Тени цветов

По полу вестибюля Палаты общин, лоснящемуся от нанесенного сотнями подошв снега, протопал Пиль: протиснулся, встал за спиной у министра иностранных дел, резко дернул за пальто. Палмерстон обернулся, дескать, я вас слушаю — сама серьезность, если не считать высунутого кончика языка в уголке рта. Заместитель премьер-министра еще пуще насупился. — Нам нужен межпартийный комитет, виконт. А вы похожи на собаку. — Гав. Межпартийный, говорите? Далее в новостях: близится Судный день… — Избавьте меня от своих острот. Я не спал ни минуты. В голосе Пиля не было той злости, которую ему хотелось передать. В три часа пополуночи он проковылял в свой кабинет, дабы наполнить бокал чем-нибудь обжигающим и посидеть в компании упомянутого бокала и мрачных, подобно грозовой туче, мыслей. Но одна из его дочерей каким-то образом почувствовала — сквозь безмятежный детский сон, сквозь многочисленные стены особняка, разделяющие кабинет главы семейства и детскую — что папа мучается. Он услышал легкие шажки и едва успел выплеснуть бренди в камин. Пламя в камине взвилось радужным великолепием, приведя в несказанный восторг Элизу и переполошив ее спаниеля. Когда Пилю наконец удалось утихомирить радостный визг («волшебный огонь!»), девочка заговорила серьезно: почему papa не спится? Неужели это Палата морщин* его так тревожит? Тем не менее, спать нужно. Она заставила его устроиться на банкетке у окна и уложила ему на колени пушистым ковриком своего Фидо. Теперь-то, сказала она, papa в два счета заснет. Удовлетворенная его реалистичным храпом, Элиза прильнула к обоим и засопела сама. Пиль отнес на руках дочь и ее пухлого питомца в детскую, подоткнул вокруг девочки одеяло и несколько приободрился. Он взял фонарь и вышел побродить по саду, светя себе ярко-желтым светом и скрипя свежим хрустящим снегом под сапогами. Рассвет был зрелищем, стоящим бессонницы. Он расцеловал домочадцев, пожелав им доброго утра, насыпал сахара в свой чай и, увозимый экипажем, уставился в окошко на чистую белую красоту лондонского утра. И всё же… Палмерстон. Палмерстон та еще заноза. Веллингтон управлялся с этим типом куда лучше, однако Веллингтон, черт его подери, был расположен получать удовольствие от внимания толпы. И толпа тут имелась, нелепых размеров толпа забивала пространство до самых дверей, тесня его осажденных полицейских, бесконечной рекой протянувшись вдоль дороги. Герцог, величественный как линейный корабль, плыл к зданию Парламента, разрезая ходящее волнами многотысячное сборище. Глотки кричали, локти пихались, руки ныряли в их карманы, хватались за пальто Веллингтона, и не смолкал глухой дробный гул. Ни единого телохранителя. Пиль завидовал бесстрашию старого солдата. И вот, наконец, в дверном проеме встала высокая фигура и, явив узнаваемый, неповторимый профиль, обернулась, окидывая взглядом площадь. — Бога ради, не войско ведь там собралось, — проворчал Пиль. Язык Палмерстона метнулся к другому уголку рта. Герцог ощущал некоторую теплоту к грохочущим массам. Он поднял руку в приветственном жесте. Кому предназначался поднявшийся в ответ громогласный хор голосов? Железному герцогу? Тори? Направлен был против Мельбурна? («Бедного Мельбурна», — едва не подумал он, тьфу ты.) Если этот кошмар и не развалит Парламент, то сам сумбур происходящего изувечит умы всех до исключения членов его. Навредить виконту хотела едва ли четвертая часть любой партии. И в обеих Палатах не набралось бы и дюжины негодяев, желавших зла прелестной юной королеве. — Ваша светлость! Что на повестке дня? — Неужто не знаете, молодой человек? Парнишка замялся и был немедленно оттиснут локтями другого юноликого журналиста. — Ваша светлость, позвольте — по слухам, герцогиня Кентская переселилась со всем своим хозяйством в Кенсингтон. По слухам, она имела чрезвычайно серьезную ссору с королевой по поводу изменения ее семейных обстоятельств. Вы можете это подтвердить, сэр? Герцогиня недовольна слишком ранней датой свадьбы? Ее величество отказала своей матери от дома, потому что герцогиня не одобряет ее брак с лордом Мельбурном? Или этого пожелал сам лорд