alchemy

тонкая бумага размокает и растворяется под скользким языком, а под воспалёнными веками разгораются и полыхают мириады разноцветных огоньков. юнги думает, что вполне сможет ощупать каждый из них, сжать мерцающее свечение в кулаке и смять, чтобы не отвлекало, не мешалось. юнги слышит, как перекачивается по крошечным сосудам-капиллярам горячая вязкая кровь, как ненавязчиво шумит в ушах, как из небольших колонок льётся томный бит и мягкий мужской голос. юнги курит неспешно, лениво, и дым плывёт по комнате размазанным и неаккуратным сероватым облаком. у юнги немеют кончики пальцев от того, как хорошо и как кружатся узоры на цветастых обоях. он сползает с мягкого дивана, садится под небольшой пальмой в круглом горшке, с трудом вытаскивает из заднего кармана потертый старенький айфон и вбивает заученный наизусть номер. юнги путается в ногах и словах, путается в мыслях и желаниях, слышит мерные гудки, доносящиеся с того конца провода. он сбрасывает вызов, когда тоненький голосок девчонки-оператора просит оставить свое сообщение для недоступного абонента, вздыхает разочарованно и приобнимает одной рукой колючий ствол растения, впихиваясь лохматой макушкой в широкие зеленые листья. в голове взрываются салюты, пенистые волны океана вылизывают белесые песчаные бока пляжа, а вокруг юнги — чайки и пустота, необходимая, умиротворяющая. в руке у него — пина колада в сколотом кокосе, яркие трубочки скручены в причудливых формах, лед под ними хрустит приятно и освежающе. юнги чувствует пьянящий привкус сладкого рома на кончике острого языка. опаляющие лучи восточного солнца нещадно испепеляют затылок, в руке тлеет крепкая кубинская сигара. а рядом с ним — пальма, зеленая и высокая, в точности такая же, как и его домашняя, только повзрослевшая и возмужавшая. юнги трется о ее мягкие блестящие листья и чувствует соленый бриз: он забивается в ноздри и легкие, оседает мелкой кристальной пылью на коже и волосах. телефон неожиданно оживает голубоватым светом дисплея и ненавязчивой вибрацией. юнги снимает трубку, прекрасно зная, кого услышит на том конце. — ты опять ужрался? — голос у чонгука сухой и уставший. и юнги думает, что да, ужрался, в полный трэш, в сопли совсем, и неожиданно, эта простая истина кажется ему ужасно смешной, до слез, и он смеется — громко и визгливо. — прямо сейчас я обнимаю пальму, хотя мог бы обнимать тебя, — юнги говорит быстрее, чем думает, и только закусывает губу, когда понимает, что все уже сказано. да и к черту, именно это он и хотел сообщить, на самом деле, этому недоступному абоненту несколькими минутами ранее. — буду у тебя через двадцать минут. младший скидывает вызов раньше, чем с языка юнги практически слетает какая-то ответная колкость. минуты ползут медленно и непонятно, и у юнги складывается ощущение, будто он застрял посреди двух часовых поясов, оставшись где-то между. узоры на обоях все еще движутся с непредсказуемой траекторией, а он так и сидит — прижимается к зеленому другу и пускает размазанные и слегка кривые кольца сизого дыма. вибрация выводит юнги из его импровизированного транса, реальность резко смазывается в одну слипшуюся карамельку, и его ведет так, что сил хватает только на то, чтобы сказать несколько слов. — открой сам, я, кажется, не могу встать, — под конец юнги срывается на нервный смешок, а после слышит, как звенят связкой ключей за дверью и как туго проворачиваются шестеренки в устаревшем замке. чонгук вваливается к нему нервный и разгоряченный, потрепанный, но красивый, и у юнги щемит где-то глубоко внутри от того, какой же этот парень свой. — блять, ну нахрена ж ты так упоролся, мудак, — чонгук нудит над ухом, подхватывает коротышку-хена под руки и перетаскивает на диван, смотрит трогательно и колко, слегка надломленно. юнги смеется совсем пришиблено, смотрит на младшего расфокусированным взглядом и говорит: — с этой стрижкой ты похож на яйцо из шрека! юнги думает, что вышло, наверное, не очень смешно и не очень вовремя. — я сейчас брошу тебя здесь одного и свалю обратно домой, — предупреждает чонгук и смотрит осуждающе, обида пробивается тонкими нотками в его некогда глубоком голосе. — стой, — юнги хватается ледяными пальцами за крепкие предплечья, смотрит жалобно, и чонгук сдувается, как если бы он был гелиевым шариком, — обними меня, пожалуйста. юнги маленький и холодный, придурок совсем, хотя и старше, а чонгук сломанный, искривленный своей добротой и «ничего такого, ты же понимаешь, чувак». у него для юнги всегда график свободный, у него к нему «мне приехать?» и «ты вообще ел сегодня?». у чонгука на юнги все радары и датчики настроены, и это во всем: руках, голосе, взгляде. и это все маленький хен виноват, это он вообще-то с чонгуком приключился и пустил всю его жизнь по пизде, не иначе. так уж получается, но приёмник юнги ловит только радиоволну кайфа, ничего человеческого, это ни к чему. у чонгука крепкие и теплые объятия, от него пахнет домом и уютом. юнги зарывается носом в его мягкий кашемировый свитер и думает, что позволит себе чувствовать только сегодня, еще одно сегодня. чонгук утыкается носом в растрепанную белоснежную макушку, украдкой вдыхает аромат мятного шампуня и думает, что, возможно, когда-нибудь они смогут сидеть вот так вот, без всего этого допинга. но до тех пор, пока старый и шипящий приёмник юнги настроен лишь на одну-единственную губительную радиоволну, он потерпит. но только сегодня, еще одно сегодня.