alchemy

юнги цепляет блестящую завлекающую фольгу пальцами, приподнимает её изломанный край и заглядывает под, разворачивает благоухающее содержимое, обнаруживая искомое. юнги слишком увлечён и слишком долго ждал. чего? этого сочного и яркого, отдающего сладковатой горечью, оседающего блестящими маслами на вишнёвой припухлости губ и клубящимся ароматным дымом. у юнги реальность смазывается и сужается резко, точно до пределов его небольшой студии, где без помпезности и роскоши, это все пустое, хрустящие купюры юнги предпочитает тратить не на излишества. он поджигает сигарету и закидывает ноги на стол — его мажет, прибивает, будто психотой, причудливые миражи скачут по потолку и стенам, а после — вспышки то тут, то там, за них не ухватиться и не пристроиться, за ними не угнаться. юнги и не пытается — ему оглушительно хорошо, немного лениво, немного непонятно, но никогда плохо, никогда чересчур. юнги чувствует, что вокруг — ничего, сплошное марево, только тяжёлый дым и оседающие масла. их много, они на губах и пальцах, они в зрачках и там — в самой сущности, естестве. юнги с трудом пытается удержать куски своего существования вместе, склеить ли, пришить ли? он думает, что сейчас он здесь и одновременно нигде, границы всех известных ему пространственно-временных континуумов стёрты и смазаны, они совсем эфемерные и акварельные, и юнги кажется, будто он проживает несколько жизней одновременно: его суть рвёт на мелкие составляющие, крошит в мерцающую пыльцу. гулкие басы льются из колонок, они плывут невидимой бесплотной тенью, вшиваются в позвоночник и уши. за окном ярким огненным диском повисает солнце: оно мерно уплывает за горизонт, загадочно улыбается и подмигивает, в нем все таинства мира, неразгаданное нечто, завлекающая загадка. юнги тянет никотин, лишнее выходит из его лёгких клубящимся неаккуратным облаком, иллюзией облегчения, свободой. замок дребезжит, шестерёнки со скрипом проворачиваются. чонгук вваливается в прихожую неожиданно и очень шумно, от него тянет морозной свежестью, шумом магистралей и пылью переполненного города — издалека; когда же он понемногу приближается — мускусом, похотью, чем-то отдалённо звериным. юнги не уверен в том, что последует за его приходом, но точно знает, как протекает его собственный. чонгук выпускает хрустящие лямки полиэтиленовых пакетов — на их пухлых боках красуется имя ближайшего круглосуточного супермаркета, — юнги благодарственно осматривает содержимое издалека, все также не вставая. пока чонгук молча расставляет все по полочкам, юнги пытается синхронизироваться, проделать ту же процедуру, только внутри собственного сосуда. выходит чертовски плохо. чонгук громко хлопает дверцей холодильника и разворачивается к юнги, взгляд его врезается в дьявольский отблеск чужих зрачков, вцепляется в поплывший силуэт и неясные контуры. чонгук видит, как юнги мажет — бесконтрольно, опасно, необратимо. ему нужно все, одновременно ничего и разом с тем — простая ласка, жадная и порочная, откровенная. чонгук смотрит прямиком в радужку, там — падение помпеи, безоговорочная капитуляция всех отрядов и войск, полная анархия — ух ты, омут пуст, юнги расстёгивает полупрозрачную рубашку. чонгук приближается к нему стремительно, сокращает расстояние до минимума, до скудных миллиметров. юнги сейчас горячий и опасный, сочный, развязный, обжигающий. такого юнги нужно раскладывать и жарить — грязно, чувственно, со всей скопившейся страстью. чонгук подхватывает его за округлые бёдра, подсаживает на стеклянный кухонный стол и ведёт по тонким соблазнительным изгибам, слизывает выступившую испарину, кусает шею. он знает, с юнги нужно обращаться так, будто тот — прожженная искусная шлюха: бесцеремонно, одаривая вместо ласки скупостью, болью, грубостью и черствостью. чонгук впечатывает его хорошенькое личико в мутноватую поверхность, вжимает в прохладную гладь, сжимает шею. штаны сдёргивает резко, под ногтями остаются лишние наслоения кожи. оставленные на ягодицах борозды горят кровавым рубином. чонгук суёт пальцы в горячий рот, а там — мокро и порочно. он иногда задается вопросом, есть ли у этого рта вообще дно, и как его, в случае чего, отыскать. на деле же — разрабатывает вход быстро и вскользь. ему