Недолеченный

Не знаю, сколько времени прошло. День или два, год или ещё одно столетие. Я сидел за решёткой и глазел в окошко. Оно было маленькое, а, так как решётки находились чуть ниже первого этажа, открывало вид лишь на газон и шаркающие по нему белые тапочки. Свет проникал частично, я всё ещё не мог нормально почитать. Стоит напомнить, что книгу мне так и не дали. Гады-немцы. Я сложил руки на маленьком выступе у окошка и глазел на газон. Он находился на уровне моей груди. Время от времени я, протягивая руку, гладил его и удивлялся, как только ему угораздило вырасти в этих стенах. Его топчут обделённые умом, больные личности с отклонениями в головном мозгу, он не видит внешнего мира и каждый день вдыхает запах манки, что клубьями пара валит из столовой. Кстати, кормят здесь ещё более отвратно, чем когда я сам накладываю себе еду. Хлеба не дают, только каши и суп. Сметана один раз принесла плитку горького шоколада. Мой любимый шоколад. 90% какао, терпкий запах и горький-горький, как жизнь моя, вкус. Поедая плитку, я задумался над тем, что шоколадкой быть ещё хуже, чем психбольным. В твой день рождения ты сразу попадаешь под слой тесной фольги, в которую не проникает свет. А потом тебя вскрывают от обёртки, и ты, впервые вдохнув запах свободы, чувствуешь на собственном краю чью-то жадную пасть, готовую сожрать тебя целиком. Так-то. Я видел свет чуть дольше, чем эта шоколадка. Час за часом тянулось время безмолвной пытки. Уже начинало смеркаться. Конечно, по ночам всегда происходит что-то интересное. Об этом я знал из книжек. На улицы выходит мафия, дети, отправляясь в лесные походы, начинают читать страшилки, а волки протяжно выть на луну, выискивать жертв среди лесных зарослей. Ночь – время для действий. За решёткой раздались шаги. Совсем близко. Я даже почувствовал, как ветер дунул. - Эй! – громким шёпотом крикнул я. Шаги прекратились. Я прижался к решётке и выглянул наружу. - Кто здесь? – послышался женский голос. Моментально я увидел колени с рваными в хлам штанами и пыльные кеды. И знакомый край фиолетовой рубашки. Короче, я впервые смог разглядеть лицо этой самой докторской дочери. Не думал, что увижу её здесь в такое время, но я, вопреки всем сложившимся трудностям, был рад. Она нагнулась низко, я слишком близко видел её лицо. Бледное, с мелкой пригоршней веснушек и короткими колкими волосами, почти мальчишечьими. Я улыбнулся и прижался к окну ещё плотнее. - Я тебя знаю? – спросила она. Голос чуточку басоват, как у исполнительниц джаза. Я кивнул. - Ага! Драка у стены. Позавчера. Или год назад, я так и не понял. Она оглянулась по сторонам и снова нагнулась ко мне. - Чего ты хочешь? Чего хочу я? Очень любопытный вопрос. Мне стоило попросить её принести листок и ручку, чтобы я мог написать список всех своих сокровенных желаний. На первом месте, конечно же, смыться отсюда. Давно пора. - Я хочу поговорить, - признался я, как можно честней. Она сощурилась. - Серьёзно? Возникла мысль попробовать задушить и её. - Нет, мать вашу, конечно же я шучу! – сказал я. - А что, с сокамерниками поговорить никак нельзя? - Были б. Нету. Они ненормальные. - А ты, значит, нормальный? Её вопрос ввёл меня в ступор. Я всегда был уверен, что нормален. Но остальных пугала моя фантазия, необъяснимые поступки и дурная манера смеяться на пустом месте. Я часто так делал. Вы просто ещё не знакомы с такими синдромами. - Может быть. Вполне вероятно, - задумчиво пробормотал я. – Но, пожалуйста, не уходи! Она смотрела на меня с таким недоверием, что я, промолчи она ещё секунду, провалился бы под землю. Но она кивнула и, внезапно для меня, легла на живот, упёршись о газон локтями. - Я слушаю, - сказала она. Я сощурился. - Кто ты вообще такая? Как тебя зовут? - Рита, - улыбнулась она. – А тебя? Я проигнорировал её