Тени цветов

Когда Мельбурн проснулся, королева уже сидела за письменным столом у окна. Она сидела в ночной сорочке, пряди распущенных волос сворачивались кольцами на столешнице, и рука стремительно бежала по листам бумаги. — Мэм? От звука его сонного голоса она вздрогнула. Волосы закружились вихрем, следуя повороту ее головы — пронзившие их солнечные лучи обволокли ее золотом — он улыбнулся, и она ощутила, как неудержимо растягиваются в улыбке ее собственные губы при виде его наполовину укутанной одеялом фигуры. Дэш валялся в ногах Мельбурна на спине, задрав кверху лапы, а ее мужу в глаза светило солнце, и пятна света полыхали на его обнаженной груди, на его руке, потирающей глаза. Она подскочила к кровати, склонилась к нему, обвив рукой его голову, поцеловала. — Вы так утомились, лорд М, — сказала она, прижимаясь носом к его носу. — Не настолько, чтобы бездельничать, пока вы работаете… — Да, настолько! Вы проделали такой путь в такую ужасную погоду, — поцелуй в щеку, — вы были весь в снегу, — поцелуй в подбородок, — и Дэш сжевал вашу рубашку. — Сокрушительная потеря. — Он уже вывесил для вас новую. Глядите… вон там, у очага. — И это при отсутствии больших пальцев! Какой смышленый молодой человек. Он почувствовал шаткие шажки по одеялу. У плеча Виктории возник спаниель, незамедлительно пустивший в ход язык и хвост. Одним движением языка он лизнул оба любимых лица, и согретый огнем камина воздух наполнился смехом — от песьих усатых поцелуев было весело и щекотно. — Мэм, что это за лютый зверь пытается пожрать нас? — Это же каролингский лев, лорд М! Не тревожьтесь. Он питается исключительно предметами мужской одежды. Дэш разрывался, не в силах решить, кого из них лизнуть первым. Он метался из стороны в сторону, хлопая ушами, барабаня хвостом. Виктория улыбнулась, глядя на развернувшуюся перед ней картину. Свет от камина перемешивался с солнечным светом, окутывая кожу Мельбурна бархатным сиянием. Изящный изгиб бицепса, волосы, безжалостно растрепанные подушкой. Она потянулась к прикроватной тумбе. — Мой альбом… ой, куда же он подевался? Кажется, я оставляла его здесь… Мельбурн поймал ее руку и поднес к своим губам. В его глазах она прочла мягкое предостережение. Дрожью пробрало ее негодование, эхо прежних времен — тень Александрины, быть может… гнев, глубоко вплетенный в ее существо, еще ноющие раны. Но это лорд М. Предостережение в его глазах не несло угрозы. В нем не было самодовольного наслаждения властью, как у Конроя, как у герцогини. За его беспокойством скрывалось стремление обезопасить ее. Ее и Корону. Она не дала голоса своему вздоху. Склонившись над мужем, она прижалась губами к его руке, под которой была ее собственная рука — а под ней его губы. — Пожалуй, я лучше порисую, когда мы оденемся. — Как вы мудры, мэм. — Нет, это вы мудры, лорд М. Вы ведь знаете, я сделала бы это, даже не задумываясь. — И не совершили бы ничего дурного. Почувствовав ее дискомфорт, он притянул ее к себе. Она прильнула к нему, вытянулась вдоль его тела, положив голову ему на грудь, ловя ухом стук его сердца. — Я доверяю своим слугам, — пробормотала она. — Я тоже, мэм. Они превосходные слуги и люди. Однако они знают о нас гораздо больше, чем нам хотелось бы думать. Я лишь желаю — горячо желаю — уберечь вас от дальнейшего скандала. — Скерретт не стала бы рыться в моем альбоме. — У мисс Скерретт могут выкрасть ключи, любовь моя. — Тогда вор был бы уволен, изгнан! Скерретт так огорчилась бы… Он поцеловал ее наморщенную бровь. — Я знаю, что вы не стали бы винить ее, — и он улыбнулся, когда согласный кивок всколыхнул волну ее волос. — Я понимаю, мэм. Но рисунок уже был бы в чужих руках, и чужие руки могли бы поступить с ним как им заблагорассудилось бы. — Ужасно! — Да, мэм. Ужасно. Во время знаменитого романа Каро рисунков было великое множество. Карикатуры наводняли все без исключениях