Сердце ангела

Шервудский лес, Ноттингемшир Робин метался на покрытой шкурами лежанке, не в силах проснуться. Сны приходили и приходили, неотвратимые, как лесной пожар, вцеплялись в него злобными псами, рвали на куски рассудок и душу. Смуглая красавица раскинулась на ложе и со смехом манит его к себе. Смех превращается в хрип, нежная кожа под руками и губами становится скользкой от крови, гниет и отваливается с костей... Огромное поле. Почти три тысячи человек, пока еще живых. Молятся старики, женщины прижимают к себе детей, неподвижно стоят мужчины... Земля под ногами красная и топкая. Багровое солнце... Бойня, в которой нет ни чести, ни победы, ни милосердия. Они все покрыты кровью с головы до ног, и кресты на плащах не разглядеть... Крадущиеся шаги за пологом... Две стрелы — и двое убийц мертвы... Грохот в шатре... Жгучая боль в боку... Сильные руки под спиной... Мягкое ложе. — Уходи, я остаюсь. И забери эту падаль. Скорми псам, живьем. — Идти, Сейиф аль-Иблис! — Я не могу его так оставить!.. От боли в боку невозможно дышать. На губах — чужая кровь, перед глазами — черная волчья голова, перечеркнутая порезом. — Держи его. Бережные прикосновения пальцев к ране. — Лежи. Все будет хорошо. Тепло на ладони... Тепло на губах... Слезы?.. Две дюжины бочек с порохом — страшное оружие. Горящая стрела срывается с тетивы, прочерчивает в воздухе огненную дугу. От чудовищной силы взрыва содрогаются земля и холмы, огромный столб пламени с гудением взвивается в небо, словно извергнутый драконом. На земле неподвижно лежит рыцарь в черном, и серая пыль вокруг него медленно окрашивается алым... — Хозяин! Хозяин Робин, проснитесь! Робин поднял тяжелые веки — ресницы слиплись от слез, щеки мокрые, — закрыл лицо согнутой рукой. Никто не должен видеть его слабым. Он — потомок Вальтеофа,* граф Хантингтон, Робин Гуд, вожак шервудских стрелков, от него зависят жизни людей, и не только его небольшого отряда. Сейчас мало накормить голодающих крестьян, обложенных непомерными поборами, их нужно еще спасать от виселицы. Робин устал жить с пониманием, что даже крошечная ошибка, ничтожный просчет означают чью-то смерть, а любой неверный шаг может завести в ад земной. Он хотел обычной жизни, спокойной и мирной, когда самое сложное дело — это кража на десять пенсов или решение спора из-за лужайки у реки между особо скандальными йоменами. Хотел обсуждать с крестьянами урожай, а с Данканом — запасы на случай голодной зимы. Хотел праздновать в деревне окончание жатвы, пробовать свежесваренный эль у Питера, ездить на охоту с сэром Эдвардом... Он мог получить все это, надо было лишь позволить шерифу казнить четырех человек. Мог — и сделал другой выбор, как много лет назад. Снова взял на себя ответственность, которой больше не желал. И теперь не смел разбить надежды и чаяния тех, кто верил в него немногим менее чем в Бога. Военная наука, усвоенная от Ричарда и отточенная в сотнях вылазок и сражений, теперь помогала выживать и бить по уязвимым местам шерифа, а через него — и принца Джона. Для серьезной частной войны не хватало людей. Уилл управлялся с топорами не хуже, чем многие с мечом, Маленький Джон дрался всем, что годилось в качестве дубинки, Алан искусно владел кинжалом, а еще лучше — отмычкой и веревкой с крюком, которой при необходимости мог и убить. Но боевой опыт был только у Робина, Мача и немного у Джак. С появлением брата Тука, мавра, выросшего в ордене госпитальеров, их стало четверо. После пострига бывший рыцарь не брал в руки меч, зато отлично орудовал палицей и тяжелым кованым распятием. И все равно выступать всемером против ноттингемского гарнизона было самоубийством. Робин мог набрать полсотни, даже сотню крестьян, и вооружить их не составляло труда — кузнецы и стрельники, невзирая на угрозу виселицы, помогут опальному сеньору. Но он понимал, что все полягут в первой же серьезной схватке. Отбиться топором или дубинкой от вора, стрелять уток и зайцев — не то же самое, что идти в бой. И еще