Мельбурн? Веллингтон закрыл рот и шагнул через порог. Промаршировав к Пилю и Палмерстону, он прошел между ними, ухватив обоих за руки и бесцеремонно потащил с собой. — Господа, — прокряхтел он, — желторотому птенцу с записной книжкой как будто известна кое-какая грязная история. Если проболтался кто-то из ваших, можете прощаться с карьерой. Пилю, у которого сердце ухнуло куда-то в мокрые сапоги, отпарировать было нечем. — Насколько грязная? — Он и сам услышал, как дрогнул его голос. — Неужто парень ляпнул, что… — Нет, не напрямую. Ну, любому школяру уже ясно, что девочка ждет ребенка, Роберт! Но все готовы смотреть на это сквозь пальцы, так? Все готовы забыть то, что им известно, лишь бы всё было чистенько-миленько. А то, что я слышал сейчас, далеко не миленькие слухи. И мы должны сегодня же вырыть для этих слухов могилу да похоронить их. Палмерстон кивнул. Он и не пытался высвободиться из цепкой солдатской хватки. Лицо Веллингтона было багровым, и глаза старика, казалось, были сделаны из огня. — Этот парнишка просил меня подтвердить, что королева так разругалась с матерью, что герцогиню унесло в Кенсингтон. Более того, он привел несколько сочных вариантов причин их ссоры, в том числе то, что Мельбурн намеренно разобщил их для собственного удобства. Несчастный Пиль побледнел как полотно и онемел. — Я не знал, — выдавил он наконец, — я и понятия не имел, что ее величество поссорилась с матерью. — Эмили ездила утешать ее, — ответил Палмерстон. — По ее словам, в ссоре виновата исключительно герцогиня. Однако… сдается мне, что она весьма усердно пыталась отговорить королеву от этого брака. В этом, боюсь, слухи правдивы. Герцог покашлял, нахмурился и ускорил шаг, крепче сжав руки коллег. Зрелище притягивало к себе взгляды всех окружающих: двоих высоких мужчин волокли по коридору, словно нашкодивших мальчишек. Политики выходили из зала заседаний и замирали, завороженные этой картиной. Палмерстон вздохнул. — Мы привлекаем внимание, ваша светлость… — То ли еще будет, если вы не предоставите мне лучшего материала для контратаки, чем тот, что у меня есть. Я хочу услать герцогиню Кентскую в Германию. Имеются у нас какие-нибудь верные доказательства ее шашней с Конроем? — Нет таких доказательств. Говорите потише, сэр. Помимо всего прочего, вы ведь понимаете, что любое откровение подобного толка поставит королеву в весьма щекотливое положение. — Если народ поверит в то, что королева несправедливо обошлась с собственной матерью, положение станет еще более щекотливым. Если, не приведи Господи, люди поверят, что Мельбурн склонил девчонку проявить жестокость к герцогине… что он имеет над ней такое влияние… все происки этой несносной женщины будут забыты, она станет светлым ангелом, тщетно пытавшимся уберечь свою неблагодарную дочь от коварного соблазнителя, и тогда ее величество и премьер-министра окунут в грязь, и какой шквал тогда может рвануть? Такой, что королеве придется отречься от престола. И над колыбелью злополучного младенца будет маячить тень Камберленда. Богом клянусь, я этого не допущу! В глазах Веллингтона дрожали слезы. Даже у Пиля в горле встал комок. Он повернул голову, бросил нахмуренный взгляд за спину герцога, на Палмерстона, и общими усилиями они замедлили возбужденный галоп до напряженного шага. — Ее расходы, — сказал Пиль. — Если нужно бросить прессе что-нибудь пожирнее, ваша светлость… — Нет, черт побери, ее расходы недостаточно жирное мясо для писак. Тут ничего не сгодится, кроме истории с Конроем. И… эх, вот где загвоздка… кто-нибудь может вывернуть всё так, что мол королева — дочь Конроя. Не то чтобы кто-нибудь, кто хоть раз смотрел ей в глаза, мог счесть это правдой. Палмерстон прочистил горло. Герцог засопел и склонил к нему голову. — Мы можем добавить приправы к той истории, что уже кипит на огне, сэр. Есть много способов пояснить, что жестокость проявила не королева, а сама герцогиня. — Любой из этих способов навредит королеве, — прошипел Пиль. Виконт вскинул кулак. — Вы полагаете, мне это неизвестно? Я через два дня женюсь на ее золовке. Сердечко королевы ранено, и нам очень