последнюю фразу и задумался на несколько секунд. - Рита, Рита… Слишком примитивно. - А как ты хочешь? - Не знаю. Придумаю позже. - А как тебя звать? - А я Никак. Раз знакомству. Опять этот недоверчивый взгляд. Это лучше, нежели идеотские смешки. Она только поморгала и попыталась переварить то, что я сказал. - Никак. Мне стоит привыкнуть к этому. - А ты правда хочешь работать с такими, как мы? – спрашиваю я, чтобы подогреть охладевший разговор. Она кивнула. - Да. Хотелось бы возвращать людей к нормальной жизни, вбивать им, что хорошо, а что плохо. На тебя посмотришь, так ты не похож на ненормального. Я скорчился. - Я не ненормальный. Я недолеченный. Это две разные вещи. - Извини, не знала. - А вообще, - продолжаю я. – У тебя голос не тот. Вот у нашей Сметаны – это дело! Поучись мурлыкать, как она, и быстро завоюешь внимание. - Сметаны? – спросила она и засмеялась. Вот, что самое удивительное – она смеялась без напряга, открыто и по-настоящему. Не то, что Вера. Мне это нравилось. - Сметаны, - подтвердил я и улыбнулся. – Честно говоря, я не помню, как её звали до этого. - А как тебя звали до этого? Я отвёл глаза в сторону и попытался вспомнить. - Меня всегда звали Никак. Мать говорила, когда выгоняла из дома. «Ты», - говорит. – «Никто, и звать тебя Никак!». Так и живу. До этих пор я думал, что дома живётся хуже. - Не беда, ты ещё успеешь выйти отсюда. - Не успею. Санитары обещали, что запрут здесь навечно. - Они этого не сделают. - А откуда ты знаешь? - Люди в здравом уме никогда бы так не сделали. - Что ты знаешь о людях в здравом уме? - Много. И, скорее всего, потому, что я сама нахожусь в здравом уме. Я снова скорчил протокольную гримасу. Разговор холодел с каждой секундой. - Имеешь в виду, что ты лучше всех, кто здесь живёт? - Никто не может быть лучше. Мы все равны. - Тогда почему одни вынуждены коротать дни здесь, а другие жить полной жизнью? - Потому что есть определённые рамки поведения, - сказала она так, как будто разговор предстоял долгий. Стоит заметить, говорила она вполне доброжелательно. – Ты умный малый, но иногда делаешь то, что другим просто непонятно. Ты странный, и потому ты здесь. И все твои сокамерники тоже. Чтобы нормально жить, нужно привыкнуть к рамкам. - Рамки всё усложняют, - напряжённым тоном сказал я. – В них тесно, как в помещении без воздуха. - Людей с рождения учат жить в таких «помещениях». Поэтому они ведут себя так, чтобы никому не было обидно и грустно. - Тогда, чему учили наших поварих и санитаров, если всем нам грустно и обидно? Под моим пытливым взглядом, она опустила глаза. - Я сдаюсь. Этот разговор долго продолжаться не может… - Стой, не уходи! – попросил я, чуть вытянув руку из-за решётки. – Ты говоришь, что ты в здравом уме! Меня не выпустят отсюда, если я не смогу добыть для себя те рамки, о которых ты говоришь! Помоги мне. Она снова сощурилась. По всей видимости, это её персональная привычка. - Знаешь, а ты совсем не похож на сумасшедшего. Но не сегодня. Мне пора. - Стой! – крикнул я, но было поздно. Она вскочила на ноги и убежала. Я видел только удаляющиеся пыльные кеды. По крайней мере, я скоротал эти минуты более-менее по-человечески. Если бы никто не пришёл, я б взвыл. А так, у меня появился повод для лишних мыслей, на которые меня навеяла эта особа. Она тоже странновата. Интересно, она из наших? Вряд ли, раз никто пока не раскусил. Я сел на кровать и свесил ноги. С трудом верилось, что эта встреча могла что-то изменить. Зато теперь я лично был знаком с докторской дочкой, мог повыёживаться перед Киселём, по возможности. Как только выйду, всё расскажу ему. Единственное, что я точно решил для себя, было новое имя. Кисточка. Теперь я буду звать её так, за короткие колючие волосы на голове, которые она, по всей видимости, никогда не пыталась расчесать.