Заслужить прощение

Менее стыдно мне не становится ни через год, ни через два. Я успешно оканчиваю университет и тут же занимаю кресло в одном из офисов отца, пока мои однокурсники пытаются устроиться хоть куда-то. У меня есть все, что может пожелать человек двадцати двух лет: и машина, и квартира, и друзья, и секс — стоит только захотеть, но я не чувствую себя счастливым. Кто-то называет это пустыми страданиями, вызваными скукой и излишним пафосом и я даже в чем-то с этим согласен. Но Джереми так и остается моим личным крестом, который мне придется нести, похоже, всю жизнь. Иногда я представляю его. Какой он сейчас? Сделал ли он аборт? Где живет, с кем? Когда я покупал ему билет, он не раздумывая выбрал Глазго, а я, кажется, слышал от него об этом городе впервые. Мне почему-то становится некомфортно от мысли, что он оказался совсем один в незнакомом городе. Без образования, без связей, с неродившимся ребенком и этими деньгами — «на аборт»… Меня выворачивает от собственных мыслей. Они убивают меня. Еще через год я все-таки пытаюсь дозвониться до Джереми, но такого номера больше не существует. В порыве я даже пытаюсь найти его родню и опрашиваю всех ребят из университета, которые общались с ним, но это не дает ничего — лишь делает мне еще больнее. Я чувствую себя трусом и слабаком, и нет ничего более омерзительного, чем слышать от окружающих, которые ничего не знают о том, как я поступил с Джереми, теплые, но не правдивые слова в свой адрес. Отношения с кем-либо не клеятся. Я нравлюсь людям, я умею общаться с людьми — но никто не задерживается дольше двух недель. Меня не злит это. Я и сам бы не стал строить отношения с мрачноватым типом, зацикленным на ошибке прошлого и не замечающим более ничего хорошего вокруг себя. Проходят еще пять лет. Я шагаю по карьерной лестнице вверх, не думая останавливаться, и вскоре приближаюсь к самой верхушке, к отцу. Он хвалит меня и замечает, что это Джереми тянул меня вниз, тогда, когда я прогуливал пары и валил экзамены. Я только сцепляю зубы, согласно киваю и изображаю улыбку, не в силах признаться ни отцу, ни самому себе, что без Джереми мне попросту нечем заняться в жизни, кроме как разбирать отчеты и бумажки в сраном офисе. Мне кажется, что моя проблема в том, что я пытаюсь разглядеть моего бывшего в каждом новом партнере, но отделаться от этой навязчивой идеи я попросту не могу. Еще два года, кажется, все-таки идут мне на пользу. Отец оставляет свой пост мне, и я уже не чувствую себя подростком, целиком и полностью зависящим от мнения папеньки — я ощущаю себя взрослым мужчиной, наконец научившимся отвечать за свои поступки. Мне даже думается, что я достаточно расплатился за то, что сломал Джереми жизнь, и скоро и для меня настанет белая полоса, но, похоже, у высших сил на меня другие планы. И поэтому жизнь незамедлительно сбрасывает меня в бездну, из которой я только начал выбираться. Я даже не верю своим глазам, когда Джереми — а узнал бы я его, пожалуй, даже через тридцать лет — входит в мой кабинет. У меня мутнеет перед глазами и что-то переворачивается в желудке — если бы я не сидел, то точно бы отшатнулся к стене и прислонился. Мои коллеги начинают перешептываться, плавно переходя с того, зачем мы собрались, а именно сделки с другой компанией, на красивого омегу, выступающего представителем. Мне обсуждать уже нечего. Я и так прекрасно знаю, как красив этот человек не только в костюме и при галстуке, а даже… Джереми мягко ступает вперед, как всегда очаровывая меня плавностью походки, но не спешит садиться напротив, хотя его коллеги уже занимают предназначенные им места. Конечно же, он знал, кому принадлежит эта компания. Знал, с кем ему придется вести переговоры. Знал, и согласился на это. Джереми бросает на меня холодный взгляд кажущихся стальными в слабом свете из окна глаз и ухмыляется. Точно так же, как и тогда, десять лет назад, когда мы стояли у подъезда и я советовал ему избавиться от его ребенка. Нашего ребенка. Я не сомневаюсь, что он не просто узнал меня, но