газеты. Более благожелательные карикатуристы изображали его благородной фигурой, с достоинством держащейся в стороне, а его жену и ее любовника — в виде уродливо скрученных темных гротескных воплощений похоти. Недоброжелатели же вписывали его лицо в скамеечки для ног, тротуары и лестницы, по которым Каро взбиралась к ожидающему ее Байрону. Он видел себя ползающим на четвереньках, ведомым на цепи, которую она держала в руках. Карикатуры становились всё сквернее, соразмерно ее поведению. Насмешка переросла в омерзение. Вместо Мельбурна-пса, Мельбурна-подставки для ног теперь была только Каролина Лэм, безумная гарпия с плотно забинтованными, как у мумии, изрезанными руками, ковыляющая за убегающим от нее в отвращении поэтом. Его взор саднил от нахлынувших призраков. Виктория подобралась выше, сплела руки на его ключицах. Ее глаза, ямочки на ее щеках выдернули его из прошлого. Воздух вокруг нее искрился озорством. — Что если, — заморгала она, лукаво поглядывая на него из-под опущенных ресниц, — что если бы я сказала, что вдохновлялась своим воображением? Она коснулась дернувшегося кадыка. Ногти царапнули пробивающиеся щетинки. — Мэм, думаю, вам известно… я уверен, вы знаете, что подобное заявление имело бы еще более гневный отклик. Послушные ее воле, кончики ее пальцев прокрались по изгибу его челюсти, пустились вслед за заливающим его лицо румянцем — ее любимый оттенок розово-красного, чудеснее любого цветка, любого заката. Румянец окрасил его скулы, и она поймала его поцелуем. — Я это знаю, — выдохнули ее губы в его щеку. — Сам акт был бы для всех меньшим потрясением, чем моя фантазия об этом акте. Ибо я чистейшая дева, лорд М. Мне не пристало лелеять подобных мыслей, лорд М. Мне не пристало иметь и крупицы того знания, что способно породить подобные мысли, лорд М… Его руки окружили ее плотным кольцом. Вздымалась от участившегося дыхания его грудь, приподнимая ее с собой. Он повернул ее лицо, заглядывая ей в глаза, и увидел в них собственное лицо, плещущееся в голубизне океана грез. — Мэм, вам доступна была бы бо́льшая свобода мысли, живи вы в прежние времена. Даже двадцать лет назад. — Я в этом не сомневаюсь. Я слышала любопытные истории о временах Регентства. — Большинство из них чистая права. В особенности те, что имеют отношение ко мне. — И за это я люблю вас еще больше! — Ее глаза зажглись знакомым воинственным пылом, с которым она бросалась ее на защиту того, что ей дорого. — Что знали бы вы о мире, если бы не сделали за всю свою жизнь ничего дурного? Если бы не видели, как совершается зло, которого вы не могли предотвратить? Чему могли бы вы тогда учить меня? — Но тогда я пришел бы к вам с чистым сердцем. — С сердцем глупого мальчишки, хотите вы сказать, мальчишки, который ничего ни в чем не смыслит. И я не приняла бы вас. Роберт Пиль стал бы моим личным секретарем — он довел бы меня до слез своим занудством, и Дэш его укусил бы. — Разразилась бы гражданская война, мэм — всё из-за маленьких острых зубов. — Да, именно! Видите? Вы всегда давали мне то, что мне было нужно. Вы показали мне, что я могу быть сильной и справедливой, когда я не чувствовала ничего, кроме гнева. Вы были ласковы, когда я этого не заслуживала — нет, лорд М, молчите! — я знаю, я очень часто этого не заслуживала. Вы были добры, когда вам наверняка хотелось кричать на меня. Даже когда вы пытались помешать мне совершать наиглупейшие поступки… вы никогда, никогда не были жестоки. Вы готовы были разбить собственное сердце, лишь бы обеспечить мое счастье. — Счастье и благополучие. — Я никогда не знала бы благополучия без вас. Никогда не знала бы счастья. В конце концов, и вы это поняли. — В тумане, мэм. За воротами Виндзора. Кончик ее носа сморщился от улыбки. Он поцеловал ее нос, ее губы. На сгибе его руки дремал спаниель. Мельбурн провел костяшками пальцев по пушистому брюшку. Виктория вытащила