повезет, если мы не разобьем его окончательно. — Комитет! — щелкнул пальцами Пиль. — Комитет для организации свадьбы! Нет, к черту свадьбу! На данный момент нам нужно объединить силы партий для решения вот этой проблемы, Веллингтон! Герцог похлопал его по плечу. — Да. Браво. — Ваша светлость, это была не… Я не могу ставить это себе в заслугу. Идея межпартийного комитета принадлежит Мельбурну. Глаза Веллингтона засияли сквозь сдерживаемые слезы ярче. Он сжал плечо Пиля, а затем, еще сильнее, плечо Палмерстона. — Мы должны всё уладить, господа. — Так оно и будет! — надтреснутым голосом ответил Пиль. — Отвратительно. Всё это отвратительно, но это самое худшее. Кто проговорился? Куда нам целиться прежде всего? Палмерстон потер подбородок. — Боюсь, целиться придется прямо, — сказал он. Тори склонились ближе. Пиль взбил зябкий воздух поднятыми к груди кулаками. — Что, неужто вы думаете… сама герцогиня? — Я не меньше вашего надеюсь, что она за это не ответственна и никак в этом не замешана. Однако… — Ну а я считаю, что и то, и другое. — Веллингтон выхватил цилиндр у Пиля из рук, нахлобучил головной убор на голову лидера своей партии. — Что ж, господа. Я освобождаю вас обоих на сегодня от необходимости присутствовать в Палате. Дебаты по поводу королевского титула Мельбурна я проведу сам, а вы займитесь этими слухами. Герцог унесся прочь, оставив Палмерстона и Пиль обескураженно переглядываться. — Возможно, я ошибаюсь, — произнес Пиль, — но мне казалось, что я заместитель премьер-министра… — Знаете, сэр, и мне пришла в голову та же мысль! А еще мне казалось, что у власти моя партия. Кого вы думаете посетить в первую очередь? — Схожу к парочке редакторов, и ей-богу… — Отлично. Только говорите не кулаками. — Я буду говорить хоть хлыстом, если так будет доходчивее! — По правде говоря, и я испытываю подобное искушение. Палмерстон протянул руку. Пиль схватил ее и сжал что было мочи. Виг не поморщился. На лице Пиля мелькнула улыбка. — Что ж, будем держать связь, — сказал он. — Можете сообщать мне обо всем, что обнаружите. — Сэр Роберт, я отправляюсь к королеве. Будем надеяться, что мое красноречие меня не покинет. Пиль фыркнул, и зеваки обернулись, привлеченные его гулким хохотом. Представители всех партий поспешили к дверям, провожая взглядом покидающую здание Парламента пару, которой полицейские расчищали путь в толпе журналистов. — Что это могло быть? — спросил один молодой парламентарий другого. — Много чего. Возможно, Пиль и правда собирается сформировать правительство меньшинства. — Это правительство будет проклято, Уилл. Обожди до следующего большинства. — Я так и сделаю. У меня нет ни малейшего желания быть в правительстве, пока мы не смыли с рук чертов опий. — Депутат от Ньюарка разгладил и снова присборил свой галстук. — По крайней мере, сейчас народное внимание отвлечено от этих ужасов. Он повернул обратно в зал заседаний, устроился на своем месте. Мимо протопал Веллингтон. Старый солдат поймал его взгляд; они обменялись рукопожатиями, и герцог склонился к его уху. — Межпартийный комитет, Гладстон. Будь умничкой, присоединяйся к нам. — Зачем я вам, сэр? — Мне нужны мастера слова и идеалисты. Из Кенсингтона сочатся помои, и вонь не должна стать сильнее. — Это имеет отношение к герцогине Кентской. — Да. Кое-что, что может быть извращено во вред королеве. — Мне обязательно работать с Палмерстоном? — Да, горячая ты голова, обязательно. Забудьте на время о своих разногласиях. Этот брак и без последних слухов представлял для нас опасность. Сейчас умелые и способные должны объединить усилия вне зависимости от партийной принадлежности. Ты заявил нам о несправедливости нашей политики в Китае. А теперь я хочу, чтобы ты поднялся в этом зале — сегодня, будь добр… или не будь — поднялся и заявил всем, каждому из собравшихся здесь, какую несправедливость творит родитель, проявляющий жестокость к своему ребенку. Твое выступление появится в вечерних газетах. Гладстон порылся в карманах в поисках пера и карандаша и склонился над записной книжкой. Веллингтон незаметно сел рядом, наблюдая, как рождается будущая речь.