одна причина не позволяла собрать отряд из вилланов и йоменов: со дня побега Робин не убивал. Стражники на площади стали последними, кто пал от его руки. Он ранил многих, но не сделал больше ни одного смертельного выстрела. Этот обет не давал ему переступить черту, за которой над топкой от крови землей всходило багровое солнце, несущее с собой безумие. Даже когда Рой пытался убить его, он в последний миг отбросил кинжал и обошелся кулаками. Через день тот пожертвовал собой, чтобы остальные могли уйти. Робин, как ни тяжело было, принял эту жертву и не нарушил данную себе клятву, а к ночным кошмарам добавился новый. Не годились и другие способы. Робин знал, что принц Джон пообещал отомстить за смерть своего ставленника, прислать солдат, которые огнем и мечом пройдутся по городу и деревням. Об этом ему рассказала Мэриан, когда он приехал в Ноттингем, чтобы участвовать в фарсе, который Вейзи называл судом, и попросила не делать глупостей. Опасалась она не зря — Робин подумывал убить шерифа, ни один законник не осудил бы его за защиту своей собственности. Но угрозу принца нельзя было списать со счетов: Джон не только властолюбив и распутен, но и мстителен. Конечно, он мог отправиться в Лондон и на совете, перед придворными, потребовать суда над Вейзи за посягательство на права и привилегии лендлорда, более того — королевского родича, и принц Джон не посмел бы отказать. Закрыть глаза на превышение шерифом своих полномочий означало лишиться поддержки баронов. Но после Робин рисковал не вернуться живым в Ноттингем, а столь глупая смерть в его планы не входила. Он отвечал не только за жизни друзей и своих крестьян — заговору, который принц Джон по-прежнему плел против брата, нужно было положить конец. Просить помощи у королевы-матери сейчас было бесполезно — напряженные отношения с младшим сыном и угроза нового заточения в Винчестере* вынудили ее избегать прямого вмешательства в его дела. Джеффри Йоркский не отступился от Ричарда, но держался в тени из опасения разделить судьбу Томаса Бекета.* Он по-прежнему собирал доказательства интриг принца Джона, вел тайную переписку с Алиенорой, а она, тоже тайно, отправляла послания королю в Святую землю. И на большее пока рассчитывать не стоило. Оставалось действовать самому, скрываться и избегать прямого столкновения с людьми шерифа. — Выпейте, хозяин, — Мач присел на корточки рядом с лежанкой, протянул Робину глиняную кружку с отваром. — Джак приготовила для вас. Робин медленно сел, сжал кружку в ладонях. Над ней поднимался пар, приятно пахло мятой, хвоей, медом, чем-то еще — Джак знала целебные травы, ее научил отец-алхимик. Может быть, такой же великий, как мудрейший Ихтияр ибн Максуд. Робин пил все, что она давала, улыбался, благодарил, говорил, что стало легче, — и молчал о том, что сны все равно возвращаются. Никто не должен видеть его слабым. После драки с Гаем прошло семь дней. Робин тогда вернулся под утро. Болели отбитая спина, ребра и живот, звенело в ушах, мутило. В голове царил сумбур. Он не понимал — себя, Гая, не понимал, что происходит между ними и с ними. Горечь детской обиды, смешанная с виной за собственное предательство, превратилась в жгучую болезненную ненависть... так ему казалось. Это чувство разъедало Робина, уже отравленного Палестиной, и даже теплая ласка Мэриан была бессильна исцелить его. Мэриан... Он приходил к ней со словами любви и понимал, что так мог бы любить сестру — будь у него сестра. Их поцелуи наполняла тихая нежность, но не страсть. Робину хотелось сидеть у ее ног, положив голову на колени, чувствовать маленькую сильную руку в волосах, говорить обо всем подряд, а не сжимать в объятиях на ложе. Он приносил ей лесные цветы и ягоды, клялся в верности, но не мог представить, как ласкает ее обнаженное тело, входит в горячее лоно. Зато мог представить Гая. Это тоже было как яд, который тек по венам, расплескивался огнем внизу живота. Робин ненавидел Гая — и не мог не думать о нем. Злился — и шел в