Тени цветов

Золото. Золотое на черном притянуло взгляд, уводя его от музыки, и голова ее метнулась как бы виновато. Все мысли ее только что полнились черными нотами на бледном листе. Теперь же она видела золотую тесьму на черной ткани — и лицо сверху. Бледное лицо из прошлого. Его рука, протянувшись через партитуру, перевернула страницу точно в нужный момент, поэтому она заметила это только тогда, когда увидела перед собой новые ноты. Композиция влекла и влекла ее. Комната за пределами клавиш и мерцания свечей расплывалась в огромное неопределенного цвета пятно, в котором четко вырисовывалось одно лишь лицо. Она посмотрела на него, встретив его взгляд и улыбку в уголке рта. Всё сказанное ими звучало в этой музыке — все слова, которые так больно было произносить. Она слышала грачиные крики в промозглом утреннем небе. Чувствовала его ладони на своих руках. Видела его истерзанные глаза. Глаза, смотревшие на нее сверху сейчас, были не переменчивого зеленого цвета, ясные как стекло. Сейчас на нее смотрели глаза голубые, яркостью уступавшие ее собственным. Ощущая пульс еще бьющейся в ней музыки, она всматривалась в полузнакомое лицо. — Виктория. Что-то внутри дрогнуло при звуке его голоса. Нет же, он должен говорить голосом, который она помнит. В янтаре ее памяти застыл чопорный мальчик, чуравшийся детских игр, неловкий и хмурый. Этот же мужчина был слишком высок. Слишком заметен в свете горящих свечей. В его полуулыбке плавал неясный вопрос. — Альберт. Затявкал подобравшийся к фортепьяно Дэш, видимо, заслышав настороженность в голосе хозяйки. И так приятно было рассмеяться, схватить песика на руки, отгораживаясь его пушистым теплом от знакомого чужака, так умело перевернувшего ее ноты. — Дэш! Прекрати же. Не будь таким невежливым. Ты не должен лаять на кузена Альберта, пусть он и выглядит совсем иначе, чем когда мы его видели в последний раз. — Мне жаль, если ваша собака меня не узнаёт. Он сразу отметил вспыхнувшую в ее глазах неприязнь. Вот, подумал он, вот каким она меня помнит. Вот он, Альберт, подумала она. В нем не изменилось ничего, кроме роста. — Я, со своей стороны, узнал вас без труда, — добавил Альберт. — Впрочем, полагаю, сейчас вы делаете меньше ошибок в игре на фортепьяно. Ярость зазмеилась в ее сердце. Музыка пронизывала ее кожу сияющим теплом. Сердце еще билось в ритме мелодии. Она знала, что сказал бы Мельбурн, если бы это он перевернул для нее последнюю страницу, если бы это он стоял сейчас перед ней. Чудесно, мэм, сказал бы он. Я никогда не устану слушать вашу игру. И это сияние, это тепло окутало бы ее целиком и поддерживало бы ее всю ночь. Альберт смотрел, как в кузине подымается гнев. Он не мог предложить ей любезных слов. Любезности и комплименты чужды были его натуре. На секунду ему стало жаль, что он не заговорил с ней иначе. И всё же он видел, что руки ее на клавишах увереннее и тверже, чем в детстве. Она делала меньше ошибок. Он сказал ей правду. К ним уже направлялся Эрнст, шел на всех парах, суля своей улыбкой долгожданное спасение. Обернувшись к нему, Виктория улыбнулась тоже. — Эрнст! — Вы великолепно выглядите, кузина Виктория… Ее глаза потеплели в присутствии второго брата. Эрнст потрепал ерзающего песика. Слова Эрнста были сладкими, как сахар, гладкими, как атлас. На него она смотрела непринужденно. Ее мать тем временем восхваляла привлекательность кобургцев. Все кобургские мужчины красивы. Невелико достижение. В этой комнате нет мужчины красивее моего брата, подумал Эрнст. И, оглядевшись, мысленно запнулся. Подле фортепьяно