и специально пришел сюда, чтобы отомстить, чтобы сделать мне так же больно, как когда-то и я ему. И ему это удастся — у меня нет и сомнения. Наконец Джереми отодвигает стул и опускается напротив. Мне тяжело представить, что этот сильный, молодой мужчина, когда-то оставшись один на один со своими проблемами в незнакомом городе, не просто выжил, а поднялся так высоко. Я безгранично уважаю его и одновременно боюсь. Как и когда-то давно я вновь чувствую себя трусливым подонком, спасовавшим перед трудностями, и заранее стыжусь слов и оправданий, которые собираюсь ему сказать — или не скажу никогда. Он повзрослел, обросли светлой щетиной щеки, заострились скулы. Но такими же остались и движения, и жесты, и короткая стрижка, и, то что меня манит и одновременно пугает всегда — взгляд — холодный, острый, испытывающий. И я как никто другой знаю, что Джереми может быть и нежным, и наоборот, жадным до ласк и страстным, может распалить во мне желание даже не прикосновением, а прошептав что-нибудь на ухо, обжигая дыханием кожу… Меня опять мутит. Я вскидываю руку, чтобы взять у моего коллеги бумаги, и опрокидываю на стол картонный стаканчик с кофе. Остатки американо успевают растечься по стеклянной поверхности до того, как я судорожно подхватываю стакан. Мне гребаных тридцать, а я краснею как школьник и тут же украдкой поглядываю на Джереми, желая узнать реакцию. От чувства собственного превосходства в его глазах становится еще дерьмовее. Однако мне приходится взять себя в руки и, не обращая внимания на то, как уборщик спешно стирает разлитый кофе со стола, изобразить вежливую улыбку. — Добрый день, господа, — как можно более жизнерадостно начинаю я, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Я очень рад, что мы собрались здесь, чтобы обсудить… Я с трудом понимаю, что произношу сам, не говоря уже о том, чтобы анализировать ответы представителей другой компании. Джереми тоже произносит речь, и я все время неотрывно слежу за его губами, абсолютно не понимая ни слова. Я помню, как мы целовались, словно это было вчера. Он кусался и упрямился, впрочем, всего лишь для того, чтобы продемонстрировать свою власть надо мной, а я еще крепче прижимал его к себе и не собирался отпускать никуда на свете. И я оставлял засосы на его шее, и целовал каждый участок кожи, и ключицы, и плечи, и живот, и внутреннюю сторону бедра. А Джереми выгибался подо мной и плотнее сжимал губы, чтобы не застонать в голос, и тогда мне было абсолютно плевать на все: и на будущее, и на мнение моего отца… В перерыв я не тороплюсь выходить из кабинета, рассчитывая, что останусь один. Но и Джереми, похоже, не спешит идти с коллегами за кофе, а так и остается сидеть на месте, перебирая договора и что-то усердно там вычитывая. Мы остаёмся одни. Я поднимаюсь, прохожусь по комнате и замираю у панорамного окна, искренне жалея, что оно не открывается — покурить бы сейчас точно не помешало. — И давно ты вернулся в Лондон? — наконец сухо интересуюсь я. Выносить тишину уже просто нет сил. — Три года назад, — равнодушно отвечает он, все так же не отрывая взгляда от бумаг. — А до этого?.. — Год в Глазго, потом университет в Эдинбурге и работа в международной компании там же, в Шотландии, — все так же холодно произносит Джереми. — У тебя все хорошо? — не отстаю я. Каждое его слово, пусть и сказанное с усилием и без особого желания, кажется мне крайне ценным сейчас. — Что с твоим… ребенком? — Какое тебе дело до моих детей? Их вообще-то двое, близнецы, понимаешь, — только сейчас он поднимает на меня взгляд, полный укора и неприязни. — Мне интересно. И я действительно очень виню себя за то, что сделал. Но все-таки я же их отец, — уже тише проговариваю я. — У моих детей нет отца, — жестко отрезает Джереми. Я судорожно выдыхаю и хочу было ответить, но слова не лезут в голову, а Джереми, показывая, что разговор окончен, резко поднимается и выходит из комнаты, прихватив договоры с собой. Дверь с шумом захлопывается. Я прислоняюсь лбом к холодному стеклу и закрываю глаза.