Ноттингем, пробирался к замку, чтобы хоть издали увидеть высокую фигуру в черной коже, услышать низкий голос, отдающий приказы. В каждом бою, в каждой драке с ним Робин стремился причинить боль телесную, чтобы отплатить за боль душевную. В синих глазах Гая он видел тьму — отражение его собственной. А может, это он был отражением? Погоня не стала для Робина неожиданностью — уходили раньше, уйдут и сейчас. Лошади у них хорошие, главное, как всегда, добраться до леса, дальше стража не сунется. Неожиданностью стало удовольствие, почти такое же, как до ночи покушения. Бешеная скачка, свист ветра в ушах словно срывали какую-то мутную пелену, и от опасности в крови вскипало злое веселье. Конь Гая — вот уж и впрямь сатанинское отродье, как его честили и в Локсли, и в замке. Он, пожалуй, всего дважды видел столь быстрых лошадей, да еще способных так сражаться. Первым был Блистающий Ричарда, вторым — Укаб Саладина. Робин стрелял, чтобы вынудить Гая повернуть назад, однако тот всегда был упрям — если уж что-то делал, то доводил до конца. Он уже решился убить коня, хотя рука с трудом поднималась на великолепное животное. Но Гай разгадал его замысел и, в конце концов, догнал. И выбил из седла, рискуя свернуть себе шею. До сего дня Робин не представлял, что Гай может драться, как берсерк, и подозревал, что это еще не в полную силу. Удар об землю оглушил, руки онемели. Гай мог его придушить или разрезать на части, он просто не сумел бы сопротивляться. Чего Робин не ожидал — так это разговора. Несколько раз Гай пытался что-то ему сказать, но он не желал слушать, и вот... все это. Новость о Мэриан и Фридрихе не огорчила, наоборот. А вот что Гай, оказывается, испытывал чувства, схожие с его собственными — потрясло. Как и остальное. Все это время Гай пытался поддерживать в графстве закон и порядок? И Локсли хотел сохранить для него? Но Робин видел запуганных людей, слышал рассказы о «ноттингемском волке». И все же, все же, если подумать... Мэриан как-то упомянула, что благодаря Гаю стало меньше казней. Тот случай с кражей — он будто старался подсказать Томасу, как избежать виселицы. И слова, что ему недосуг постоянно вытаскивать людей Робина из тюрьмы... Налеты на замок и обозы, на первый взгляд, хаотичные, на деле были тщательно спланированы. Не кинься Уилл за стражником, зацепившим Джак кинжалом, а Мач — прикрывать его, они легко скрылись бы, как обычно. Кое-кто из слуг в замке помогал разбойникам, Робин уже продумал план спасения, пусть и с немалым риском... И вдруг оба вернулись в лагерь сами. Робин окончательно запутался. Факты были противоречивы, а чувства — еще противоречивее. Когда Гай свалился с коня, он растерялся. Можно было оставить его здесь, и все. Кто-нибудь наткнется или сам очухается. И не получилось. Ноги будто приросли к земле. Что если Гая найдет кто-то, кто убьет его? Эта мысль причиняла не меньшую боль, чем ненависть. Конь Робина хромал, и он шагнул к вороному — тот злобно оскалился, скакнул боком. Он обложил «сатану» отборной бранью на сарацинском и ухитрился поймать за повод. Над плечом клацнули зубы, и он едва избежал укуса. Тогда Робин заговорил, как учил Ричард — негромко, мягко, объяснил коню, что нужно отвезти домой его хозяина. Он не знал, что подействовало, сами слова или тон, но вороной вдруг подогнул передние ноги и позволил Робину взвалить Гая ему на спину, а потом повести в поводу. До Локсли было мили три, не так уж далеко даже с ушибами. Оставив коня у коновязи, он кинул в окно камешек и метнулся к старому вязу. Вышел белобрысый оруженосец, на руках унес бесчувственного Гая в дом. Через какое-то время появился Данкан, вывел из конюшни лошадь и куда-то уехал. Робин подобрался к дому, вскарабкался по стене, как белка, осторожно заглянул в окно. Гай лежал на кровати, бледный, но глаза его были открыты. Робин соскользнул на землю и вскоре был уже на пути к лагерю... — Остынет совсем, хозяин, — голос Мача отвлек его от размышлений. — Джак сказала, надо теплое