***

— Лорд М? Это вы? Стоя у двери салона, Палмерстон услышал оклик королевы, прежде чем лакей успел его объявить, и потер ладонью растянувшийся в невольной улыбке рот. Лакей же улыбнулся мысленно. — К вам лорд Палмерстон, мэм. — О! Ох, погодите, прошу вас. — Палмерстон прислушался к шуршанию. — Дэши, сидеть, молодец, хороший мальчик. Успокойся. — Он услышал, как она коротко, взволнованно кашлянула, прочищая горло. — Войдите, виконт. Палмерстон вошел с опущенными глазами и поднял взгляд лишь тогда, когда уже согнулся в глубоком поклоне. Девочка смотрела на него всё с тем же выражением лица — наполовину доверчивым, наполовину боязливым. Ей плохо удавалось скрывать волнение. Ах, если бы только его привело сюда более приятное задание. Виктория опустила руку на голову спаниеля. Тот сидел на диванных подушках, дыша с высунутым языком. Она час до того пролежала на этих же подушках, и Дэш свернулся у ее бока, положив пушистый подбородок на ее живот. Возможно ли, что собаки чувствуют, когда дама ждет ребенка? Дэш вилял хвостом, обнюхивая ее талию — впрочем, он всегда вилял хвостом рядом с ней. Милый, милый малютка. — Лорд Палмерстон, — сказала она, протягивая руку. Виконт опустился на одно колено и осторожно дотронулся до ее пальцев. Так осторожно, что в голове ее тревожно зазмеилось предчувствие опасности. — Что-то стряслось, сэр? — Боюсь, мэм, я должен сообщить вам кое-какие известия. Палмерстон думал, что он уже подобрал все нужные слова. Он ведь политик, слова должны скатываться с его языка с такой легкостью, с таким изяществом, а никак не дергать зубной болью. Это всё ее глаза, бедная девочка, эти ее глаза, кричащие о неугасшей обиде. Напряжение начало сковывать ее. На краткий беззащитный миг уголки ее рта опустились, но она немедленно вздернула их снова и указала на диван. — Прошу вас, присядьте со мной, сэр. Что-то серьезное. Наверняка что-то очень серьезное, раз он явился сюда в такой час из Палаты. И прямиком к ней. Он ведь должен знать, что и лорд М сейчас здесь, во дворце, работает в библиотеке. — Я велю позвать премьер-министра, — сказала она и услышала в своем голосе резкие, настороженные, почти угрожающие нотки. Они переиначили прозвучавшие слова: я позову своего мужа. Аккуратнее, не огорчите меня. Вы не так осторожны, как он, и я нахожу, что к вам не так легко испытывать приязнь, как к Эмили. Дотронувшись до колокольчика, внутренне морщась от неприятного тона собственного голоса, она взглянула на министра иностранных дел. Палмерстон обиженным не выглядел — он как раз протянул руку, чтобы почесать Дэша за ушами и потрясти предложенную лапу. — Пожалуй, — ответил он, — пожалуй, я соглашусь с вами — лучше всего будет, если лорд Мельбурн к нам присоединится, мэм. Благодарю вас. За премьер-министром был послан лакей. Палмерстон потрепал бархатистые уши спаниеля, и когда тот перевернулся на спину, мысленно поблагодарил пса. Почесывание крапчатого живота позволяло ему отвести взгляд от бледнеющего лица королевы. Виктория попыталась сесть прямее. Она сутулилась — а мама всегда велела ей не сутулиться. Она молчала, и молчание ее было неучтивым. — Лорд Палмерстон, как поживают ваши внуки? Он изумленно вздернул брови. И она вспомнила вдруг, покрываясь отчаянно пунцовым румянцем, рассказы Гарриет и Эммы о его прошлом. О том, сколько лет он любил Эмили, сколько лет она была замужем за лордом Купером. Их дочь родилась задолго до кончины Купера, а до свадьбы их и сейчас оставалось еще два дня. Палмерстон боролся с подступающим смехом. Королеве так шел заливавший ее щеки багрянец. Бедная девочка, снова подумалось ему. Даже воспитывайся она в монастыре, она больше знала бы о мире. — Все до единого в добром здравии, благодарю вас, мэм. И все до единого большие ваши почитатели. Она улыбнулась в ответ на его