клочок ткани из когтей Дэша. — Быть может, вам следует сегодня ходить без рубашки. Тогда я смогу вообразить себе гораздо больше. — Вы можете воображать весь день, пока весь мир не услышит о нашем нравственном падении и Империя не расколется на части. — Ах, будь по-вашему. Но тогда подарите мне еще одно мгновение. Ее руки лениво прошлись по его груди. Держа ее за теплую талию, он покрыл поцелуями ее горло, ее плечо, открывшееся под скользнувшей вниз ночной сорочкой. Извиваясь, она пробралась под одеяло. Он перевернулся, перекатывая ее дальше от края кровати — они лежали теперь лицом к лицу, глаза в глаза. Дэш продолжал спать на другой подушке. Часы на каминной полке завели перезвон — девять, и прикосновения ее вдруг стали жгуче-настойчивы. Он поймал ее губы. Она потянула его на себя, кивнув в его шею, туго обвив его талию согнутой ногой, с лихорадочной благодарностью думая: мы не изменились, мы те же. Ничто не стихло, не стаяло, не приуменьшилось. Жар нахлынул так же легко, так же неколебим был ритм, выжженный в ее сердце, и он знал, что она не сломается. Лишь когда она выгнулась, стиснув его руки, прошептал он в ее губы: — Вы хорошо себя чувствуете? — Прекрасно… это… совершенство, о, это ни с чем не сравнится, ни с чем, — она прижалась лицом к его лицу, и взлет ее задыхающегося вскрика погас в его губах. Он целовал живое пламя. Он горел с ней, забываясь в ослепительном блаженстве, даримом ею. Она забывалась в радости, даримой им. В радости, отметающей прочь время, истину и всё на свете, всё, кроме них, кроме этого. Его трепещущий пульс медленно успокаивался. Она сцеловывала слезы с его щек. — Вы хорошо себя чувствуете? — пробормотала она. Встретились их раскрытые ладони. Ее пальчики легли меж его пальцев. В утро после свадьбы он смотрел на нее и видел Рай. Он видел ангела в своих объятьях. Теперь ее сияние было еще ярче, еще теплее. — Да, если вы хорошо себя чувствуете, мэм. — Значит, всё хорошо. И, — выступили ямочки на щеках, — уже поздно. Он помог ей выбраться из постели. Они вместе оделись. Прежде чем зашнуровать на ней корсет, он встал на колени и прижался губами к ее животу. Ее пальцы зарылись в его волосы, пробежались от затылка через всю голову, сбивая кудри ему на лоб. Он щекотно улыбнулся. — Поцелуйте и за меня тоже, — хихикнула она. — Я не могу так изогнуться. Он запечатлел на теплой коже дюжину поцелуев. В животе резко заурчало — он рассмеялся и поцеловал его еще раз. — Завтрак, мэм? — О да, лорд М. Я очень, очень голодна. Она размахивала их сцепленными руками, ведя его через свои покои. Запах тостов витал в комнатах. Она потянула его настойчивее. Аромат ветчины коснулся ее ноздрей, и она замедлила шаг. Мельбурн увидел, как лицо ее побелело, затем позеленело. Она сглотнула — булькнула — подняла на него глаза и выронила его руку, и побежала. Он замешкался всего на мгновение. Его сердце должно было замереть — от очередного доказательства, от очередного шага к определенности — он должен был сгорать от стыда. Это его вина. Его небрежность. Из-за него пошла трещинами Корона, из-за него виги стоят на краю пропасти, из-за него унижена его жена. Чувство вины должно было повергнуть его сейчас в небытие. И верно — вина глубокой болью пульсировала в его венах, переплетаясь со страхом. Но глубже и стремительнее них была захлестывающая волна восхищения, подхватившая его несущееся вскачь сердце. Он улыбался, улыбался, спеша за нею следом, улыбался, найдя ее. Она забилась в угол дивана, спрятав лицо в горлышко кувшина, в котором прежде была вода — разливающаяся теперь по полу. Он молча промокнул лужу тряпкой. — Не смотрите на меня! — донеслось из глубин кувшина эхом. Он сел рядом с королевой и погладил ее поджатую ногу. — Мэм, даже заразись вы вдруг проказой, я не перестал бы на вас смотреть. Над фарфоровой ручкой показался глаз. — Лорд М, будь я прокаженной, я бы