стоял премьер-министр. Виктория скованно рассмеялась. — Будет вам, мама. Они не скаковые лошади. — Эрнст расплылся в широкой ухмылке, сидевшей на нем так же естественно, как высокие сапоги, как отделанная галуном куртка мундира. На Альберта тяжесть золотого позумента давила. Он свою куртку носил, словно чужую раковину. Скоро, скоро он окажется в уединении отведенных им покоев и снимет ее. Можно даже искромсать, чтобы никто, даже Эрнст, не мог уговорить его снова ее надеть. Эрнст кивнул ему — слишком долго Альберт молчит. — Мы надеялись завтра посмотреть картины, если это возможно. Альберт недавно вернулся из Италии и ни о чем, кроме старых мастеров, говорить не в состоянии. Альберт выступил вперед. Уж это она должна понимать — ее ведь так захватил Бетховен. Она играла до крайности сосредоточенно, будто физически ощущала музыку. Ему же слышалась беззвучная музыка в картинах старых мастеров. Он заговорил почти так же пылко, как Эрнст. — Мне думается, в вашей коллекции должны быть работы кисти Леонардо да Винчи. Виктория помедлила. — Возможно, — голос ее прозвучал высоко и легко. — Я не знаю. В самой его позе читалось потрясение, потрясение и презрение. Еще один повод покритиковать невежественную кузину. Виктория представила, как ведет его по королевской галерее. Как часами терпит его мрачное неодобрение и чувствует себя нерадивой ученицей, проходя одну за другой работы, авторов которых она не могла назвать и до которых ей не было дела. Понимая, что сейчас опять заговорит Эрнст, Виктория поискала глазами среди собравшихся Мельбурна. Его улыбка нашла ее, став её опорой, ее якорем. Мельбурн продвигался ближе к ней, и она подняла голову выше. Ее голос зазвучал спокойнее. — Что до завтрашнего дня, у нас с лордом Мельбурном чрезвычайно много дел. Правда ведь, лорд М? На его лице мелькнуло секундное удивление. Ее благодарность овеяла его, как принесенный ветром аромат. О, как ему хотелось дотронуться до нее — коснуться ладонями голой кожи рук, как тогда, в Брокет-Холле, после ее признания. Смелая, юная…. Она дрожала тогда на холодном ветру. Альберт пошевелил плечами под жесткой тканью мундира. Он наблюдал за кузиной и ее министром. Мельбурн был настроен на Викторию — двигался, когда она двигалась, смотрел на нее, когда она искала его взглядом. Мельбурн был привлекателен. Почти красив. Альберт почувствовал, что зря тратит время. Он взглянул на Эрнста — тот вовремя подмигнул, не дав брату нахмуриться. Дядя Леопольд подозвал их к себе. Виктория не смотрела ему в глаза, когда он прощался. Он поклонился, она произнесла пару ничего не значащих слов, он вышел, и Эрнст схватил его за плечо, пробормотав: «Неплохо получилось», а Леопольд похлопал его по спине легонько, осторожно, словно младенца. В коридоре Альберт стянул с плеч куртку. Оторвалась пуговица. Эрнст покатал ее по ковру блестящим мыском сапога. Королева знала, что прямо за дверью ее будет ждать мать. Фрейлины задержатся на лестнице. Лецен уже должна быть в опочивальне. И здесь и сейчас, на несколько кратких минут, она и Мельбурн остались вдвоем. Она могла передохнуть, прежде чем снова завертятся шестеренки часов, толкая ее вперед, вперед. — Мэм? Она повернулась к нему. Достаточно встать и взглянуть ему в глаза. Это удержит внутри тепло тающей музыки. Он потянулся к ней. Коснулся ее рук. Она чувствовала, как крошится и по песчинкам утекает отведенное им время. — Приходите завтра пораньше, лорд М. Он кивнул и, осторожно поднеся руку к ее щеке, провел по ней большим пальцем, стирая еще не пролитую слезу.