улыбку, надеясь, что не слишком мимолетно. Не похоже было, что Палмерстон над ней насмехается. Он был не виноват во вновь накрывшей ее неуютной тени. В этой ноющей боли, твердящей ей, сколько всего она еще не знает, не понимает. И сколько всего, связанного с той ушедшей эпохой, когда общество танцевало под совсем другую музыку, может навсегда остаться для нее непостижимым. — Я рада это слышать, — ответила она. — И… и я поистине польщена. На ту эпоху пришлась молодость лорда М. Она должна лучше понимать это время. Слишком мало она знала о царствовании деда, дяди, о Регентстве. Быть может, мама и Конрой намеренно держали ее в неведении. Быть может, потому ее занятия так поверхностно затрагивали эти долгие десятилетия истории ее страны. Неоднозначность, вольности, всепрощающее великодушие тех лет, бесконечно далекие от жесткой холодной симметрии ее Кенсингтонской клетки. Вот уже два года она правит величайшей державой на земле. Она не должна быть настолько несведуща в чем бы то ни было. Она не должна избегать знания лишь потому, что оно вгоняет ее в краску. Да и положа руку на сердце, от чего ей теперь краснеть? Она возлежала со своим супругом, когда он был ее супругом только в ее сердце. Она зачала его дитя, когда весь мир считал ее невинной. Слезы выступили на ее глазах. Слезы — а на нее смотрел министр иностранных дел, как стыдно. Всего десять минут назад она была само спокойствие, сама безмятежность. Почему же она не может справиться с собой? Неужто рассудок в ее полупорожней голове и впрямь помутился? Палмерстон смотрел, как она меняется в лице, думая, что королева вот-вот упадет в обморок. Или впадет в бешенство. Эмили тоже испытывала перепады настроения на ранних сроках беременности. И всё же под всеми этими перепадами настроения непоколебима была ее милая натура: сострадание, неизменная теплота, доброта, пышущая жаром из каждой клеточки ее большого сердца. Ибо сердце ее — драгоценнейшее из всех сокровищ. Палмерстон задумался: надо надеяться, ставить характер его милой Эмили выше характера самой королевы не считается за государственную измену. Пусть в Эмили не было той силы и стальной стойкости, коими обладала королева, зато она была не склонна к гневу. Глядя на королеву сейчас, он не завидовал Мельбурну. В глубине души он рад был смиренно склонить голову: он понимал, что ему недостает доброты и нежности для роли мужа такой женщины. Ее супруг должен быть воплощением нежности. А вот и Мельбурн, благодарение Господу. Это его шаги слышны были в коридоре. Королева вскинула глаза, на ресницах которых мерцали слезинки. Улыбка ей не удалась. — Лорд М, — дрогнувшим голосом проговорила она. — Министр иностранных дел явился сообщить нечто важное. Премьер-министр похолодел, заметив выражение ее лица, и взглянул на коллегу. Палмерстон широко раскрыл глаза. — Уильям. Прости, что потревожил. Мысленно же он просил прощения за тревогу — за вспугнутую ярость, проступавшую на лице друга. Они так давно не ссорились всерьез. Королева уже расстроена, а ведь ей еще только предстояло услышать новости. Едва она отвернулась к камину, Мельбурн беззвучно задвигал губами: «Черт бы тебя подрал, что происходит?». Палмерстон беспомощно развел руками. «Прошу прощения, — так же, одними губами, ответил он, — я, в отличие от тебя, не волшебник…» Помрачнев, Мельбурн подошел к дивану, наклонился, и Виктория обнаружила в своей ладони носовой платок, ощутила исходящее от его кожи тепло и уверенность. — Вы хорошо себя чувствуете, мэм? Она кивнула. Палмерстон уставился в потолок. Она не отпускала руку мужа. Он коснулся поцелуем пробора ее волос. Министр иностранных дел подумал, что наслушался шуршания ткани до конца своей жизни, и обрадовался, когда премьер-министр обратился к нему: — Что же оторвало тебя от парламентских дел, Палмерстон? — Слухи. И, увы, не