alchemy

тэхен сгорает с чонгуком дотла. в каждый из совместно проведённых, на протяжении каждых нескольких отведённых на плотское. тэхен тлеет и дымится, точно забытая сигарета, оставленная до лучших времён, говорит что-то сбивчиво и бессвязно на ухо, шепчет глубоко и проникновенно, и глаза у него совсем шальные. и руки — крошеный лед, холодные глыбы айсбергов, и чонгук отчего-то не думает совсем о том, куда они, эти самые руки, ползут, где трогают, что торкает и где замыкается. думает лишь о том, как бы согреть, какого чаю сделать по приезде, какое одеяло у него самое мягкое и тёплое, а размышлять о том, что тэхен лезет в штаны-трусы, совсем не хочется, и слышать его пьяные смазанные просьбы о чем-то большем тоже не хочется, и это впервые, по правде говоря. чонгук сбрасывает припасенный серебристый пакетик под сидения, перехватывает тонкие ломкие запястья и смотрит в самое пекло зрачка — искристое, непредсказуемое, сумасбродное. электричеством по всей центральной нервной, сиплыми стонами из вишнёвого порочного рта, горячими вздохами-мазками по коже, собирая колючие мурашки и раскалённый металл прикосновений — неизвестно теперь, кто из них сгорает первым. и сгорает ли вообще? у чонгука дыхание спирает от того, как тэхен кружится в танце на его бёдрах, в нем все идеалы мира, истинный образец правильного и установленного. у него тонкое угловатое тельце, округлые бёдра и глазища черные, словно кратеры где-нибудь на луне, мягкая кожа с отливом восточного солнца, на ней — золото песка и опаляющие жаркие лучи. чонгуку выть хочется от того, какой же он, блять, вкусный. у него весь мир вниз от этого катится: утекает сквозь пальцы, и чонгук думает, что ловит, что держит. даже руки вскидывает-вытягивает, только вмазывается в мягкость персиковых наливных ягодиц, хрупкость ключиц, жаркие вдохи-выдохи. между ними — сладкая патока, не иначе, тяжелая и тягучая, захлебнуться бы в ней. и это больше, чем страсть, больше, чем любовь. у тэхена все созвездия мира перед глазами, дрожат руки и ресницы. пелена цветных всполохов, парад-фестиваль искристых фейерверков, горячая липкость меж точенных бёдер. а после — остывшие взгляды, ноющие ссадины по периметру тела, выветрившиеся шесть крепких шотов и разорванное белое кружево под ногами, может, сидениями. чонгук упирается взмокшим лбом в угловатое плечо, думает, что все опять насмарку, что тэхен неожиданно стал слишком веским поводом остаться рядом, слишком веским поводом выпить, слишком резким способом убраться в сопли. «с тобой я был собой, ты в курсе, как» между ними — холода вокзалов, запахи городов, мерный стук колёс поездов-автобусов и темнота салона, вопли взбешённых соседей и стоны от того, что все так парадоксально откровенно. чересчур и до отвала не проясненного, неприятного и колкого. серые хлопья пепла на одеждах и телах, надломленность граней, искривлённая нежность — грязная, неправильная, потопленная-притупленная телесным и алкогольным. они так и не смогли утопить в них двоих слово «если».