не подпустила вас к себе… — Я предпочел бы быть больным вместе с вами, чем здоровым без вас. Снова изрыгая в кувшин содержимое желудка, она задела пальцами ног его руку. Он отвел локоны с ее лба. Его отец — хорошо, муж его матери — состроил бы презрительную гримасу, если бы видел его сейчас. Изображать няньку!.. Ну-ну, фыркнул бы Пенистон Лэм: мальчишка всегда был мягким, что твое тесто. Но к чему смущать несчастную малютку-жену? И было время, когда Мельбурн думал, что первый виконт прав: Каро шарахалась от каждого его порыва утешить ее, помочь ей. Всякий раз, как он пытался придержать ее волосы или утереть ее лицо. И муж Эмили во время каждой ее беременности оставлял ее на попечение служанок. Но Эмили есть Эмили: она просила о помощи любимого брата, и он, пропуская парламентские сессии, приходил в ее дом и играл с племянниками и племянницами, чтобы те не вертелись у матери под дрожащими от слабости ногами. Виктория дотронулась до его руки, ткнулась виском в его ладонь, желая поцеловать — но ее вывернуло опять, еще сильнее. — Я думала, — судорожно выдохнула она между спазмами, — я думала, мужья убегают прочь, когда женам дурно… — Некоторые мужья так и делают. — Это ужасно, что я по-прежнему голодна? — Ужасно будет, если вы не сумеете позавтракать. Тосты и чай? Яйца? Я могу размягчить тосты, если так вам будет легче их есть. — Я очень люблю вас, лорд М. — Я очень-очень люблю вас, мэм. Он забрал и заколол ее локоны кверху, чтобы те не лезли в кувшин, и поцеловал ее пунцовую щеку. Когда он попытался встать, она вцепилась в его пальцы. — Нет, нет, — проскрипела она, — прошу вас, позвоните, пусть придет Скерретт. Я хочу, чтобы вы остались со мной. Пожалуйста? Знакомые злые голоса затрещали в ее голове. Дрина, это совсем не по-королевски. Пожалуйста! Пожалуйста? Ты разве забыла, что ты королева? Слабая ничтожная девчонка. Стыд и срам. Выпрямись и веди себя благопристойно. Безобразное зрелище. Она сунула лицо глубже в кувшин. Желудок выворачивало наизнанку. Она не будет слушать голоса. Они не могут ее ранить. Лорд М рядом. Он просто отошел позвонить в колокольчик. Вернувшись, он сел поближе. Его рука обвила ее спину, его ладонь легла ей на лоб, поддерживая ее. Она прильнула к его силе. Через порог переступил Дэш, посеменил к дивану и прыгнул Мельбурну на колени. Тот не прогнал его. — Не волнуйся, — прошептал он. — Хороший мальчик. Пес аккуратно сидел на коленях премьер-министра, глядя на королеву и трогая задранной передней лапкой воздух. Она подняла глаза — самую чуточку, чтобы увидеть своего питомца, чтобы дотянуться и почесать его грудку. Карие глаза лучились любовью. Скерретт вошла, не поднимая глаз. Она принесла тарелку с тостами, слабенький чай, яйца… Мистер Франкателли решил, что последние предназначались ей самой, потому что она самую чуточку солгала ему, что любит яйца, сваренные очень круто. Она помнила немало девушек, ждавших ребенка. Она помогала всем им как могла и повсюду чему-то да научилась. Ни одна из тех девушек на ее памяти никогда не сидела так, как сейчас сидела ее величество. Скерретт придвинула стол к главе британского правительства и к суверену Британии. Она разложила на столе еду, почтительно присела, пробормотала вежливый ответ на Мельбурново «Вы очень любезны» и приглушенное «Это Скерретт? Спасибо, Скерретт!» Виктории и поспешно удалилась. В коридоре камеристка огляделась. Вокруг никого не было. Совсем никого. Она закрыла за собой дверь и пустилась в пляс по толстому ковру. Она взмахивала руками и кружилась в умилении и восторге от увиденного. — Господь всемогущий, — молила Скерретт, и слова ее звучали в такт танцу, — если суждено мне когда-нибудь иметь мужа — быть может, это будет дерзкий парень с премиленькими усами — пусть он ведет себя так же, когда я буду ждать наше дитя. Господи, ни о чем больше не прошу. Пусть он ведет себя точно так же.