пить. — Задумался, — Робин выдавил улыбку и сделал глоток. На вкус отвар тоже оказался приятным, мед смягчил терпкость и разбавил горечь. — Надо бы нанести визит шерифу, напомнить, как мы выглядим. За несколько дней забыл, небось. Заодно проверим, не завелись ли у него еще лишние монеты. — Еще не завелись, но скоро заведутся, — в хижину заглянул Алан, остановился на пороге, придерживая шаткую дверь. — Мне тут нашептали, что Вейзи повысил налог на имущество йоменов, у которых больше одного ребенка, с десяти процентов до пятнадцати, как всегда якобы на нужды короля. И на днях начнут взимать разницу. Сначала в Вудсборо, для острастки. — Вот мы и поможем ему избавиться от тяжелых сундуков, — усмехнулся Робин. — А тебе не нашептали, когда это — на днях? — Завтра схожу, нашепчут, — Алан подмигнул. — Хочешь, пойдем со мной, там на всех шепота хватит. — Если я пойду, Мэриан мне так нашепчет, что потом шептать нечем будет, — отшутился Робин. — Я обещал завтра с ней встретиться. — Ну, коли так, то другое дело. Алан ушел, а Робин в несколько глотков допил отвар. — Поспите еще, хозяин. Мач забрал у него кружку, вышел из хижины и вскоре уже спорил с Маленьким Джоном, как приготовить зайца — запечь с травами в глине или зажарить над огнем. Такие перепалки случались не реже, чем раз в пару дней, и очень всех веселили. Глаза у Робина слипались, внутренняя дрожь постепенно отпускала: новое снадобье Джак сделало свое дело, хотя бы временно. Он вытянулся на лежанке, с головой накрылся плащом. Надо и правда сходить к Мэриан, поговорить с ней о Фридрихе. Граф не раз помогал им, и Робину он был по душе. Он достоин стать мужем Мэриан.

***

Ноттингем, Ноттингемшир Алан любил знать все — насколько это вообще возможно. Кто владеет информацией — тот владеет миром.* А заодно бережет свою задницу. Так говорил Плукка,* его учитель и один из величайших карманников, да будет его сковородка в аду прохладной, как Трент. В истинности сего утверждения Алан убедился на опыте. На самом деле Плукку звали Натан Рафильд — первое, что он разнюхал самостоятельно, дабы подкрепить теорию практикой. Данное знание сослужило единственную службу: на надгробии Алан велел выбить те самые слова и настоящее имя. Старый учитель сделал ему последний подарок — жизнь, приняв на себя вину. Плукка покинул земную юдоль не в дружеской беседе,* а на колесе. Накануне казни Алан влез в дом богатого купца, украл пять фунтов и отдал их палачу, чтобы тот быстро и незаметно задушил приговоренного, избавив его от мучительной смерти. Еще одним правилом было никому не верить, каждый сам за себя. И Алан неукоснительно соблюдал его до того дня, когда Робин Локсли, граф Хантингтон, поставил себя вне закона ради спасения четырех крестьян. Одним из спасенных стал сам Алан. Это была их вторая встреча. За сохранение пальца и пяти солидов он не считал себя обязанным, за такое достаточно простого «благодарю». Но жизнь — долг неоплатный. Ибо третье правило Плукки гласило: честь вора стоит чести лорда, будь всегда верен тому, кто верен тебе. И Алан пошел за Робином в Шервуд. Он, который никому прежде не служил, принес клятву — мысленно, но не имело значения — что будет верен опальному графу, как самый преданный вассал сюзерену. И слово свое держал. Алан вышел из дома Нэнси под вечер и, кутаясь в плащ, нырнул в ближайший проулок. Нэнси была кладезем информации — веселую рыжую красавицу посещал не только он, но и один из сотников ноттингемского гарнизона. После любовных утех сотник любил прикорнуть на пышной груди Нэнси и излить душу. Он жаловался на тяготы службы, шерифа, сэра Гая, на необходимость в жару, дождь и снег таскаться по деревням ради сбора податей, с которых ему перепадает всего ничего. Нэнси же честно рассказывала все Алану, и разбойникам эти сведения не раз спасали свободу и жизнь. Вот и сейчас он возвращался в Шервуд с подробными новостями о том, когда и где будет проезжать отряд, отправленный за дополнительным налогом. Целых пять дней на