самые приятные. Он взглянул на стоявшего за спиной королевы Мельбурна. Лицо той опять порозовело — но это ненадолго. Палмерстон вздохнул. Даже Пиль справился бы лучше. — Я прошу прощения, мэм, за то, что я должен вам сообщить. Прессе стало известно о недавней ссоре между вами и герцогиней Кентской. Также в некоторой степени известно о содержании вашей ссоры. Виктория вскочила. Она не собиралась этого делать — ноги сами подняли ее. И хотя тоже вставший Палмерстон возвышался над ней, она чувствовала себя высокой, она чувствовала себя величественной. Гнев распрямил ее спину. Окаменевший от потрясения гнев. — Как они могут знать о таком? — Быть может, через кого-то из ваших слуг, мэм. — Нет. — Через кого-то из слуг герцогини? — Полагаю, это возможно. Мельбурн переглянулся с Палмерстоном поверх ее головы. Министр иностранных дел неумело тянул время. Однако правда была еще хуже, и безжалостность этой правды тяжелым ожиданием застыла во взгляде Палмерстона. — Моя мать сама говорила с журналистами? Звонкий голос застал его врасплох. С ноющим сердцем Палмерстон смотрел королеве в глаза, тоскуя по своей почти жене. Такая глубокая боль стояла во взгляде королевы, что ему хотелось бежать прочь, бежать домой, бежать к Эмили и спрятаться, зарыться лицом в ее шею. Вот кому следовало сообщить ей дурные вести. Эмили заключила бы бедняжку в объятья. Он же всего лишь мужчина и должен стоять отчужденно, смотреть, не утешая, чувствовать, ничем этого не показывая. — Возможно и это, мэм. Мельбурн сглотнул. Только он мог видеть, как Виктория завела за спину руку и раскрыла ладонь. Он взял ее, бережно потер холодные пальцы. — Лорд Палмерстон, — сказала она, — что вы намереваетесь делать? — Я собираюсь вступить с этими слухами в бой и побороть их всеми требуемыми средствами. Таковы же намерения и Пиля и Веллингтона. Ее пальцы в ладони Мельбурна судорожно сжались. Ей нужно успокоиться. Ей нужно, чтобы он ее успокоил. Мир вокруг нее вертелся, ходил ходуном, и только его рука на ее руке давала ей ощущение безопасности, надежности. — Сэр, я вам крайне признательна. Всем вам. Я доверяю вашему здравомыслию. Палмерстон поклонился. Нужно уходить, и поскорее. Он не мог более выносить ее взгляд. Запугать редакторов газет будет менее тяжкой задачей. Он скорее поцеловал бы руку Пиля, чем руку женщины, которую так жестоко ранил. — Вы оказываете мне большую честь, мэм. Я буду держать вас в курсе дела. Виктория склонила голову. Палмерстон был таков, прежде чем она подняла ее снова. Дверь за виконтом закрылась, и Виктория позволила себе откинуться назад, молча упасть в раскрытые объятия. — Это мама, лорд М. Я точно знаю. Мельбурн поцеловал ее затылок. Всей тяжестью тела льнула она к нему, цепляясь пальцами за его рукава, и всё же он цеплялся за нее крепче. Совсем другими были бы ее слова всего пару лет назад. Тогда она отказалась бы верить в то, чего не желала слышать. Она неистовствовала бы, рыдала бы, и ее беспомощная боль стала бы его агонией. Теперь же она пристроила голову под его подбородком, и он уткнулся носом в ее макушку, цепляясь за ее горячую печальную отвагу. — Как вы это вынесете? — прошептал он. Она подняла к нему лицо, нашла губами пульс на горле. Руки заскользили по костяшкам его пальцев, переплетая их с собственными, баюкая его руки. — Так, как должна. Как королева. Как ваша жена. Как мать. Если бы только его объятия могли укрыть ее. Ее тело прятало в себе крохотное растущее существо — вот бы и он мог спрятать ее так же надежно, укрыть от глаз всего мира... — А что могу сделать я, мэм? — Просто будьте собой, лорд М. Будьте самим совершенством, коим вы являетесь. Прощайте меня, когда… когда мной овладевает гнев. Ибо это — эти слухи — мне кажется, нам будет пережить труднее, чем всё, что нам уже пришлось пережить.