alchemy

чонгук ничего не говорит ему напоследок. совсем. уходит тихо и молчаливо, выжигая взглядом кровавые раны поверх старых, зарубцованных. тэхен весь покрыт ими изнутри. ему остается лишь смотреть чонгуку вслед, провожать его широкую, невероятную спину мокрым взглядом, понимая, что у них изначально не было шанса. с каждым его последующим шагом тэхен чувствует, как неизбежно рушатся стены его карточного небоскреба, с хрустом осыпаются, разбиваясь о хрустальные надежды на лучшее. чонгук забрал у него все, из чего он был создан. вокруг стало слишком пусто. ошметки чувств растекаются колким и соленым, полосуя мягкость щеки, тэхен не понимает, почему внезапно у него не стало самого ценного. нужного. чонгук никогда не был его., но он был рядом. помогал, когда трудно, утешал и отстраивал тэхена заново, собирая потерянные крупицы гордости, склеивая разорванную душу. — когда же я к этому привыкну, а? когда же я закалюсь? — шепчет тэхен тускло и бесцветно. он сползает по кафелю, оседая, скрючиваясь. вода стекает с его волос и одежды, смывая всю восхитительную красочность, оставляя лишь голое отчаяние. чонгук смотрит на то, как тэхен бледнеет, ломается, а потом жует губу и чувствует привкус металла во рту, когда прижимается к чужим губам. — человек не может закалиться, хен. он может лишь ко многому привыкнуть. чонгук поджигает самый кончик сигареты. выдыхает густое облако и смотрит на тэхена с особой осведомленностью, будто знает, будто чувствует., а потом крутит кран, и клубы пара заполняют небольшую чистую ванную, смешиваясь с запахом дыма, оседая снадобьем в легких тэхена. чонгук оберегал, помогал сдать тест по математике, хотя сам в ней ни черта не смыслит, поднимал настроение, когда все было совсем паршиво, но при всем этом, чонгук никогда не был его. так, общий. тэхен только смотрит, как тот растет, шагает вперед, преодолевая все трудности, ступая по головам вымышленных врагов и соперников, оставляя позади и самого тэхена. в один момент вокруг стало слишком много людей, и тэхен не пожелал остаться. чонгук, оказавшись на самой вершине, увидел то, чего не мог осознать, находясь там, внизу. в лучах софитов не было места для тэхена. и чонгук не заметил, как из круга его пафосной тусовки минусовались некогда преданные друзья, оставляя лишь яркую мишуру из погребенной искренности. он хотел славы, богатства и чтобы каждый даже в самом прокуренном клубе знал, кто такой чон чонгук., но бесконечная выматывающая гонка лишь затянула его в тот круговорот лицемерия, которого чонгук так отчаянно старался избегать. прежде чем опрокинуть в себя стопку первоклассной охлажденной текилы, чонгук слизывает дорожку соли с шеи миловидного незнакомого блондина, но вместо облегчения чувствует лишь привкус растекающегося металла. он смотрит с высоты птичьего полета на город — яркий, бескрайний, смотрит на миллионы разноцветных огней. сеул — город потребления. слишком пустой и слишком дешевый, несмотря на весь заполняющий его шум. он поджигает кончик сигареты, курит долго, затягивается слишком сильно. ментоловое послевкусие оседает на языке. перед глазами — тонкий и смеющийся тэхен, укутанный в его, чонгуковскую, толстовку. та больше на несколько размеров, сползает с одного плеча. тэхен прижимается к нему со спины — теплый и невероятный, неповторимый, слишком хороший для того, чтобы не отвечать на его звонки и смски. он бормочет чонгуку в ухо какую-то чушь, переливчато смеется, гладит окоченевшие руки, а затем переплетает пальцы, прижимаясь горячими губами к шее, согревая. что может дать один человек другому, кроме капли тепла? и что может быть больше этого? чонгук слишком часто промерзал. тэхен шарит тонкими пальцами в карманах толстовки, вытягивает из помятой пачки винстона две сигареты, передавая одну чонгуку, и прижимается ближе, прикуривая из чужих рук, делясь и отнимая. там, стоя на балконе и наблюдая за никогда не спящим городом, они целовались, обещая, что бросят курить., а вышло, что друг друга. чонгук вспоминает слишком внезапно, не будучи подготовленным, и чувствует, как от холода немеют кончики пальцев. его самое надежное убежище сейчас кажется слишком просторным для него одного, а эта простая истина — слишком оглушительной. тэхеново отчаяние становится практически осязаемым. сложно не раскрошится на тысячи составляющих, когда вдруг оказываешься совсем один. он тонет в днях, утопает в неделях, а телефон сохраняет холодное молчание. просто нужно наконец понять, что они с чонгуком закончились, выдохлись, израсходовали все возможные лимиты на совместное. тэхен просыпается с томным «как спалось, малыш?», но вместо привычного теплого тела сжимает в ладонях пустоту. тихий всхлип тонет в ворохе смятых простыней. чонгук опустошает оставшуюся бутылку виски и ослабляет тугой узел черного галстука. он распахивает стеклянную дверь, окунаясь в прохладу дождевых капель, прикусывает фильтр и прикуривает, прикрывая огонек от ветра. перед ним — высота птичьего полета, город как на ладони, он опирается о перила, крепко затягиваясь. — угостишь сигаретой? чонгук оборачивается резко, смотрит пронзительно, цепко. — а ты согреешь? тэхен дрожит перед ним — невероятно родным, сильным, необходимым. маленький и теплый тэхен, с чьего плеча спадает та же серая толстовка. у его мальчика глаза на мокром месте, губы искусаны в кровь и притупленная алкоголем боль, которую сейчас выдает озноб и грустный блеск воспаленных глаз. чонгук распахивает объятья, и тэхен мчится в них, врезаясь в крепкую грудь, устраиваясь и обосновываясь. тоска протекает электричеством по венам тэхена, и он прижимается к чужому лбу, оглаживает сухими пальцами острый подбородок и скулы. глаза в глаза. тэхен стремительно тонет в чонгуке, опускаясь на самое дно, захлебываясь, пропадая. чонгук находит губами чужие губы, прижимается крепко и жадно, зарывается в платиновую мягкость волос, слизывает соленость металла, вжимается в чужой горячий рот сильнее. тэхен согревает его изнутри, ломая все барьеры, сдирая ледяную корку, срывая все его приросшие, казалось бы, намертво маски одну за другой. чонгук сжимает тонкое тело в объятиях, замирая, успокаиваясь, осознавая: все те переменные не заменят самого главного, и даже стоя там, на вершине своего собственного небоскреба славы, можно бесконечно промерзнуть.