подготовку. Проходя мимо «Синего кабана», Алан замедлил шаг. Таверна была средней руки, но сюда захаживали не самые бедные торговцы. И ему не помешают три-четыре солида: к дамам с пустыми руками лучше не являться, а он за последние дни поиздержался. В кошеле как раз лежали кости и дырявый счастливый фартинг — наследство от Плукки. Небольшая задержка, ничего особенного. Он ведь не сказал, когда точно вернется. И Алан толкнул тяжелую дверь. Хозяин таверны, одноглазый Освин, получал процент с выигрыша, поэтому перед Аланом как по волшебству возникла пинта светлого эля и три маленьких глиняных горшочка. Посетителей хватало, а значит, будет и прибыль. Вскоре за его столом уже сидели трое приезжих из Йоркшира и азартно тыкали в горшочки, пытаясь угадать, под которым монета. Алан дал им выиграть по разу, потом по два раза проиграть и снова выиграть. Ставки росли, выигрыши чередовались с проигрышами. Приезжие полезли за кошелями. Рыбка заглотнула наживку, можно было подсекать. Перед Аланом лежала кучка монет на восемь солидов, больше, чем он рассчитывал. Пора было сворачиваться, уходить надо вовремя, и мера — залог успеха. Но один из приезжих, желая отыграться, поставил сразу десять солидов. Алан не устоял перед искушением получить почти фунт* и снова забросил счастливый фартинг под горшочек. Отворившаяся дверь его не насторожила. Он понял, что влип, когда на плече стальным капканом сомкнулись чьи-то пальцы. Алан медленно поднял голову, и вся жизнь вмиг пронеслась у него перед глазами — рядом, криво усмехаясь, стоял Гай Гисборн.

***

Алан переступил с ноги на ногу и в тысячный раз проклял свою глупость. Нужно было уходить, а не вестись на фунт. Не зря говорят, что жадность и черта погубит. Он попробовал пошевелить заведенными за столб руками. Затекшие плечи ныли, как и стянутые веревкой запястья, хотелось пить. И затылок болел — Гисборн приложил его от души. Алан потерял сознание, а очнулся уже в подземелье замка, без рубахи и связанный, как жертвенный барашек. Оруженосец Гисборна, мрачный белобрысый детина, несколько раз врезал ему по ребрам, сказал, что это только начало, и ушел. Сколько он уже тут пробыл, Алан не знал. Дальше по коридору кто-то орал, не иначе, под пытками. От страха Алан взмок, хотя в подземелье было нежарко. Робин, конечно, обшарит все закоулки и выяснит, что с ним сталось. Уиллу с Мачем удалось бежать, значит, не все потеряно. Но вдруг его поджарят на решетке или вздернут на дыбу, чтобы выяснить, где скрываются остальные? Алан не считал себя трусом, но и отчаянным храбрецом не был. Это Робин смеялся смерти в лицо, а он боялся боли. В руках палача-то кто угодно заговорит. Но выдать Робина... лучше откусить себе язык. Скрежет ключа в замке заставил Алана вздрогнуть и повернуть голову. На пороге стоял Гисборн и разглядывал его, будто какую-то диковину. В руке он держал свернутый кольцом кнут. — Дейл... — протянул Гай, шагая в камеру. — Вот уж не думал, что мне попадется такая редкая птица. Увидев Алана в таверне, куда на самом деле зашел просто промочить горло, он не раздумывал ни мгновения. Упускать такой случай было нельзя. Если... Нет, когда Мэриан выйдет замуж, то наверняка уедет в Дербишир. Гай очень надеялся, что Фридрих сумеет то, что не удалось им с Робином — убедит ее прекратить опасные вылазки, и Ночной Дозорный канет в прошлое. Пусть Мэриан помогает крестьянам, не подставляясь под стрелы и не рискуя попасть на эшафот. Но понадобится новый информатор, который будет предупреждать разбойников, а ему рассказывать, как там Робин. И Алан годился для этого лучше всех. Завернутого в плащ Алана Гай сдал Альгеру, велел посадить в дальнюю камеру, привязать и хорошенько припугнуть. А палачу приказал держаться подальше, пригрозив лично опробовать на нем все инструменты, если сунется. Тот, зная, на что способен помощник шерифа, не стал испытывать судьбу и к камере близко не подходил. Алан облизнул пересохшие губы. Он отлично знал, что может сделать с человеком опытный