя глаз с оконной рамы. — Эх, и почему я не отправился вслед за ним? — Чем бы ты ему помог? — печально отозвалась Мариэтта. — Всем, чем смог бы. — Ох, Кили… — девушка покачала головой. — Нельзя думать, что от тебя зависит все. Кили вздохнул. — Я, пожалуй, пойду, — решительно, но так же тихо произнес он, отодвинув от себя тарелку. К печенью он так и не притронулся. — Благодарю за чай. — Наверное, мне нельзя любить, — внезапно сказала Мариэтта. Кили обернулся через плечо, окинув ее проницательным и опечаленным взглядом. Она, поймав выражение его лица, опустила глаза. — Я любила отца, но он ушел и не вернулся. Я любила твоего брата, и вот история повторилась. Сглотнув неприятный твердый ком в горле, он поглядел на нее удивленно: — Почему ты любила? Ты и сейчас его любишь, разве не так? Понемногу до него начал доходить смысл ее слов, и он поймал цепочку ее рассуждений, почти угадав ход мыслей. Когда он вник окончательно, то ему стало по-настоящему страшно. — Не смей, — дрожащим голосом отрезал он, — не смей думать об этом, слышишь? Мой брат жив еще, не надо говорить о нем так, как будто он уже умер! Мариэтта подняла свои грустные голубые глаза, и Кили увидел, как слезы скапливаются в глубине век, готовясь хлынуть по щекам. — Он вернется, — твердо пообещал он. — Вернется и будет с тобой. Мы дождемся его. — Ты сам-то в это веришь? — пробормотала она. — Хочу. — Кили обессиленно отвернулся от нее. — Хочу верить… Глупая вера! — вдруг разозлился он и, не попрощавшись, выскочил за порог. Им завладела неудержимая ярость, и он помчался к себе во двор, к своим набитым соломой чучелам, чтобы выместить на них отчаяние. Хорошо, что до дома было недалеко бежать; Кили ударил ногой дверь в сарай, распахнув ее, схватил самый тяжелый стальной меч и, рыча, вонзил его в первое попавшееся чучело. Оно пошатнулось, запрокинув голову назад. Меч отдавливал гному руки, но он наносил бесчисленные удары по затылку пугала, пиная его в грудь ногами, неистовствуя и нападая ожесточеннее и яростнее. Недавние мозоли на руках от того же меча еще не зажили. Рукоять клинка резала ладони с новой силой, и кровь из ранок стекала на землю, хрустальными алыми каплями укрывая траву. Кили было все равно. Его не волновало ничего кроме меча и мишени. — Глупо верить и надеяться! Очередной тяжелый удар рассек голову особенно высокому чучелу. — Война способна так умело разрушать надежды! Сильнейший толчок в то место, где у гномов находится живот, опрокинул другое пугало, и то упало наземь. — Я отомщу этим поганым тварям, если они хоть пальцем прикоснутся к Фили или дяде! Кили бросился на чучела, показывая, как это случится… Когда его пыл иссяк, и он немного пришел в себя, вся солома из своеобразных манекенов разлетелась по двору. Отдышавшись, он вернулся в сарай и, положив меч на место, достал вместо него садовые грабли. Начал сгребать солому в одну общую кучу, усердно орудуя граблями и время от времени смахивая со лба пот. Но вот чучела были заново набиты сеном, а оружие сложено в ящик. Раздобыв бинт, он перевязал себе ладони. После этого, чувствуя себя выжатым лимоном, уныло поплелся домой. Сознание его было переполнено мыслями, но он противился им, не желая ни о чем думать. Слишком много впечатлений принес ему сегодняшний день. Слишком много, слишком много всего навалилось на него за эти долгие два месяца без дяди и брата. Возможно, ему попросту необходимо как следует отоспаться, чтобы избавиться от ощущения переполненности? Вечер еще не наступил, а за окном уже стемнело. Отказавшись от ужина, Кили потер лоб и поднялся наверх. Голова раскалывалась, точно он на протяжении нескольких минут вдыхал дым, в глазах слегка рябило, в горле пересохло. Кили потянулся к кувшину, отпил воды. Дышаться стало легче, но новый приступ боли в голове заставил его зашипеть. Он никогда не страдал от простуженной головы. Что же изменилось сейчас, и почему пронзительная боль в затылке не дает ему сообразить, где находится кровать? Кили слышал собственные шипение и ругань словно со стороны. Кое-как он дополз до постели и повалился на нее, морщась и выплевывая ругательства на кхуздуле сквозь плотно стиснутые зубы. Борясь с болью в голове, он не заметил, как его остальное тело сковало сонное оцепенение. Сквозь него он почувствовал прохладную мамину руку на своем лбу. Она что-то говорила о том, что он простудил голову. Наказывала ему отдыхать и не беспокоиться. Мало-помалу, тихо он провалился в сон. Ему впервые привиделся не кошмар, а хорошее спокойное сновидение, это он чувствовал каждой частичкой своего тела. А вот какой сон заставил его счастливо улыбаться сквозь закрытые веки, — этого он вспомнить не мог.