невтерпёж, собственный член натягивает брюки. чонгук возится совсем недолго — расстёгивает ширинку и толкается меж округлых ягодиц, кольцо сжимается и пульсирует, чонгук насмотреться не может на то, как юнги хочется — страшно, катастрофически. он просит вслух, умоляет практически, и это его тонкое «пожалуйста» оседает в сознании раскалённым песком, космической пылью, бодрящим порошком. оно вечное и прекрасное. чонгук рад вознаградить свою упорную сучку за старания. он входит сразу и целиком, заполняет собой до предела, переполняет настолько, что устоявшийся мир крошится на атомы. юнги дергает бёдрами и утихает — дышит глубоко, но рывками, все ещё смазано ощущая воздушную реальность — она ускользает от него, утекает сквозь пальцы с каждым сильным толчком. чонгук дерёт его так, что хочется рвать глотку. юнги зажимает себе рот рукой, но все равно изредка повизгивает, точно текущая девчонка. чонгука кроет с этого, он прихватывает загривок, наматывает волосы на кулак и дергает так, что искры из глаз сыпятся. юнги нравится. у чонгука приход, и ему хочется всего и сразу, ему хочется разорвать юнги на части, но рвёт он ему, к сожалению, только задницу. это больно и дико, первобытно, но юнги разгорается и тонет в этом, захлебываясь. чонгук переворачивает его на спину, хватает за тонкие щиколотки и закидывает те на свои широкие плечи, с нажимом ведёт по груди и впалому животу, нажимает внизу и медленно толкается вновь. темп сменяется, сменяются декорации, а юнги плывёт и дрейфует, хватается пальцами за края столешницы. смотрит из-под пышных ресниц на то, как чонгук — дикий и бесконтрольный, кусает его лодыжку, засасывает гладкую бритую кожицу и оставляет красноватый след, как тот впивается-вшивается своим густым тягучим взглядом и толкается крепкими бёдрами внутрь, в самое пекло. амплитуда плавная, размеренная, даже ленивая, чонгук наслаждается открывающейся картиной, личным первосортным порно, что сейчас стонет и гнётся в пояснице. чонгук раскатывает его, стирает о поверхности и углы, разрушает и отстраивает заново, пигмалион бы позавидовал. юнги под ним скулит, заламывает жалобно брови и раскрывает горячий мокрый рот. липкость пачкает его контурные бёдра, чонгуку же требуется ещё. он раздвигает соблазнительные ноги шире, чувственно оглаживает изгибы, хватается за поясницу обеими руками и подтягивает к себе — врезается сильно и яростно, горячо. его движения наполнены чем-то неуловимым, нереальным, кроющим. чонгук трахается, как гребанное животное, и юнги чувствует, как его член вновь прижимается к низу измазанного липкостью живота. он с хрустом выгибается, упирается локтями в глянцевую поверхность стола и откидывает голову. волосы липнут к вискам и лбу, рассыпаются платиной меж чужих умелых пальцев. чонгук ведёт языком от впадинки ключиц до пупка, легко прикусывает каемку и толкается глубоко-глубоко, вновь доводя до обжигающего предела и подталкивая за грань, ту самую, абсолютного невозврата. чонгук нажимает на все рычаги и спусковые, размазывает юнги без возможности восстановления и дальнейшего потребления. он раз за разом переделывает и перестраивает юнги под себя, не объясняясь и не аргументируя, он и не обязан, в общем-то. молчаливо и методично. юнги шуршит одеждой и вздохами, подкуривает сигарету и прижимается взмокшей макушкой к чужой твёрдой груди. чонгук обжигает его не хуже солнца, юнги чувствует, как постепенно тлеет и разлетается сизыми ошмётками. он выпускает тонкую струю дыма, подтягивает под себя одно колено — задница саднит страшно, — перемещает вес на копчик. чонгук тоже закуривает, смеряет нечитаемым взглядом и зачесывает слипшиеся волосы назад, юнги заводится и сгорает от этого не хуже звёзд, расщепляется на молекулы, стирается совсем. он гладит жилистые руки и предплечья, припадает губами к молочной ключице и вмазывается в неё языком, утихает, выгорает. реальность все ещё переворачивается и плывёт неясным маревом, скачет из полярности в полярность, сменяет полюса, но уже не страшно, уже не вмазывает. юнги хватается за чужую обжигающую ладонь, сжимает её легко, практически невесомо, дожидается ответного касания, и понимает: однажды схватив эту руку, он уже не сможет её отпустить. никогда.