заплечных дел мастер. А Гисборну опыта в обращении с кнутом было не занимать. Алан сидел в кустах и видел, что сталось с двумя стражниками, которые убили на свадьбе жениха и изнасиловали невесту. Он их не жалел, нет, они заслужили. Но сейчас Гисборн, судя по всему, собирался применить кнут на нем, и это было плохо, очень плохо. Гай подошел к пленнику. Судя по затравленному взгляду, Алан был уже достаточно напуган. Калечить его Гай не собирался, лишь еще припугнуть, для надежности. — Вот думаю, что с тобой сделать, — он кнутом приподнял Алану голову. — Сначала шкуру спустить, а потом поджарить, или наоборот? — Решил заделаться палачом, Гисборн? — выпалил Алан как всегда быстрее, чем подумал, и зажмурился в ожидании удара. Но его не последовало. Странно. — Тебе когда-нибудь говорили, что однажды ты плохо кончишь? — поинтересовался Гай. Алан боялся и все равно дерзил. Это было занятно. И развлекало, хоть что-то приятное после воплей Вейзи и головной боли. — Раз сто, — Алан опасливо приоткрыл глаз. — Сейчас сто первый. — И все не впрок, — Гай усмехнулся, приподнял ему голову выше. — Жить хочешь? Алан сглотнул. — Хочу... — Вот и отлично. Тогда предлагаю сделку. — Жить я хочу, — быстро добавил Алан. — Но Робина не сдам. Лучше сразу убей. — Да ну? — Гай выгнул бровь и отступил на несколько шагов, медленно разматывая кнут. «Пресвятая Дева, я так и не пожертвовал тебе на алтарное покрывало, ты уж прости. Робин пожертвует за меня, или Уилл, или Мач. Или Тук. Может, даже Джон. Последний раз тебя прошу, помоги! Пусть Гисборн убьет меня быстро. Пожалуйста...» Кнут резко щелкнул у самой груди, Алан опять зажмурился и попытался вжаться в столб. Второй щелчок раздался у щеки. Потом жгучая боль полоснула по животу и дважды наискось по груди. Алан заорал. Он не воин, а вор, ему кричать от боли не стыдно. «Пресвятая Богородица...» Гай решил, что с Алана достаточно, и опустил кнут. — Так вот, сделка... Гисборн опять стоял рядом. Алан и не услышал, как тот подошел. Он мотнул головой, давая понять, что ни на какую сделку все равно не согласится. Рукоять кнута уперлась в ямку под горлом. — Ты будешь сообщать мне, как там Локсли, и что вы планируете, — продолжал Гай. — А взамен я буду тебе платить деньгами и информацией о планах шерифа. Честный обмен. — Чего? — Алан распахнул глаза и изумленно уставился на Гисборна, забыв, что собирался гордо молчать. Ну, пока его не порют. — Вроде по ушам тебя не били, — Гай нахмурился. — Ты говоришь мне, как там Локсли, и что вы задумали. Я говорю тебе, что задумал шериф. Куда и по какой дороге повезут налоги, кого и когда собираются казнить. Алан поморгал. Если бы мог, то ущипнул бы себя за ухо. Гисборн предлагал очень странную сделку. Где-то здесь таился подвох. Так не бывает. С другой стороны, терять ему нечего, все и так хуже некуда. А умирать очень не хотелось. Сейчас главное выкрутиться, а там... Его слово, захотел — дал, захотел — взял обратно. Гисборну-то он в верности не клялся. — Никакого обмана, никаких ловушек. Встречаться будем в «Кабане» раз в пять дней. Как придешь, оставишь слева на коновязи крест. Когда приду я, оставлю крест на столбе справа. Алан пытался понять. Опытный лжец всегда распознает чужую ложь, но Гисборн не врал. Или был более опытным лжецом. — Зачем тебе это? — спросил Алан. Гисборн опустил кнут. Затянутая в черную перчатку рука сжала подбородок Алана. — Не твое дело. И запомни, соврешь мне — я до тебя доберусь. А когда доберусь, то не оставлю на тебе ни клочка целой кожи, после чего отрежу все выступающие части тела, начиная с пальцев. И обещаю, что ты не умрешь до самого конца. В это Алан поверил сразу — и внутренности скрутило в ледяной узел. Гисборн говорил так, словно для него подобное было обычным делом, как выпить кружку эля или задрать юбку красивой девчонке. Убийц Алан повидал, немало и разных. Одни убивали за деньги, другие — из удовольствия, третьи сочетали приятное с полезным. Многим нравилось похвастаться среди своих, посмаковать, пощекотать нервы «белоручкам» — тем, кто не убивал или делал это вынужденно. Алан научился распознавать любителей пролить кларет* по взгляду: лихорадочно-возбужденному или жестокому, угрожающему. Но Гисборн не хвастался, а просто ставил в известность, и синие глаза оставались безмятежными, словно озерная гладь в безветренный день. — Чтобы тебе проще было мне поверить, скажу кое-что задатком, — Гай закинул кнут на плечо, отошел к бочке с водой, снял со стены ковш, зачерпнул воды и вернулся к Алану. Поднес ковш ему к губам, дал напиться, затем продолжил: — Я знаю, что Ночной Дозорный завтра появится в Карлтоне. Но там его будут ждать люди шерифа, и без меня, это ловушка. Вернее, будут ждать ее. Алан вздрогнул. — Так вот, передай леди Мэриан, чтобы Ночной Дозорный провел эту ночь в Найтон-холле. Или в вашем лагере. — Но если вы знаете, что... кто... — Алан хлопал глазами. От потрясения даже боль притупилась, и к Гисборну он обратился иначе, сам того не заметив. — Почему не скажете сами, сэр Гай? — Потому что она не знает, что мне это известно, и пока я не хочу, чтобы узнала. Эти ее ночные вылазки... — Гай поморщился. — Я с ними поседею. — Вот и Робин точно так же говорит, — вырвалось у Алана. — Неудивительно... Теперь твоя очередь. Что там с ним? — Спит плохо, — Алан, немного осмелев, почесал ухо о плечо. — Джак его отварами поит, вроде помогает. — Это я знаю. Делать что собирается? — Ну... вот как налог этот новый собирать будут, так и... — Алан осекся. — Через четыре дня, — кивнул Гай. — В Вудсборо. Осторожнее, со мной будет две дюжины человек. В основном те, что потупее, и стреляют как пальцем в небо, но набрать одних олухов не получится, шериф не дурак. Альгер! Дверь камеры снова отворилась, и вошел белобрысый оруженосец. У Алана сразу же заныли ребра. — Развяжи его, пусть оденется, — велел Гай. — Накорми и выведи за стену. Он направился к выходу, но на пороге остановился и обернулся. — И вот еще что, Дейл... Проболтаешься о нашем договоре — отрежу язык и засуну в задницу. — Буду нем, как жареная рыба, сэр Гай, чтоб мне сдохнуть не сходя с места! — пообещал Алан и понадеялся, что, заключив эту странную сделку, не совершил самую ужасную и непоправимую ошибку в своей жизни. _________________________________________ ГЛОССАРИЙ 1. Вальтеоф, граф Нортумбрии — последний представитель англосаксонской знати, сохранивший свои позиции после нормандского завоевания. С 1065 года — эрл Хантингдоншира, Нортгемптоншира, Бедфордшира и Кембриджшира. Был казнен в 1076, после провала мятежа против Вильгельма Завоевателя, признан англичанами мучеником за веру. Его дочь Матильда вышла замуж за короля Шотландии Давида I Святого, что вскоре стало поводом для военных конфликтов между Шотландией и Англией из-за ее владений в Хантингдоншире, Нортгемптоншире, Бедфордшире, Кембриджшире и еще шести графствах. Впоследствии король Англии Вильгельм II признал за Матильдой титул графини Хантингтонской, а Шотландия отказалась от претензий ее земли. 2. Алиенора Аквитанская присоединилась к сыновьям, которые в 1173-1174 г. возглавили восстание англо-нормандских баронов против своего отца, Генриха II. По пути в Париж была схвачена людьми мужа, который приказал заточить ее в Винчестерском замке, где она провела почти 16 лет. Первым приказом Ричарда после коронации стало освобождение матери. 3. Томас Бекет — канцлер Генриха II, архиепископ Кентерберийский с 1162 по 1170 год. После назначение архиепископом отказался от должности канцлера и начал проводить не угодную королю политику. Был убит перед алтарем Кентерберийского собора, предположительно по приказу Генриха. 4. На самом деле это сказал Натан Ротшильд шесть веков спустя, но кто знает, где он почерпнул сию мудрость? 5. Плукка (англосаксонск.) — разрывать, вырывать, намек на срезание кошелей с поясов. 6. Дружеской беседой на средневековом воровском жаргоне называли виселицу. 7. Фунт = 20 солидов (шиллингов). 8. Пролить кларет (жарг.) — убить.